Зарождение феодальных отношений и образование эстонской народности

В начале II тысячелетия после Рождества Христова происходит разложение общинно-племенных и зарождение феодальных отношений среди эстов. Этому способствовало как развитие экономического общения между племенами, так и торговые отношения эстов со славянами. Тогда же начался процесс формирования эстонской народности, а племенные связи ослабевали. Оживление торговли и необходимость постоянно защищаться от врагов способствовали объединению сельских общин в более крупные территориальные единицы, которые у эстов получили название кихелькондов. 3–5 кихелькондов в свою очередь образовывали мааконд — более крупную территориальную единицу.

В начале XIII в. земля современной Эстонии была разделена на 8 крупных маакондов: Уганди (его центр, крепость Отепя, упоминается в древних русских летописях под 1116 г.), Саккала, Вирумаа, Ярвамаа, Рявала, Харьюмаа, Ляэнемаа и Сааремаа — и 4 мелких в центральной части: Вайга, Мыху, Нурмекунд и Алемпойс.

Арабский географ Идриси (XII в.) писал об Эстонии своего времени как о целостном образовании, называя его Astlanda, составитель хроники Генрих Латвийский, рассказывая о событиях в отдельных маакондах, обозначает их население общим названием эсты, а материковую территорию как единое целое — «вся Эстония». Древние русские летописи именуют эстонцев и их страну общим названием чудь и Чудская земля, добавляя, если требуется указать более точно, еще наименование мааконда. В Эстонии начинает утверждаться относительное единство в области материальной и духовной культуры. Это особенно заметно в типе жилищ, строящихся укреплений и городищ, в схожем характере одежды, в украшениях, в фольклоре, в культе, в становлении общего языка. Начинается процесс консолидации отдельных эстонских племен в единую народность. Уже к концу I тысячелетия после Рождества Христова, как повествует Н. М. Карамзин, Эстония и Латвия, или древняя Ливония, имели «и собственных гражданских начальников, о коих, согласно преданиям, пишут, что они были вместе и судьи и палачи, то есть обвинив преступника, сами отсекали ему голову» ^[104].

В начале XIII в., как и у соседних народов, у древних эстов основой жизни было земледелие и животноводство. Хронист Генрих восхищается виденными им на севере Эстонии «плодородными обширными нивами» ^[105].

	Эстонская круговая керамика. XI–XII вв.

Распределение археологических памятников показывает, что начиная с XI в. в развитии земледелия в Прибалтике произошел заметный подъем и было распахано и засеяно много новых земельных площадей. Земледелие здесь по технике обработки почв и по составу высеваемых культур было весьма сходно с земледелием соседних русских земель — Пскова и Новгорода. Значительное место в хозяйстве древнего населения Прибалтики занимало бортничество. Кузнечное ремесло в Прибалтике не достигало такой степени развития, как в русских городах, где работали не только специалисты оружейники, но и особые «бронники», «замочники» и даже «гвоздичники» ^[106]. Уровень развития литейного и ювелирного искусства может служить весьма наглядным свидетельством того, что процесс социально-экономической дифференциации населения у народов Прибалтики не зашел так далеко и не принял столь резких форм, как у их славянских и скандинавских соседей. Представители местной власти, очевидно, еще не были настолько богаты и не носили в таком количестве дорогих, изящных нарядов, чтобы на основании их потребности успело возникнуть ювелирное искусство. В XI в. в Эстонии распространилась круговая керамика, заимствованная из соседней Руси.

В начале XIII в. в Прибалтике не было городов, но во многих местах существовали торги и в известные традиционные сроки устраивались ярмарки. Каждый сколько-нибудь крупный торг был защищен особым укреплением, и, как правило, вблизи него, обычно у подножия крепости или за валом, располагалось поселение — посад. Почти все ранние города развились на месте таких посадов.

Для определения уровня развития прибалтийского общества большой интерес представляют статьи древнейших правовых кодексов эстонского народа, содержащих нормы вещного и наследственного права. В настоящее время известны, в частности, сборники ливско-эстонского права и права эстонцев Сааре-Ляэнеского епископства^[107].

Исследования последних десятилетий показали, что в период, предшествовавший германо-католической агрессии, у народа Эстонии существовало устойчивое земледелие, которое могло иметь место в условиях только соседской общины. Основная масса крестьян являлась собственниками участков пахотной земли^[108].

Статьи правовых сборников содержат сведения о том, что к началу немецкого завоевания у народов Латвии и Эстонии существовало развитое право частной собственности малой семьи как на движимое, так и на недвижимое имущество. В статьях определялись высокие штрафы (вплоть до смертной казни) за кражу ценного имущества, право на заклад, условия ведения совместной торговли, размеры и местоположение полей, находившихся во владении семьи.

В рассматриваемый период в Прибалтике в основном, видимо, уже установился майоратный порядок наследования, господствовавший здесь и позже: земельный надел переходил, как правило, целиком к старшему сыну. Очень распространенными были хозяйства, располагавшиеся особняком от деревни с пашнями, не входившими в общинные. У эстонцев они назывались мызами (mois), а их владельцы — мызниками (mosnik). Слово «mois» весьма древнего происхождения, так как в том же значении имеется и в финском языке (moisio). Названия «мыза» и «мызник» были восприняты и частью латгалов (muiza, muiznieks).

Переход пахотной земли в личную собственность существенно усилил процесс имущественной и социальной дифференциации населения. Стали возникать крупные земельные владения, состоявшие в первую очередь из хозяйств, располагавшихся отдельно от деревень. Их владельцы сосредоточивали в своих руках земли больше, чем другие, и постепенно обособлялись от общины; и тогда мызами стали называть по преимуществу крупные хозяйства. Многие владельцы таких хозяйств сумели постепенно превратить свой земельный участок в более или менее неограниченный аллод^[109] и использовали кроме труда собственной семьи еще и труд рабов, что засвидетельствовано в источниках уже в X в. ^[110] В 1238 г. папа Григорий IX, направив в Прибалтику легата Вильгельма Моденского, указал ему в письме на необходимость облегчить участь рабов и других подневольных людей^[111]. В хрониках, помимо множества мелких «старейшин» и «лучших людей», засвидетельствовано существование у всех народностей Прибалтики целого ряда представителей крупной землевладельческой знати, которые назывались «местными старейшинами» (senior terrae), «старейшинами округов» (senior provinciae) ^[112], «старейшинами и вождями» (senior et princeps) ^[113] и даже «князьями» (rex) ^[114].

В XII–XIII вв. социально-экономические условия в восточнобалтийских и ближайших соседних восточнославянских землях мало чем отличались друг от друга. «На территории между Прибалтикой и Верхним Днепром славянское население жило чересполосно с балтским» ^[115]. Таким образом, экономическая, этническая, социальная и политическая обстановка, сложившаяся в крае, была исключительно благоприятной для установления теснейших контактов между населением этой части Прибалтики и соседних русских земель. Но, как считают Х. Моора и Х. Лиги, «немецко-датские завоевания в начале XIII в. прервали естественный ход развития общества, и дальнейшее формирование феодализма пошло здесь особым, неорганическим путем» ^[116].