Рожков Владимир, прот. Записки священника (продолжение)

Глава 9

Христианская кончина. Туркестан

За высокой стеной, ограждающей храм св. Николая в г[ороде] Туркестане, нашла свой последний приют Мина Яновна Граудинь. Я познакомился с ней в свой первый приезд в г[ород] Туркестан в декабре 1960 года. Ей в то время было 77 лет. Низенького роста, худощавая, одетая в теплое платье и черный платочек, говорившая с резким немецким акцентом, допускавшая неправильное построение русских фраз. Она посещала каждое богослужение. В остальное время усердно помогала в хозяйственных хлопотах в доме о[тца] Павла. В нем бывало много посетителей, и их всегда стремились не только приветить, но и обязательно накормить простым, но сытным обедом. Ежедневно готовились кастрюли разных блюд. Мина с вечера начищала картофель, лук, морковь, заливала горох, заправляла керосинки, приносила воду. Закончив хлопотать, садилась читать. Ежедневно прочитывала акафист Святой Троице. Иногда — чудотворной иконе Божией Матери «Нечаянная Радость», или же «Жития святых». Часто у нее в руках был небольшой, изящный томик религиозных стихов немецких поэтов на немецком языке. Она была латышкой и знала немецкий язык... Спала, где придется: в крестильне, у просфорни, или в каком-либо пустом помещении. За обеденным столом обслуживала обедающих. Сама кушала после. После трапезы убирала и мыла посуду. Не забывала накормить дворовую собаку Тарзана и кошек... Вся ее сознательная жизнь прошла в труде. До Октябрьской революции служила бонной (немкой-воспитательницей) в богатых домах. Когда разбежались ее хозяева, то она стала преподавательницей немецкого языка. Но наступили годы необоснованных массовых репрессий и ее сослали на Ачинский рудник близ города Кентау. Работала в детдоме и школе. Затем переехала в город Туркестан и здесь более 10 лет жила на Мясокомбинате у одних знакомых.

В 1947–1948 гг. при настоятеле Никольского храма игумене Феодосии перешла из лютеранства в православие. Часто посещала храм и жила здесь по неделе и более. Отец Павел, принявший настоятельство после смерти о[тца] Феодосия, видя ее большую любовь к храму, предложил ей остаться при нем. Она охотно согласилась, перешла, поселилась и сказала, что никуда она отсюда не уйдет, здесь и умрет. Пенсии она не получала: не могла собрать нужных справок о труд[овом] стаже, но ей собес выдавал ежемесячное пособие в размере 10 рублей. Эти деньги она тратила на свечи, просфоры и помощь несчастным нуждающимся, окружавшим ее постоянно. Им же она раздавала даренные ей вещи: платочки, чулки и разную одежду. Отец Павел часто прибаливал, и Мина проявляла постоянную заботу о своевременном приеме лекарств. К нему она относилась с особым уважением и любовью, видя в нем доброго, неленостного пастыря стада Христова. Когда я приезжал, Мина с особым вниманием слушала наши с о[тцом] Павлом разговоры. Старалась почерпнуть в них какое-либо назидание. Она вместе с другими послушала мою книжку стихов «В храме» и 5 глав «Записок священника». Ко мне она относилась также с уважением и симпатией. Я отвечал ей тем же, но не выделял ее из множества духовно настроенных прихожанок, встречающихся мне на приходах.

Но жизнь Мины в ограде была сопряжена со многими печалями и скорбями. Подавляющее большинство живущих в ограде к ней относилось пренебрежительно, насмешливо и враждебно. И не скрывало перед ней этих чувств. Ей приходилось ночевать в сенях, перед запертой, не открываемой дверью в квартиру, часто выслушивать прямую брань или же скрытые ядовитые насмешки. Мина отвечала дружелюбием к обидчикам, крестообразно складывая руки на груди, низко кланяясь твердила: «Я не обижаюсь, не сержусь, Бог их простит».

В октябре 1962 г[ода] здание Никольского храма и все постройки на усадьбе должны были быть переданы примыкающему по соседству техникуму. Взамен горсовет предоставил религиозной общине жилой дом, состоящий из двух квартир, и разрешил переоборудовать его под молитвенный дом. Он находился на той же улице, через квартал. Отец Павел попросил меня приехать и помочь им в перестройке дома и оборудовании его под храм. 22 ноября 1962 года я отправился в г[ород] Туркестан в четвертый раз. Застал всех в добром здоровье. Мина Яновна по-прежнему хлопотала, помогая матушке. Дорогой я сильно заболел и Мина с немецкой пунктуальностью утром и вечером стала поить о[тца] Павла и меня домашней настойкой из алое, красного перца и березовых почек.

Приехав, я с головой ушел в организацию и руководство постройкой нового молитвенного дома. Стены уже нарастили, кровлю сделали, приступили к настилке полов. 1 декабря комиссия с участием председателя горсовета, горкомхоза и техникума потребовали от старосты как председателя церковного совета перехода в новое помещение и освобождение старого в трехдневный срок. Староста просил дней восемь. На этом как бы и примирились. Для меня было ясно, что дальнейшая затяжка[a] может вызвать неожиданные плохие результаты. Я и староста были за быстрейший переход, но о[тец] Павел, хотел, чтобы 19 декабря, день престольного праздника, отслужить в старом помещении. Но 4 декабря на Введение во храм Пресвятой Богородицы, объявил с амвона прихожанам о начале разборке иконостаса, колокольни и переносе части икон в новое помещение. Предполагалось, что 8 декабря о[тец] Павел и матушка устроят поминальный обед по погибшем на фронте Отечественной войны сыне, а 10 декабря на праздник иконы «Знамения Божией Матери» отслужим последнюю литургию в старом здании, начнем усиленно заканчивать оборудование нового, чтобы обеспечить его освящение 16 декабря. О дате освящения было сообщено архиепископу Иосифу[1] и благочинному о. Николаю Ширяеву.

5 декабря вечером я занимался в комнате о[тца] Павла. Предстояло решить вопрос с устройством центральной части иконостаса. Она не приходилась в новом здании по высоте. В соседней комнате сидела Мина Яновна и читала книгу «Жития святых». В доме была полная тишина. Вдруг Мина вошла в мою комнату и сказала: «Отец Владимир! А как много сходного в жизни св. Николая и святителя Амвросия Медиоланского».— «Да»,— полувопросительно, полуутвердительно ответил я, забывший житие св. Амвросия. Мина попыталась мне рассказать об этих сходствах при младенчестве и избрании во епископа, но видя мое невнимание к ее словам смущенно умолкла. В руках ее была тетрадочка с переводом стихов с немецкого. Как я теперь жалею, что просто и душевно не поговорил с Миной в тот вечер.

6 декабря приехала из г[орода] Кентау Наташа, перебиравшаяся на постоянное жительство к сыну, работающему на целине. Матушка попросила ее помочь в приготовлении поминального обеда к субботе 8 декабря. Мина также пыталась помочь, но ей слегка нездоровилось, и ничего у нее не клеилось. В этот же день после обеда я взглянул на лицо Мины, сидевшей против меня, и поразился: на нем был ясный отпечаток ухода «в страну далече», но никому не сказал об увиденном. Но оказалось, что смерть, в лице Мины увидел не я один. Вместе с нами обедали Миша и Иван Николаевич, устанавливающие иконостас в новом храме. Впоследствии Иван Николаевич сказал, что он по лицу Мины прочел о ее близкой кончине. Мина попросила о[тца] Павла поисповедовать и причастить ее в субботу. Она самостоятельно пришла к литургии и причастилась. К вечеру стала слабеть, но пыталась двигаться, чтобы пойти ко всенощной. С утра она еще сказала Наташе, спрашивающей ее, что с ней: «Наташа! Я скоро умру. Обманывать меня не надо. Я уже приготовилась. Ты задержись здесь, поможешь матушке. Не забудь кормить Тарзана: в одну мисочку наливай жидкое, а в другую клади корочки. В чулане лежат очистки от лука, отдай Дусе: она ими кур кормит». Наташа рассказала об этих словах Мины, но большинство не поверило в возможность близкой конины. Ко всенощной Мина сама дойти не могла, попросила помочь ей. Поддерживая под руки, ее привели и посадили на лавку. Всенощную она прослужила сидя.

Наступило 9 декабря, воскресение. Двигаться она уже не могла, но со слезами упросила людей на руках отнести ее в храм к обедне. Принесли, посадили на лавку, но она скатилась на пол и уже лежа слушала службу и молилась. Пришла женщина и передала ей 10 рублей полученного пособия. Мина попросила купить 3 свечки и поставить, а затем еще 3. Оставшиеся 8 рублей 20 коп[еек] положила ей в карман. После обедни, также на руках, отнесли ее и положили уже на кровать в просфорне. Было ясно для всех, что приходят ее последние часы.

10 декабря празднуется чудотворная икона «Знамения Божией Матери». Мы решили всенощную служить соборне. Как младший, службу начинал я. Перед полиелеем о[тец] Павел ушел крестить и не вернулся. К концу службы опустела церковь. Я недоумевал. Закончив службу и идя домой, я увидел, что комната, где лежала Мина, и сени заполнены народом. Зашел. Отец Павел, облаченный в епитрахиль, читал отходную. Мина с открытыми глазами лежала на кровати и внимательно вслушивалась в каждое слово. На груди были сложены крестом руки. В левой держала зажженную свечку, а в правой — маленький деревянный крест и им крестообразно осеняла себя. Из горла вырывались хрипы. Грудь бурно вздымалась. Комната была забита народом. У большинства на глазах были слезы. К концу канона Мина стала просить давать ей освященную воду не из чашки, а прямо из чайника, ибо вздрагивающий подбородок расплескивал воду из чашки.

Закончив каноны, о. Павел подошел и, наклоняясь над Миной, сказал: «Мина, я исполнил все, что ты просила. Как тебе тяжело? Что у тебя болит? Ты слышишь меня?» — «Ничего у меня не болит. Мне хорошо. Господь уже принял мою душу»,— ясно и громко ответила Мина. Все были поражены ее ответом. Стали прощаться. Первым подошел о[тец] Павел. Горько плача, обнял ее голову и покрыл лицо поцелуями. Затем подошел я, поцеловал ее в лоб и благословил. Каждый день она утром к нам приходила за благословением и просила ее благословить уходя ко сну. За мной подошла плачущая матушка, Дарья Феодоровна и все присутствующие. Мина уже заплетающимся языком отвечала: «Бог простит».

Отец Павел ушел. Я остался, желая присутствовать при последнем вздохе Мины. Трудно приходит человек в мир рождаясь и с трудом уходит из мира умирая. Хрипы в груди усилились, глаза стали закрываться, правая рука бессильно падала на полдороги при осенении крестом. Я стоял в изголовье кровати и тайно молился. Просил Господа Бога дать быструю и безболезненную кончину. Своих слов не хватало для молитвы. Тогда я подошел к иконам, взял лежащий требник и стал тайно читать отходную. Сзади слышались вопросы: «Мина Яновна! Тебе тяжело? Трудно?» — «Нет мне хорошо! Только вот руки и ноги тяжелыми стали»,— отвечала она уже немеющим языком. На руках появились багровые пятна. Кровь останавливалась. Хрипы стали перемещаться ближе к горлу. Грудь вздымалась менее бурно. Я вышел. Матушка, Дарья Феодоровна и другие остались.

Через час о. Павел и я вернулись. Мина была в полном сознании, но слабела с каждой минутой. Руки не поднимались, находясь в скрещенном положении. Глаза полузакрылись и помутились. Вопросы слышала, но отвечала лишь кивком головы. Отец Павел облачился и вторично начал читать канон на исход души. Дарья Феодоровна с народом пела ирмосы. Закончив канон о[тец] Павел с народом запел: «Господи, услыши молитву мою и вопль мой к Тебе да приидет... Не отврати лица Твоего от мене в оньже аще день скорблю... Приклони ухо Твое ко мне в оньже аще день призову Тя, скоро услыши молитву мою». По лицам поющих текли ручьи слез. На побледневшем лице Мины стала застывать светлая улыбка покоя, умиротворения. Лишь изредка вздрагивал подбородок. Жизнь еще теплилась.

Вновь всем народом запели: «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко, по глаголу Твоему с миром». На этом слове, как будто кто-то невидимый оборвал наше пение. Последний раз вздрогнул подбородок у Мины. Наступила удивительная тишина и все поняли, что человеческая жизнь закончилась. Было 11 часов 40 мин[ут] ночи. Отец Павел отвернулся, подошел к иконам и дал возглас к началу литии по усопшей рабе Божией, новопреставленной девице Мине. Полились трогающие сердце верующего слова и звуки: «Со духи праведных скончавшихся, душу рабы Твоея, Спасе, упокой, сохраняя ю во блаженной жизни, яже у Тебе, Человеколюбче.

Мы вышли, а женщины стали одевать Мину в последний путь. Было решено до утра ее положить в крестильной, в которой часто в будние дни совершалось богослужение. В час ночи мы пришли в крестильную. На помосте, покрытом простыней, лежала одетая Мина. На ней было сшитое самой платье-халатик из подаренной ей о[тцом] Павлом старой рясы. Голову облегал белый платочек и подвенечный венок как награда за девственность. До пояса прикрывал белый коленкоровый саван, привезенный из Почаевской лавры. Лицо спокойное, спокойное. Начали служить великую панихиду.

Утром 10 декабря к литургии тело Мины перенесли в храм. Со всех четырех сторон поставили подсвечники. Множество свечей горело на них во время литургии и последовавшей панихиды. Весть о смерти Мины распространилась по городу. В течение всего дня приходили люди прощаться с Миной и приносили всевозможные продукты на поминальный обед. К вечеру из Арыси приехал о[тец] Михаил с матушкой. Они хорошо знали Мину и любили ее. Она так помогала им и делом, и советом, когда он служил в Туркестане дьяконом.

Отец Павел, как духовник Мины, знал больше чем мы. Ему хотелось, чтобы заупокойная литургия и чин отпевания совершались соборне — тремя священниками и чтобы каждый из них сказал о Мине надгробное слово. Отец Михаил не смог принять участие в литургии и вышел только на отпевание. По предложению о[тца] Павла я должен был говорить слово на литургии после задостойника, а он после Евангелия на отпевании.

Еще 5 декабря иконостас разобрали и перенесли в новый молитвенный дом. Престол стоял на виду у всех, и богослужение совершалось как на св[ятую] Пасху, при открытых царских вратах. К литургии пришло много людей. Все подсвечники были установлены свечами. Пели оба хора. После запричастного стиха я вышел для произнесения слова. В нем я сказал следующее: «Вчера был день прославления чудотворной иконы Божией Матери – “Знамения”. И в этот день совершается событие, которое мы должны рассматривать как знамение Божьего благоволения ко всем нам. Умерла Мина Яновна. Была она бедной, безродной и часто поносимой. А сейчас — посмотрите на ее одеяние — лежит богатая и даже украшенная веночком, как невеста. Посмотрите сколько людей в храме и все они оказались родственниками Мины по духу. Пришли дать последнее целование и проводить к месту вечного упокоения. Послушайте, как умерла Мина (я подробно рассказал о ее последних часах). Видите, что часто поносимая в жизни, прославляется Господом блаженной кончиной. Такая смерть — награда за ее многотрудный молитвенный подвиг, исполнение ее просьб Господом. Она всегда находилась в тайной молитве. Послушайте, что она писала год тому назад (я прочел почти весь перевод Мины). Она написала: “Дай нам веселость веры во время смерти, открой нам, покажи нам славу Иисусову”, и присутствовавшие видели, как безболезненно, радостно она отходила и слышали ее слова: “Господь принял мою душу”. Она просила, чтобы Дух Святой дал “апостольскую сильную непреклонность свидетельства” и теперь она своей смертью проповедует истинность наших христианских упований о безболезненной, непостыдной, мирной кончине».

Закончилась литургия. Три священника и дьякон оделись в черное облачение и вышли на отпевание. Оно совершалось без каких-либо пропусков. Начали читать 17 кафизму, а оба хора, соединившись, пели. Народ стоял с зажженными свечами. После Евангелия выступил о[тец] Павел. Он сказал: «В лице Мины мы потеряли великую молитвеницу, миротворца, сострадателя. Вы знаете, что когда ей давали что-либо, то она одной рукой принимала, а другой тотчас же раздавала нуждающимся. Всегда всех призывала к миру. Господь открыл ей час кончины. В пятницу днем я зашел в храм и увидел, что у подножия Распятия в рыданиях склонилась Мина. Я не стал прерывать ее молитвы и незаметно вышел. В субботу она исповедывалась. Своими слезами омыла пол. Она сказала мне: “После причастия положите меня на носилки для покойников”. Отец Владимир рассказал вам, как она умирала. Кто бы из нас не пожелал так умереть? Я прошу всех: запишите ее имя в свои поминания, молитесь о ней, а она, находясь пред Престолом Всевышнего, будет молиться о нас».

После отпетия гроб с ее телом обнесли вокруг храма, который она так любила и из которого не хотела уходить, и проводили на кладбище. Начался чин прощания. Стихиры пелись по несколько раз. По окончании отпетия гроб обнесли вокруг храма под пение канона «Волною морскою» и погребальная процессия двинулась к кладбищу. Впереди несли простой, некрашеный крест из двух круглых перекладин толщиной в руку. Еще при жизни Мина заказала сделать его из дерева, которое сама и вырастила, живя на Мясокомбинате. Поминальные столы двумя рядами поставили прямо в храме. На обед подавались постные щи, постный плов, компот, чай, всевозможные пироги и булочки. Трижды заполнялись столы поминальщицами. Слышались разговоры: «Удивительно, как похоронили Мину Яновну... Никого так не хоронили в Туркестане. Когда умер настоятель о[тец] Феодосий, то его отпевал один батюшка, а Мину — трое... Когда умирала, и то при постели стояли двое — о[тец] Павел и о[тец] Владимир. А кому устраивали обед прямо в церкви? Третий раз столы заполняются».— «Так, видно, заслужила она у Господа»,— отвечали многие.

Через день после похорон ко мне подошла певчая правого хора Евдокия Жувачина. «Отец Владимир, мы никогда не забудем Вас за Ваши к нам назидания. Когда хоронили Мину Яновну, Вы прочитали ее стих. Вы не дадите мне его списать?» — «А Вы что любите стихи? — спросил я, удивленный и обрадованный тем, что перевод Мины оказался приятным слушателям и даже заинтересовал их.— Я с удовольствием дам его и вечером принесу». После Мины Яновны осталась папка с ее тетрадями и письмами. Я взял их и стал внимательно просматривать. Они меня заинтересовали, давая четкую характеристику покойницы. Если книги личной библиотеки характеризуют ее владельца, то тем более собственные записи. Прежде всего попалась тетрадь под названием «Цветник духовный». Содержание ее показывает и второе название, написанное в скобках: назидательные мысли и добрые советы, выбранные из творений мужей мудрых и святых. Две тетради были заполнены переписанными стихами. В одной 9 стихотворений на темы Нового Завета, а в другой — 19 на библейские мотивы. В следующей переписано подробное Житие св. Николая и множество текстов из Библии, небольшая выдержка из «Аскетических опытов» епископа Игнатия. Пятая тетрадь носила название «Дела Божии и чудеса». В ней было записано несколько случаев предсказанной смерти.

Девятый день пришелся на день памяти св. вмч. Варвары — 17 декабря. Служба совершалась уже в новом молитвенном доме. От обильно принесенных продуктов осталась мука. Стряпухи снова напекли множество пирожков и булочек. Ими обделили всех, кто присутствовал на литургии и панихиде о новопреставленной рабе Божией Мине.

Господь Бог судил мне быть свидетелем смерти Мины. Мне достался на память томик стихов на немецком языке. Судя по переведенному Миной стихотворению, я знаю, как прекрасны эти стихи!

Январь—февраль 1963 г., г. Оренбург.

Глава 10

Кто же они?

1960 год явился годом наиболее массового отречения священнослужителей Русской Православной Церкви (равно и других вероисповеданий) от веры в Бога и сана.

Как общее правило, у всех бывших служителей от момента отказа, вне зависимости от образования и возраста, внезапно появились, ранее, видимо, скрывавшиеся, исключительные литературные способности. Каждый из них написал и смог поместить в местных или центральных газетах большое письмо-исповедь, а некоторые из наиболее одаренных написали брошюры. В своих печатных выступлениях, как они уверяют, с полной искренностью и правдивостью рассказали о своей биографии, о том, как они попали в тенета религиозного дурмана, как осознали свои заблуждения и как пришли к единственно правильному выводу — немедленно порвать с религией и Церковью. Брошюрам они дали исключительно выразительные заглавия: «Не хочу обманывать» (Багмут), «Мой путь к истине» (Грахов), «Исповедь бывшего священника» (Паллецкий), «Путь к духовной свободе» (Осипов), «Перед судом совести» (Бородин), «Счастье — в честном труде» (Огурцов) и множество подобных.

Илья Бородин является первым и до сих пор единственным отреченцем из всего состава духовенства Оренбургской епархии. Теперь он живет в г[ороде] Оренбурге, числится рабочим завода «Автозапчасть». Ему дали сперва коммунальную квартиру, а сейчас отдельную секцию в новом доме. Состоит членом общества «Знание», активно выступает в клубах, школах, садах, парках по всем населенным пунктам области с одной единственной лекцией: «Почему я снял с себя сан священника». Его выступления всегда связаны с выливанием ушатов всяких небылиц на подавляющую часть своих прежних сослужителей. Он не обходит вниманием и епископат. Часто ему кричат из рядов слушателей: «Лучше, Илюшка, расскажи о себе, что ты выделывал, когда был попом?» В такие моменты он обычно «закругляется» и поспешно покидает аудиторию.

В феврале 1963 года Оренбургское книжное издательство выпустило брошюру И. П. Бородина «Перед судом совести». Редакционная аппарация сообщает, что «Автор этой брошюры бывший священник. Он рассказывает, как попал в поповские тенета и сделался активным служителем церкви. Однако, в душе молодого человека постепенно созрел внутренний протест против всего того, чему он служил. Его совесть больше не позволяла ему находиться там, где под внешним покровом таинственности царит мрачная атмосфера обмана, лицемерия и стяжательства. Автор рассказывает, как порвал с эти миром, сложил с себя сан священника и обрел новую жизнь».

Как мы уже читали, все эти вопросы И. Бородин осветил в своем отказе в газету в 1960 г[оду], а посему было естественно ожидать, что в последней брошюре он будет только дополнять ранее сказанное, но не противоречить ему. Получилось же, что, как будто, И. Бородин забыл, что он когда-то сказал, забыл свое прошлое и настоящее. Прежде всего И. Бородин забыл, когда у него умер отец и он стал сиротой. Ранее он сообщал, что «отец умер, когда мне было 3 года», то есть в 1932 году, а теперь оказалось, что «отец ушел на фронт на другой же день после нападения немецко-фашистских захватчиков на нашу родину. Через несколько месяцев мы получили извещение о его гибели», т. е. в 1941 году. И. Бородин забывает, что в январе 1948 года Оренбургской епархией управлял архиепископ Мануил[2], а не епископ Борис[3], прибывший после Мануила,— выбывшего в сентябре 1948 года. Он сообщает, что «сначала был рядовым священником, а затем настоятелем церквей в Медногорске, Орске и Бугуруслане». Непонятно, зачем нужна ему эта ложь? Он никогда не был настоятелем ни в Орске, ни в Бугуруслане. Вспоминая об епископе Борисе, И. Бородин пишет так: «Например, епископ Борис (теперь уже архиепископ)». А Борис не архиепископ, а митрополит!

И. Бородин призывает бывших товарищей по семинарии бросить колебания и смелее порывать с Церковью, отказываться. Свой призыв обращает к Константину Мокшанцеву, хотя знает, что тот давно уже не служит в церкви. Чем же объясняется такой разнобой? Исключительно только тем, что сам. И. Бородин не написал для брошюры «Перед судом совести» ни одной страницы. Она представляет из себя (о чем и сообщается на заглавном листе) «литературную запись И. Ф. Зубрицкого и Н. И. Мячина». Эти два автора, получив принципиальное согласие на авторство И. Бородина, стали его изображать в самом лучшем последнем виде, как бы вторым А. А. Осиповым. Поэтому они вкладывают в уста И. Бородина такие слова: «После окончания семинарии я имел достаточно времени, чтобы в спокойной обстановке наедине с собой поразмыслить над христианским вероучением и Священном писании. И чем больше я размышлял, тем яснее становилось, что нельзя верить тому, с чем не согласен разум. При внимательном, вдумчивом чтении Библия оказывается книгой, полной вопиющих нелепиц и противоречий». Далее на пяти листах излагается перепечатка критики христианства, взятая из разных атеистических книг. Затем следует вывод: «И мне стало окончательно ясно, что верить можно только науке, которая стремится к подлинной правде, а не к религии, которая основана на мифах, вымыслах. К такому выводу пришел я в результате длительных, порой мучительных раздумий, в результате сопоставления религиозных книг, учения Церкви с данными современного естествознания, с поразительными по силе и глубине логики философскими основами марксистско-ленинской науки... Придя к такому выводу, я должен был решить и вопрос о своем священном сане, об отречении от Церкви, об отношении к ней. Будучи на приходе, я убедился, что роль священника не только вредна, ибо она сводится к затемнению сознания, но и унизительна для него самого. Миссия священника ныне — это миссия шута, призванного развлекать людей с отсталыми взглядами... Даже верующие смотрят на своего пастыря, как на развлекающего их шута...

Решение порвать с Церковью и сложить с себя сан священника созрело во мне не в один день, а подготовлялось в течение ряда лет, как уже говорилось, в результате длительных и подчас тяжелых раздумий. Однако, лгать перед верующими я не мог и последние года три совсем не выступал с проповедями, так как не хотел проповедовать то, в чем сам сомневался... Должен признаться, что только сложив с себя сан священника, я впервые за много лет начал спокойно спать, так как совесть моя стала чиста перед людьми и перед самим собой. Только теперь я по настоящему познал радость жизни».

При желании И. Бородин мог бы помочь своим литературным помощникам избежать очевидных «ляпсусов», но для этого, повторяю, нужно было внимательно прочитать предлагаемый текст. Тогда бы они не написали, что «жили мы в Оренбурге около Никольского собора, но ни отец, ни мать не ходили туда». Собор в то время был складом областного архива. Тогда бы «не болтался на животе соседнего священника бронзовая побрякушка — крест», ибо Бородин знает, что священнические кресты всегда делались только из серебра. Эти помощники, горя желанием, но не обладая знанием среды, заставили И. Бородина заявить, [что] «под сутаной священника скрывается морально разложившийся человек», а он хорошо знает и помнит, что и сам и другие православные священники носили рясы, а сутана — это одежда ксендзов, католических священников. Благодаря такой несработанности автора с его литературными помощниками с выпущенной брошюрой получилось по русской пословице: «В бочку меда постоянно подкладывается ложка дегтя».

Если, действительно, по настоящей совести рассказать биографию И. П. Бородина, то она будет совершенно иной. Отпадет версия улавливания церковниками «в религиозные сети недостаточно грамотных, слабых духом людей, неопытных юнцов». На первый план встанут исторические условия нашего времени. Они привели И. Бородина к Церкви и сану, и они же увели его от Церкви и сана. Они преломились в брошюре таким признанием И. Бородина: «А между тем последние три года учебы в школе я вел замкнутый образ жизни. Пропускал занятия без уважительных причин, плохо готовился к урокам, отказывался от общественных нагрузок. В общем я решил готовить себя к другой “загробной” жизни».

Это были 1945–1947 годы. Годы поразившего весь мир религиозного подъема в СССР, организационного оформления Русской Православной Церкви. В феврале 1945 года в Москве состоялся Поместный Собор Русской Православной Церкви с участием многих восточных патриархов. На нем было произведено избрание Святейшего Алексия Патриархом Московским и всея Руси принято положение о приходах и настоятелях. В феврале того же года в Оренбург приехал назначенный управляющим Оренбургской епархией архиепископ Мануил. Никольский собор был отдан общине верующих, но служба совершалась еще в притворе. Из основного помещения вывозился хранившийся архив. К Пасхе все помещение было освобождено. Конечно, оно требовало большого ремонта, но все же службу начали совершать в нем. К Страстной неделе был соорганизован хор. По епархии стали открываться новые молитвенные дома. Из заключения приезжали освобождаемые священнослужители. Начали совершаться посвящения и вновь вступающих на путь пастырского служения.

1946 год. К св[ятой] Пасхе начинается служба в Троице-Сергиевой лавре. В Львове совершается чин воссоединения греко-католиков (униатов) с Русской Православной Церковью. Осенью открываются Ленинградские академия и семинария. Митрополиты Григорий[4] и Николай[5] совершают поездки за границу для установления связей с братскими церквами. Святейший Алексий награждается орденом Трудового Красного Знамени, множество духовенства — медалями за доблестный труд во время Отечественной войны. 1947 год. К Московской патриархии присоединяются греко-кафолические церкви Северной Америки. Святейший Алексий совершает поездку в Румынию. В Киеве открывается духовная семинария.

В Оренбургской епархии, как в других, забурлила церковная жизнь. Нашлись иконописцы, резчики. Приступили к росписи храмов и сооружению иконостасов. Верующий народ начал приносить и жертвовать в храмы сохраненную утварь, Евангелия, иконы, богослужебные книги. По просьбе верующих духовенство стало ходить по домам их на праздники Рождества Христова, Крещения и св[ятой] Пасхи. На Крещение всюду совершались крестные ходы на реки, водные источники при тысячных стечениях народа. А в 1947 г[оду] после св[ятой] Пасхи было совершено хождение из г[орода] Оренбурга в с[ело] Табынское Баш[кирской] ССР с иконой Табынской Божией Матери[6]. Икону частично везли на повозке, а в большинстве несли на руках. Жители населенных пунктов, через которые проносили икону, выходили на встречу за многие километры и провожали ее в соседнее село. По улицам расстилали ковры, холсты, близ домов ставили столы с хлебом и солью для совершения молебнов. Часто жители сел, лежавших в стороне, приходили и усиленно просили о посещении и их. Буквально поражали и потрясали переполненность храмов, количество исповедников, причастников, крестин и других треб. Картины необычайного религиозного подъема среди советских людей, считавшихся как бы неверующими, невольно вызывали глубочайшие чувства радости, умиления, восторга.

Мощной религиозной волной был подхвачен и Илья Бородин, стал постоянным посетителем храма. Во время богослужений вставал в правый хор, стремясь научиться петь. В 1947 году в составе группы молодых людей он идет в Москву для поступления в духовную семинарию, но ввиду слабых знаний по конкурсу не проходит. Вернулся в г[ород] Оренбург, где-то принял тайный постриг в монашество под именем Германа, стал послушником архиепископа Мануила. В 1949 году епископ Борис направляет его в открывшуюся Саратовскую духовную семинарию. В ней полностью проявляется неуравновешенность натуры И. Бородина. Вместо учебы он предался различным «подвигам». Спит просто на поленьях дров, под голову также кладет поленья. Ночью встает и читает акафисты, предварительно поставив на дверях и окнах кресты мелом. В итоге в классах можно был видеть такие сценки: Бородин! К доске, отвечайте!.. Вы же ничего не знаете... Почему не подготовились? — Я ночью молился. Читал акафисты,— лепечет Бородин. — Ну вот за то, что вы ночью читали акафисты, а не готовились, я ставлю вам двойку.

Ректор семинарии сделал И. Бородину замечание за его «дровяные подвиги». На святках студенты разъехались, он остался. В первую же ночь он взял пять матрацев, постлал на свою кровать и стал спать на ней.— Что вы это делаете? — вновь спросил его ректор.— Учусь послушанию. Вы же сказали, что не нужно спать на жестком.— последовал ответ Ильи... —Илья, что это ты блажишь, прикидываешься дурачком? — спрашивают его сотоварищи по классу.— С дураков меньше спросу,— с улыбкой «блаженного», юродствующего, отвечал Бородин.

К лету 1952 года Бородин кое-как оканчивает семинарию. Он считает себя иноком Германом и поэтому просит о рукоположении его в иеромонаха, т. е. безбрачным. Для усиления своей просьбы представляет медицинскую справку о половом бессилии. Святейший Алексий не признает загадочного пострижения в монашество И. Бородина и приказывает подвергнуть его двухгодичному испытанию. Его зачисляют в Собор псаломщиком и иподьяконом. Бородин обескуражен такой резолюцией Святейшего Алексия, быстро забывает о своей медицинской справке и через шесть месяцев женится, а в сентябре 1953 года у него рождается сын.— Илья! Как же ты представлял справку об импотенции... Может быть, сын-то не твой? — спрашивает его епископ Варсонофий[7].— Нет, Владыко, мой,— отвечает красный, как вареный рак, Илья.— Значит наладился. Ну будем просить Святейшего разрешить рукоположить тебя во священника. Но Святейший Алексий в просьбе отказал и предложил придерживаться назначенного срока испытания. Он наступил при епископе Михаиле[8]. На ходатайство его Святейший ответил: «Бог благословит!» и 27 сентября 1954 года И. Бородин был рукоположен во священники и назначен на второе место в г[ород] Медногорск. Через год из-за обострения отношений с настоятелем прихода был переведен в Покровский молитвенный дом г[орода] Орска, где я его и застал.

Мой приезд его напугал. И. Бородин знал, что я поломаю осуществляемый им процесс «укрепления в вере в стенах церкви». Это «укрепление» шло таким образом, что он стал постоянным собутыльником пившего напропалую о. Михаила Липатова и мог уже соревноваться с ним в количестве выпитого. Конечно, было не до службы, когда болела голова, и часто за него служил о. Алексей Левшин. От импотенции не осталось и следа. На шестой неделе Великого поста поехал в баню, там воспылал внезапной страстью к уборщице по мужскому отделению и голый бросился за ней. Она бросилась от него бежать по коридору, а он за ней... Кое-как удалось замять дело. На Вербной воскресение он явился к обедне подстриженным под польку, с коротенькими усиками и намеком на бородку. Бородин стал ходить по городу в костюме и шелковой безрукавке. Купил велосипед и часто стал уезжать на р[еку] Урал, на пляж, для загорания.

Первое наше совещание о введении графика служения и совершения треб, о ежедневном посещении храма подействовало на И. Бородина как удар грома.— Отец Алексей! Это что же Владимир устраивает!.. Как же будет жить? — с тревогой спросил он Левшина.— А, что, Илья, жить будем хорошо, правильно,— ответил о[тец] Алексей. Через две недели Илье представился случай покинуть Орск — поменяться местами с о. Максимом, на что он охотно согласился. После Михайлова дня Бородин был переведен снова в гор[од] Медногорск настоятелем Никольского храма.

Но наши встречи не прекратились. Илья Бородин часто приезжал в Орск проведать своего бывшего сослуживца отца Алексея Левшина и о[тца] Александра Соседкина. Они придерживались внешнего облика православного священника, а Илья совершенно превратился в молодого светского человека. Он и его жена усиленно уговаривали последовать его примеру и о[тца] Александра, говоря: — Мы же молодые, должны жить... а грехи?.. вот старые будем, тогда и отмолимся. Когда заболел второй священник в Медногорске, то я получил распоряжение епархии высылать на праздники в помощь Илье одного священника. Я посылал часто о[тца] Александра, но вскоре он стал просить не посылать его: — О[тец] Владимир! Не посылайте меня. Там невозможно быть. У отца Ильи куча всяких светских знакомых и без конца все пьют и пьют...

В 1958 году у Ильи возникли резкие отношения с церковным советом и вторым священником. Начались взаимные жалобы. Епископ Михаил в августе 1958 года был принужден снять Бородина с настоятельства и перевести третьим священником в г[ород] Бугуруслан. Вероятно, там он и занялся «критическим изучением Библии» и стал читать книги, и в них «находил исчерпывающий ответ на вопросы, которые волновали» его.

Яркий свет пролил на биографию бывшего инока Германа — Илью Бородина происходивший с 20 ноября по 20 декабря 1963 г[ода] судебный процесс в Оренбургском облсуде. Обвинялись в получении взяток с налогоплательщиков семь работников областных, городских и районных финансовых органов. По делу вызывались десятки свидетелей. Среди них был И. Бородин и его жена. Оказалось, что за время службы в Медногорске он дал восемь взяток, а в Бугуруслане — три. Фининспекторы были частыми гостями, отлично зная, что у него они и покушают на славу, и получают «взаймы», но без отдачи, требуемую сумму. Он был к ним так добр, что подобрал одного на улице пьяным, привел домой, уложил отдохнуть на кушетку, после дал опохмелиться и подарил новые сапоги.

И. Бородин на суде показывал, что его «доброта» объясняется тем, что нетрудовых денег у него было «море». Попросит районный фининспектор на покупку шифоньера тысячу рублей — «пожалуйста», на билет до Оренбурга и Илья просит жену на вокзале лично передать отъезжающему пятьсот рублей со словами «на двоих». Опрошенная жена не отрицала, что выполняла просьбу мужа, только заверяла суд, что у них денег не было, всегда не хватало, и эти пятьсот рублей она заняла у соседей. Обвиняемый Белов, бывший фининспектор г[орода] Бугуруслана, напомнил суду, что И. Бородин при контрольном обследовании не внес в книгу учета двенадцать крестин, не сказал о них и своим сослуживцам, а деньги присвоил, т. е. обманул и горфо и своих собратьев.

Мне остается ответить на последний вопрос: какую реакцию вызывают в среде верующих выступления И. Бородина, Н. Спасоглебского и им подобным? Но, пожалуй, лучше если на него ответят сами верующие. У меня есть три ясных ответа. Первый таков: «По примеру Осипова один за другим отрекаются священники. Я объясняю отречение вот чем: они, конечно, слышали, что религия — враг, наряду с пьянством и бандитизмом, что ее надо изжить и уже заботятся, а чем мне жить еще лет через пять? Тогда отрекаться будет неудобно; значит надо теперь обеспечить себе путь к безбедному существованию в дальнейшем. Конечно, отрекаются только служители культа; служители же живого Господа, Который с нами во вся дни до скончания века, будут с Ним до конца... Антирелигиозные выступления уже перестают быть интересными, на них лень отвечать. Они или невероятно глупы или откровенно подлы». (Евг. Ан. Мир. 1960 год)[b].

Второй ответ: «Скучаю по Ханской роще, но все же иногда посещаю и даже глубокой осенью погуляла. Был чудный, ясный день, а природа всегда хороша, и все худое куда-то уходит и мир спускается на душу и чувствуешь, как сказал Лермонтов, “И в небесах я вижу Бога”, действительно верно, только “счастья я не могу постигнуть на земле”, т[ак] к[ак] счастья вообще нет, а особенно старые люди такие одинокие, несчастные, всем мешают жить. Теперь я радуюсь за всех, кто уходит из этого мира, а тем более за старых. Прочтите книгу “Спутник атеиста”, эта книга, как и все такие, действует как раз обратно, отталкивает от себя, а Христос сияет сильнее и зовет к Себе: “Приидите ко Мне”. Я как сумела, так и написала отзыв на эту книгу и послала в редакцию». (Сер. Вас. Ф. 1963 год)[c].

Третьим ответом является стихотворение Е. В. Д., посвященное А. А. Осипову, как автору «Дневника Валаамского паломника» (1939 г. Эстония). Она предварила его текстом из Апокалипсиса Гл. 2, стих 5: «Итак вспомни, откуда ты ниспал и покайся и твори прежния дела.» Кто были Вы? С возвышенной душою // Всем сердцем жаждущий уйти от суеты, // Душою отдохнуть средь дивного покоя — // От шума убежавшей тишины. // Как были Вы довольны и блаженны! // И, отразив тот мир в писаниях своих, // Признали Вы восторженно — смиренно, // Что выше этот мир всех тленных благ земных. // И сердцем верится, что были Вы правдивы — // Да и к чему тогда Вам было лгать? // Так задушевно, красочно и живо // Мог только искренний и честный написать! // Не юношей тогда Вы были, но ученым, // Прошедшим много жизненных путей. // Так что ж теперь, когда день Ваш на склоне, // Вы смерть душе готовите своей? // Вы попираете с насмешкой все святое, // Вы снова распинаете Христа. // О, вспомните те дни — недавнее, былое,— // Когда склонялись Вы к подножию креста! // Опомнитесь пока еще не поздно, // Пока пред Вами не закрылась дверь, // Пока еще не прозвучало грозно: // “Иди во мрак, отступник и невер!”».

К этим ответам, бесспорно, присоединятся многие тысячи людей, переполняющих до сих пор храмы. Ни Осипов, ни Бородин и другие никогда не смогут погасить в их сердцах пламя глубочайшей веры в Иисуса Христа. Для них слова святого Евангелия постоянно будут словами вечной правды. Они помогут им понять все трудности и превратности личной и окружающей жизни, ободряют на всех путях и дают успокоение, радость и надежду. Они исторгают из их сердец такие взволнованные строки: «Не бойся, малое стадо, ибо Отец ваш благоволил дать вам царство» (Лк 12. 32). «Ты малое стадо, ничтожное стадо // Под вихрем и градом, средь огненных стрел. // Мужайтесь! За скорби и муки в награду // Отец приготовил вам лучший удел. // Туда приведет вас дорогою тесной // Ваш Пастырь и Вождь — Иисус Всеблагой. // В обителях вечных — там — в Царстве Небесном // Он вам уготовал блаженный покой» (Е. В. Д.)

г. Оренбург. Октябрь 1963 г., январь 1964 г.

Глава 12

Наступление

«Ибо многие придут под именем

Моим и будут говорить:

это я; и многих прельстят»

(Мк 13. 6)

1960 год. С одной стороны, организованная во всех советских газетах перекличка отказчиков от религии и духовного сана, а с другой, опубликование в них множества фельетонов об упорствующих, продолжающих служить,— явились как бы артиллерийской подготовкой к более широкому и углубленному наступлению на Русскую Православную Церковь в 1961 году. Конечно, это наступление не миновало бы меня, если бы я продолжал служить на приходе, но я не увидел бы его во всей полноте так, как я смог увидеть, находясь за штатом и живя в епархиальном городе, где я имел множество встреч с хорошо мне знакомыми священнослужителями и церковнослужителями, очевидцами описываемых событий. В руководящих кругах, видимо, считалось, что проведенная в 1960 году научно-атеистическая пропаганда и антирелигиозная работа дают полную возможность безболезненно провести 1961 году массовое закрытие церквей. Верующие, мол, не станут отстаивать свои храмы, печалиться об их разрушении...

В Оренбургской епархии закрытие начали с Петропавловского собора гор[ода] Бузулука. Числа 10 марта 1961 года, на третьей неделе Великого поста, горсовет вызвал настоятеля собора о[тца] Никиту Коростова, старосту и членов церковного совета. Им было объявлено, что по генеральному плану города на месте собора должен быть построен широкоэкранный кинотеатр, а посему собор закрывается. Предложили подписаться под актом сдачи собора. Члены церковного совета отказались подписать акт без собрания членов двадцатки, а настоятель подписал.

Слух о происшедшем распространился среди верующих, но когда они 12 марта спросили настоятеля, то он ответил: — Что вы слушаете всякие сплетни? Кто вам сказал? Ничего подобного, как служили, так и будем служить. Но 14 марта после вечернего богослужения о[тец] Никита объявил присутствующим, что собор закрывается, завтра, в среду, отслужится последняя литургия и начнется выселение. Народ, пораженный этим внезапным скорбным известием, гневно закричал: — Мы не отдадим нашего храма!!! Зачем ты расписался за закрытие храма? — Вы не шумите,— стал говорить о[тец] Никита.— Я расписался потому, что еще 22 декабря 1960 года расписался мой предшественник. Что мне было делать? Мы должны все сделать по-хорошему. Если будете возражать, то будет хуже: закроют и кладбищенскую церковь... На Пасху мы будем служить три обедни, а летом кладбищенский храм расширим...

На следующий день о[тец] Никита пришел, чтобы отслужить преждеосвященную литургию, но возмущенный народ закрыл двери в алтарь и не пустил настоятеля в него. Служение в храме прекратилось, но прихожане собора остались в нем и решили не расходиться до тех пор, пока делегаты не съездят в область, а если потребуется и в Москву, и не отхлопочут обратно храм. Все были убеждены, что закрытие — дело местных властей.

Пошли дни и ночи непосредственной охраны. Храм всегда был заполнен народом. Постоянно читали часы, полунощницу, акафисты. Иногда приходили певчие. Родные и знакомые обрекших себя на добровольную осаду приносили им еду. Спали по очереди. Свет был отрезан и ночью храм погружался в темноту. Кое-где горели свечи. В горсовет беспрестанно вызывали членов церковного совета и двадцатки, требуя от них подписи под актом сдачи и выдворения засевшего народа из собора. Такое положение продолжалось семнадцать суток. За это время делегация прихожан прежде всего съездила в область с просьбой, подписанной многими сотнями людей. Здесь им заявили, что вопрос закрытия храма всецело зависит от местной власти, а посему помочь ничем не могут. Народ не поверил такому ответу. Делегаты поехали в Москву, в Патриархию и в Совет по делам Русской Православной Церкви. В последнем их выслушали и сказали, что дадут соответствующие указания. Радостные делегаты вернулись, народ воспрянул духом, но в горсовете им снова отказали. Делегаты вторично уехали в Москву.

Подошло 30 марта, день преподобного Алексия, человека Божьего. О том, что произошло в этот день, мне написала Анна Захарова, певчая левого хора, непосредственная участница охраны собора. Верующие полагали, что наличие прихожан в храме помешает властям повесить замки на двери, а тем более разрушить здание. Вот как описывается последняя ночь Петропавловского собора: «Тридцатого марта вечером мы пропели полунощницу, стали петь канон, но мне стало плохо, и я сказал певчей: “Пойдем ко мне домой, успеем, а завтра раньше придем”. Был час ночи. Церковь полна народу. Вышли в ограду, там тоже народ, и нам говорят: “Подождите идти, что-то неладное делается, видите — залезли на сторожку, присоединяют свет”. В ворота ворвалось человек шестьдесят взрослых мужчин, видать, выпивших. Наши ударили три раза в колокол, но они тут же притащили лестницу и перерезали веревку. А кого будешь вызывать? Ведь и начальники здесь. Побежали в церковь, начальник дал им команду: “Pаз, два! — взяли — ура!” Ну и подняли на “ура”, куда что полетело. Мы хотели забежать в церковь, но нас уже не пускают. А там крик, визг, шум. Наступление было безобразным. Выкидывали стариков наружу, не давали даже одеться. Здесь стояла карета скорой помощи и многих увозили. Надю, больную девушку на клюшках, схватили — кто за руки, кто за ноги и выкинули. Люди падали друг на друга, получалась “куча мала”. Много наших людей сейчас болеют, не ходят. Этой ночи нам никогда не забыть, до самой смерти. Если бы я была в самой церкви, то, наверное, умерла бы. Нас выпустили через базар, в калитку на Пушкинскую. Чапаевскую и Галактионовскую улицы перегородили машинами. Моя подруга осталась в ограде и говорила, что когда выгнали всех, то привезли Никиту с охраной, и он зашел в алтарь. Волосы и борода у него были закрыты. Когда я пришла домой, стало плохо с сердцем и пролежала целую неделю и сейчас горе не вмещается в моей груди. Собор начали ломать прямо ночью. Никак не разобьют, бревна как свинец, уже электрическими пилками пилили. Наверное, по грехам нашим святой храм мучают, и время пришло. 230 лет стоял и еще столько же простоял бы».

У меня есть и еще одно свидетельское показание об этом событии — письмо бузулукчанки Екатерины Николаевны Крупышевой: «Хочу Вам описать разгром церкви, весь наш дорогой уголок растащили, налетели, как ураган или, как говорят,— штурмом. Решили напасть ночью, на машинах оцепили, вошли в церковь, старухи перепугались, а их стали выталкивать, кого как сумели, и очень стареньких развозили на машинах домой, а кто оборонялся — того в милицию отправили... Наш дед попал через это в газету местную. Когда он был в Оренбурге, а тут было собрание в Доме культуры и одна выступила,— что “зачинщик К.: примите к нему меры”. Его в газете описали как тунеядца, спекулянта. Он ходил искать правды, хотел написать опровержение, а там ему сказали, что мало еще написали, нужно больше. Настю сажали в одиночную камеру... Ну ладно, се сразу не опишешь, что было: ужас и кошмар. Теперь только разговоры об этом».

Через четыре дня после уничтожения храма наступила Страстная седмица. Осиротевшие прихожане собора не находили себе места от скорби и печали из-за невозместимой потери. В маленькой кладбищенской церкви прихожанам собора просто не хватало места. Некоторые из них на Пасху приезжали помолиться в Оренбургский собор. Мы, оренбуржцы, чувствовали, что Бузулук — только начало, и каждый мысленно задавал себе вопрос: чья очередь? Какой церкви?..

Второй явилась церковь с[ела] Яшкино. Ее закрыли 15 мая, за три дня до праздника Вознесения Господня. Яшкинская церковь стояла на горке, вне улицы, и, казалось, не мешала никакому строительству. Но здесь и не пытались подводить под разборку какой-то необходимости. Выделенная бригада прибыла к церкви. На въездах в село поставили маленькие посты. Они задерживали всех едущих и предлагали объезжать село стороной. Священнику (о[тцу] Владимиру Чернышеву) предложили зайти в сторожку и сидеть там, а членам церковного совета сдать ключи от храма и присутствовать при ликвидации. Немедленно начали разбирать здание, а иконы и утварь отправлять в Сорочинскую церковь.

Как говорится, «лиха беда — начало», и через восемь дней после Яшкина, за пять дней до праздника Святой Троицы закрыли церковь в Саракташе. Она была построена только в 1958 году. Здание допускало возможность его использовать по другому назначению. Его сохранили. Теперь в нем районная музыкальная школа.

Никто уже не сомневался, что идет реализация заранее составленного и согласованного со всеми инстанциями плана закрытия церквей. А как поступят с Оренбургом?.. Город с населением в 300 тысяч человек: имеющиеся два храма не вмещают молящихся... Неужели закроют Михайловскую?.. Но церковный совет только что получил разрешение на внутренний ремонт храма. Тогда бы не дали?!

Июнь месяц принес ответы на эти вопросы. 19 июня, в воскресенье, я пошел к обедне в Михайловскую церковь. Она расположена по красной линии переулка, примыкающего одной стороной к заводу «Автозапчасть». Я стоял на литургии в алтаре. Виделся во всеми священнослужителями и членами церковного совета. После обедни было объявлено народу о порядке служения в предстоящую неделю и о воскресном вечернем акафисте. Было тихо, спокойно и ничто не говорило о том, что храм доживает последние часы. Утром, 20 июня, разнесся слух, что ночью Михайловскую церковь закрыли, разобрали и все вывезли в Никольский собор. Я тотчас же поехал в собор, чтобы лично проверить услышанное. Действительно, в ограде собора, у сарая, лежала груда всевозможного церковного имущества. Прихожане Михайловской церкви с заплаканными лицами разбирали сваленные в кучу иконы, киоты, части иконостаса и проч. Они рассказали мне, как была проведена операция закрытия храма.

Пользуясь воскресным днем и летним теплым вечером, жители переулка долго сидели на крылечках своих домов. В 12 часов ночи милиционер прошел по переулку и попросил всех идти домой спать. Некоторые не послушались, и тогда милиционер вторично потребовал удалиться с улицы. К двум часам ночи в переулке наступила тишина. Тогда специально подготовленные бригады из рабочих «Автозапчасти» разобрали деревянный забор завода и стали быстро ставить заранее подготовленные звенья забора через переулок, чтобы включить храм в заводскую территорию. Часть рабочих стала снимать кресты, разбирать купола, а другая — выносить все из храма и грузить навалом на автомашины для немедленной отправки в Никольский собор. Съездили за старшим священником и предложили ему забрать из алтаря все, что он сочтет нужным, но он не поехал. К рассвету с Михайловским храмом было закончено. Впоследствии говорили, что Михайловскую церковь закрыли потому, что заводу нужно было помещение для столовой.

Верующие были так подавлены разгромом церквей, что никого уже не удивило, когда услышали, что 29 июня закрыли храм в селе Илеке. Но это был не конец закрытия церквей в Оренбургской епархии. 5 сентября, вскоре после праздника Успения Божией Матери, разобрали Кувандыкскую церковь, построенную так же, как и Саракташская в 1958 году, а через три дня, 8 сентября, закрыли церковь в селе Черепановке. Кувандыкская церковь находилась на самой окраине, будучи крайним зданием глухого переулка, упирающегося в берег р[еки] Сакмары. При ней был причтовый дом, гараж и хозяйственные постройки. Было решено ее уничтожить так, чтобы не осталось и следа. Может быть, поэтому операцию закрытия поручили провести не местным организациям, а соседним, Медногорским.

К 6 часам утра 5 сентября к Кувандыкской церкви подъехало много машин. Часть из них была с рабочими разборочных бригад. Была медицинская машина и пожарная. Вызвали членов церковного совета. Настоятеля (о[тца] Николая Холопова) не было. Он уехал по каким-то делам в Оренбург. На купола набросили привезенные тросы и прицепили их к тягачам. Несколько мощных рывков тягачей — крыша и перекрытия были сорваны. Началась ломка здания. Сбежался встревоженный народ, но забор из грузовых машин не позволял ему подходить близко к разрушаемой церкви. Стояли стеной. У большинства на глазах слезы, а у некоторых плачущих стиснуты губы и зубы. Утварь и кое-какое имущество бросают в машины и отправляют в Медногорский храм. Одновременно разрушаются жилой дом, гараж и сараи. На месте бывших зданий лежит груда мусора. Подходит бульдозер и начинает ее разгребать. Но среди участка стоит колодец. Он будет памятником бывшего здесь. Бульдозер подходит к колодцу, сшибает сруб и отверстие заваливает мусором.

В 1963 году я встретил человека из Кувандыка и спросил его: — Что теперь на месте бывшей церкви?— Ничего. Участок зарос бурьяном. Его отдают под застройку, но никто не хочет брать его и селиться на месте, где был дом Господень. – А когда увидел бузулукчанина и обратился к нему с тем же вопросом, то услышал: — Нет, о[тец] Владимир, на месте собора кино не построили. При разборке оказалось, что под храмом кто-то похоронен. Убрать гробы не удалось, и театр построили рядом.

Верующие, видя разрушение дорогих их сердцу храмов, переживали трагедию, но не хотели смириться с потерей их. Они посылали делегацию за делегацией во все инстанции. Естественно, что в первую очередь они обращались к тем, от которых часто слышали слова: «Аз есмь Пастырь добрый; Пастырь добрый, душу свою пологает за овцы своя». Не находя ни защиты, ни помощи у своих священников и архиереев, они устремились в Москву. Но в Патриархии не принимали их заявлений и не выслушивали, а в лучшем случае направляли в Совет по делам Р[усской] П[равославной] Ц[еркви]. Делегаты поражались и не могли понять, почему здесь, в канцелярии Святейшего Алексия, им не хотят помочь... Оказалось, что в этот тяжелейший час для Русской Православной Церкви верующие, а равно и рядовые священнослужители были покинуты своими первоиерархами, отданы на произвол судьбы.

18 июля 1961 года, в разгар кампании по массовому закрытию церквей в СССР, в Троице-Сергиевой лавре состоялся однодневный Собор архиереев Русской Православной Церкви. Отчет о нем опубликован в восьмом номере журнала Московской Патриархии. Трудно без скорби, и даже стыда, читать постановление этого Собора, речи всех выступавших. Все время терзает вопрос: неужели собравшиеся не представляли, к чему приведут их решения и не знали, что уже творилось на местах?.. Отлично знали, но говорили и единогласно утверждали предложенные проекты постановлений. Более того, Собор был созван не для действительного обсуждения, а для формального утверждения уже принятых и осуществленных решений Священного Синода, отменявших, к удивлению братских Церквей, постановления Поместного Собора Русской Православной Церкви 1945 года, где участвовали многие восточные патриархи.

Первым был вопрос об увеличении числа постоянных членов Священного Синода. Предлагалось ввести в состав в сане епископа управляющего делами Московской Патриархии и председателя отдела Внешний церковных сношений. В защиту предложения выступил митрополит Ленинградский и Ладожский Гурий[9]. Он сказал: «Такое пополнение состава Св[ященного] Синода необходимо: в настоящее время возникают в деле руководства Русской Церковью такие вопросы и дела, которые полезнее обсудить, разработать, а иногда и решить спешно, не откладывая, а члены Св[ященного] Синода по большей части находятся в отдалении от Москвы (это Ленинград-то и Киев в век самолетов?!). К тому же некоторые из членов Св[ященного] Синода могут быть нездоровы».

Еще с 16 марта, не дожидаясь какого-либо Собора, епископ Пимен[10], управляющий делами Патриархии, и епископ Никодим[11], председатель отдела Внешних церковных сношений, стали постоянными членами Св[ященного] Синода. Конечно, Собор единогласно утвердил их и молодые, здоровые, энергичные, живущие в Москве архиереи Пимен и Никодим стали, по словам митрополита Гурия, «помогать Святейшему Патриарху в полном сознании своей ответственности перед Русской Церковью» уже на основе соборного решения.

Вторым был вопрос «Об изменениях в «Положении об управлении Русской Православной Церковью»», касающихся раздела IV: «О приходах». Оно было принято на Поместном Соборе Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] в 1945 году. Положением предусматривалось, что настоятель прихода является председателем церковного совета и несет полную ответственность как за духовное состояние прихода, так и за финансово-хозяйственное. Наблюдение за деятельностью настоятеля осуществляет правящий епископ, имеющий право назначения настоятеля, а равно и снятия. На этой точке зрения находился Святейший Патриарх Алексий и члены Св[ященного] Синода в марте 1960 года, когда предписывали провести строгую чистку духовенства по всем епархиям.

Прошел только год, и архиепископ Пимен на Соборе 1961 г[ода] делает доклад и в нем утверждает: «Вообще древнерусский приход представлял собою живую и самодеятельную единицу. Община сама строила себе храм, избирала священников и остальной церковный причт. Церковная казна имела широкое назначение и управляли ею миряне. Община содержала храм и дом для причта. Она сама судила своих сочленов и имела право самого широкого вмешательства даже в их внутреннюю семейную жизнь, следя за нравственными поступками каждого сочлена... Пришло время конкретно разграничить право и обязанности настоятелей храмов и избранников верующих, членов исполнительных органов, с тем чтобы последние пользовались своими правами в финансовых и хозяйственных вопросах, а настоятелей храмов призвать к тому, чтобы они основное свое внимание обращали на духовную и церковно-служебную сторону церковной жизни и проявляли большую заботу о духовном окормлении своих пасомых».

По докладу архиепископа Пимена выступили пять архиереев. Конечно, все «за». Митрополит Питирим[12] сказал, что его «радует этот доклад... Теперь ничто не помешает приходским священникам выполнять свои главные обязанности — вести ко спасению души верующих и удовлетворять их религиозные потребности... Церковные советы и духовенство Московской епархии с энтузиазмом восприняли постановление Св[ященного] Синода от 18 апреля с. г... Мы убеждены и молимся о том Господу нашему Иисусу Христу, что такое положение на приходах послужит дальнейшему процветанию нашей Русской Православной Церкви». Митрополит Питирим умер и приходится сожалеть, что он не дожил до нынешних дней и не смог увидеть, к какому «процветанию» пришла Русская Православная Церковь.

Эта возможность имеется у архиепископа Минского и Белорусского Варлаама[13], также выступавшего на Соборе. Он заявил: «Я глубоко убежден, опираясь на личный опыт, что новые формы устроения общины принесут нашей Церкви только пользу... Мой опыт дает мне чувство глубокого оптимизма и вселяет уверенность в практической целесообразности новых форм церковного устроения как акт соборной мудрости, освященной благодатью Святого Духа». Нужно думать, что теперь архиепископу Варлааму ясно, что он своим выступлением поставил себя в неудобное положение.

Не в лучшем положении должен находиться архиепископ Саратовский и Сталинградский Палладий[14]. Он доложил собору епископов о такой идиллии: «На сегодня в Саратовской епархии приходы перестроились в соответствии с этим постановлением и жизнь приходов оживилась. Настоятели, освободившись от обременявшей их нагрузки по ведению церковного хозяйства, с большой энергией занялись исключительно своей пастырской деятельностью, а приходские советы, приняв хозяйство общины в свои руки, стали действительными хозяевами вверенного им государственного церковного имущества и также с большой энергией относятся к своим обязанностям членов исполнительного органа — двадцатки. Полагаю, что так же пойдет дело и в других епархиях».

В таком же духе выступил и последний оратор. В Молдавии, по словам епископа Кишиневского и Молдавского Нектария[15], «постановление было принято с глубоким удовлетворением. Духовенство радо было освободиться от ответственности за материальные ценности, за инвентарь храмов и выразило желание заняться вплотную выполнением своих прямых обязанностей. привлечение мирян к действительному участию в управлении приходскими делами восстановило в приходе дух общественности, соборности, демократичности, что и должно быть по законам церковным и гражданским».

Собор единодушно принял развернутое решение. В нем дано такое определение прихода: «Православная приходская община Р[усской] П[равославной] Ц[еркви], объединяющая не менее 20 членов православного исповедания, состоящая в каноническом ведении епископа, создается по добровольному согласию верующих для удовлетворения религиозно-православных нужд под духовным руководством избранного общиной и получившего благословение епархиального архиерея священника, зарегистрированного местной гражданской властью, и получает от нее в бесплатное пользование храм и церковную утварь по особому договору и ответственная за целость имущества перед советским законом».

Обязанности избранных общиной, а вернее, нанятых церковным советом священников по новому положению сводились к следующему: «Настоятель прихода и прочие священники суть пастыри прихода, которым поручено епископом совершение в приходском храме общественного богослужения и церковных треб, преподание таинства по церковному уставу и руководство их в жизни христианской. Они ответственны перед Богом и своим епископом за благосостояние прихода со стороны его религиозной настроенности нравственного преуспеяния».

«Облегчалось» положение настоятеля. Раньше он был председателем церковного совета, а теперь не являлся даже равным члену двадцатки, не мог участвовать ни в заседаниях церковного совета, ни в собраниях двадцатки. По новому положению: «Настоятель храма, памятуя слова апостола: “А мы постоянно пребудем в молитве и служении слова” (Деян 6. 2–4), осуществляет духовное руководство прихожанами, наблюдает, чтобы богослужение совершалось в храме истово, благолепно, в соответствии с требованиями церковного устава и чтобы все религиозные нужды прихожан удовлетворялись своевременно и тщательно. Он осуществляет наблюдение за поведением членов причта, представляет их своему духовному начальству к наградам. Он заботится о развитии доброй нравственности в приходе. Для достижения этой цели он прежде всего подает добрый пример своим личным поведением на приходе. Он заботится также о том, чтобы все принадлежности богослужения были в исправном благоприличном виде и своевременно доводит до сведения исполнительного органа общины о нуждах, связанных с нормальным отправлением богослужения, треб и церковных таинств». Во всем определении совершенно отсутствуют слова «настоятель отвечает» и нет слов «настоятель может требовать». Ни ответственности, ни прав. Совсем легкая жизнь!

Собор не уточнял, чем будет заниматься епископ при новом положении «О приходе», но в решении записал, что «исполнительный орган делает взносы и отчисления из приходских средств на церковные и патриотические нужды; вносит на добровольных началах денежные суммы на содержание епархиального архиерея и его управления, на Патриаршее управление, на содержание духовно-учебных заведений при Патриархии и в пенсионный фонд, исходя из потребности и наличных средств, поступивших из добровольных пожертвований на церковные нужды». Т. е. поставили Патриарха и епископов в полную финансовую зависимость от доброхотения церковных советов и лишили их юридического права какого-либо руководства и контроля за финансово-хозяйственным состоянием церкви. Они целиком и полностью перешли к уполномоченным при облисполкомах. Церковные советы свои отчеты о деятельности стали представлять им и лишь в порядке любезности для информации копии отчетов в епархиальное управление.

Собор епископов одобрил решение Св[ященного] Синода о вхождении Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] во Всемирный совет Церквей и участие в работе Всемирного Общехристианского Конгресса в защиту мира в Праге. В заключение Преосвященный Никодим, архиепископ Ярославский и Ростовский, постоянный член Св[ященного] Синода, председатель отдела внешних церковных сношений внес предложение о награждении Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия орденом св. равноапостольного князя Владимира. Трижды возглашается «аксиос» и орден вручается Святейшему Алексию.

Для полноты картины собора епископов следует сказать, что открытие его Святейший Патриарх ознаменовал речью. В ней он в защиту нового положения о приходе сказал: «Такое разграничение обязанностей (настоятеля и церковного совета) находит оправдание в известном из Книги Деяний св. апостолов апостольском решении служителям церкви пребывать «в молитве и служении слова», а заботу «о столах» (хозяйство) передать избранным из среды церковной лицам (Деян 6. 2–3)... Несколько странно было получить на это решение, правда, всего от трех епископов, отзыв с мнениями, что этим якобы «отменяется» постановление «Положения об управлении Р[усской] П[равославной] Ц[ерковью]» о правах настоятелей, между тем как в данном случае была не отмена, а только поправка и уточнение настоятельских прав и обязанностей, причем в сторону более церковную и духовную. У меня есть известные сведения от многих преосвященных, что это постановление наше не вызывает существенных опасений».

Выше я сделал подробное сравнение настоятельских прав «до» и «после» собора, чтобы читатель ясно представил, что же произошло: полная отмена или легонькие поправки и уточнение в лучшую сторону? Разве не печально читать слова Святейшего Алексия, пытающегося черное выдать за белое? Разве не печально читать, что на Соборе епископов ни один из них не сказал об уже закрытых и разрушенных храмах в их епархиях?

После собора стало легко ответить Патриархии и епархиальным управлениям делегатам религиозных общин о помощи и защите: — Мы пребываем «в молитве и служении слова», помочь ничем не можем, идите к уполномоченному при облисполкоме или в Совет по делам Р[усской] П[равославной] Ц[еркви]... Так было разорвано многовековое духовное, сердечное единство между пастырями и мирянами, имевшими общую радость и общее горе. Теперь же пастыри превратились, в буквальном смысле, в наемников церковного совета. За архиереями осталась лишь возможность благословения нанятого церковным советом священника, но только в том случае, если уполномоченный пожелает его зарегистрировать.

Обстановку церковной жизни, сложившуюся на приходах после Собора епископов 1961 года, хорошо характеризует письмо одного протоиерея, благочинного в одной из епархий. Он писал: «В связи с передачей церковного хозяйства исполнительным органам храмов многие иереи никак не могут смириться со своей участью и производят распри в приходах. Я сознаю, что дело этой передачи – недоброе дело, хотя и Патриарх, и Собор постановили, но все не то. “Да в служении и молитве пребудем” — это правильно, но апостолы для служения трапезам избирали дьяконов. Отказавшись от служения трапезам, апостолы все же являлись хозяевами своих церквей и все делалось с их ведома и благословения. У нас же это породило превозношение одних и унижение других. Плохо это! Кому-то все это надо. Ну, раз уж так захотелось, то иереям надо учесть все это и сказать: «Благо мне, яко смирил мя еси!» Благоразумные так и сделали, почтя это смирение своим спасением. Но юродивые подняли шум. Вот и в моем благочинии один дошел до того, что 15 человек из двадцатки подали в отставку — отнесли заявление в сельсовет о нежелании состоять в ней. Частично в этом виноват иерей, а некоторые поверили провокационным слухам, что кто в двадцатке, того, мол, лишат пенсии. Одна старуха, 80 лет, встала со смертного одра и пошла в сельсовет подавать заявление. Вот таковые наши верующие. Вместо того, чтобы стоять за веру, готовы все продать за счастие своего брюха да еще на старости лет. Вот, какие-то политиканы голодовку объявили за свои убеждения (за земные убеждения), а мы, христиане, за небесные убеждения боимся пожертвовать временное. Сатана, предвидя это, сказал Господу при искушен Иова: ”Кожу за кожу, а за жизнь свою отдаст человек все, что есть у него” (Иов 2.4). Печально все это! Теплохладность — вот отличительное свойство верующих нашего времени, а они извергаются вон (Откр 3. 15–16). Кто унаследует нам? Не знаю! Знаю только одно, что после этих слов в Апокалипсисе есть такое изречение: “Се стою у двери и стучу!”. Да, Он близь есть, при дверях! “Имеющий ухо слышать, да слышит, что Дух говорит церквам”. “Если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним и он со Мною”. Видимо, эти единичные люди во всех церквах мира и будут в совокупности составлять это малое стадо, о котором сказал Христос: “Не бойся, малое стадо! Ибо Отец ваш благоволит дать вам царство” (Лк 12. 32)».

Читая это письмо, невольно вспоминаешь высокопреосвященных ораторов собора архиереев с их «радостью» и «оптимизмом», «глубокой уверенностью» «от дальнейшего процветания Р[усской] П[равославной] Ц[еркви]» и стыдишься за их, по выражению епископа Варлаама, «соборную мудрость, освященную благодатью Святого Духа». Ведь «процветание» Кувандыкского прихода Оренбургской епархии — полный разгром церкви и усадьбы — произошло после Собора епископов...

Господь Бог судил, чтобы я лично присутствовал при закрытии любимого уральского Михайловского собора. Он является памятником архитектуры и состоит на учете. С ним нельзя было поступать так, как с Бузулукским собором. Нужно было придумать нечто другое, какие-то другие основания к закрытию.

В январе 1961 года я получил письмо от о[тца] Александра Соседкина, ранее служившего со мной в г[ороде] Орске. Он приглашал меня проведать его в Саратове. Мне захотелось увидеться с ним, посмотреть на церковную жизнь в Саратовской епархии и заодно, по пути навестить г[ород] Уральск. 20 февраля 1961 г[ода] я приехал в Уральск и остановился у своего друга, о[тца] Михаила Серебрякова, настоятеля кладбищенской церкви. Мы не виделись несколько лет. Я рассказал ему о впечатлениях, полученных при поездке в Среднюю Азию, о больших изменениях в церковной жизни. Оказалось, что у них в Уральске жизнь протекает спокойно. Но все же на праздник Крещения Господня не разрешили выходить из собора на р[еку] Урал и у прорубей выставили охрану, чтобы воспрепятствовать крещенскому купанию.

Конечно, я был на богослужении в любимом соборе. Застал прежнее положение. Настоятель и второй священник сильно не ладили. Они поочередно жаловались друг на друга. После всенощной в алтаре я решил помирить их, но успеха не имел. Взглянул на покрывало св. Престола и увидел знакомую мне по Орску китайскую скатерть с драконами, стремящимися поглотить солнце, и сказал:— Друзья, чем покрыт у вас св. Престол? Вот и вы уподобляетесь этим драконам. Нужно выбросить из храма эту скатерть, а вам из своего сердца неприязнь друг к другу. Вечер я провел у о[тца] Александра. Его дочка увлекалась фотографией. Мы множество раз снимались во всевозможных позах и группах. Все было тихо, спокойно, ни малейшего признака, что рядом собиралась гроза.

24 февраля я выехал в Саратов, о[тца] Александра я не застал. Он был на приходе, и я несколько дней прожил в его квартире. Ясно, что все мои интересы сосредотачивались на храмах и служении. Ко всенощной поехал в Троицкий собор. Я в то время носил длинные, не отрезанные волосы, и мне было странно видеть священников в митрах (настоятель собора и ректор семинарии) подстриженных под польку. Мне объяснили, не стриженных священников уполномоченный при облисполкоме не принимает. К литургии я также поехал в собор, ожидал Владыку и его встречу. Но оказалось, что встреч епископа «со славою» не бывает при входе в храм. Он сразу на машине въезжает в гараж, а оттуда по боковой винтовой лестнице поднимается на второй этаж собора.

Вечером я поехал в другой храм — Свято-Духовский собор. Поразило, что рядом с собором, справа, устроена спортплощадка, а с другой стороны — кинотеатр. Почему-то все окна храма изнутри были заставлены щитами, затянутыми кисеей с вышитыми на ней крестами. Мне объяснили, что назначение щитов — предохранять молящихся от осколков часто разбиваемых стекол. Священники мне сообщили, что недавно запретили отпевание покойников в имеющейся часовенке на городском кладбище. Так обстояло дело в епархии будущего оратора на Соборе епископов 1961 года архиепископа Саратовского и Сталинградского Палладия.

В Оренбурге меня ожидало письмо со сложенной газетой из Уральска. На следующий день после моего отъезда в «Приуральской правде» было напечатано письмо «Нужны ли в Уральске две церкви?», подписанное профессором педагогического института В. В. Ивановым, директором института, кандидатом исторических наук И. Ф. Черкашиным, доцентами К. А. Утехиной и Н. Г. Евстроповой, кандидатом наук Ф. Н. Серовым. В ней высказывалось мнение, что для Уральска хватит одной церкви; собор нужно закрыть и превратить в исторический музей. Ровно через месяц, 25 марта, газета опубликовала подборку решений коллективов отдельных предприятий, школ, учреждений, а также письма читателей.

Конечно, все выносили единогласное решение о закрытии собора, приводя те или иные доводы. На собрании профессорско-преподавательского состава пединститута говорилось, что дом, в котором «живут сотрудники института, расположен недалеко от собора и постоянные перезвоны колоколов, скопление людей в дни религиозных праздников вызывают нездоровое любопытство у наших детей к религии». Говорилось, что «наука и религия непримиримы. Это свет и тьма. С одной стороны, полеты в космос, с другой — низкие поклоны Господу Богу, которые унижают и расшатывают человеческое достоинство». Кроме того, «в дни религиозных праздников студенты и преподаватели института, расположенного недалеко от собора, из-за перегрузки автотранспорта не могут вовремя прибыть на занятия, а другие не могут спокойно работать и отдыхать из-за колокольного звона и беспокойства за детей». На другом собрании говорилось, что «в дни, когда советский народ приступил к развернутому строительству коммунистического общества, церковь только отвлекает отдельную, пусть даже незначительную, часть советских людей от активного участия в выполнении этих грандиозных задач».

Несмотря на такое общественное давление, прихожане собора послали делегацию в Алма-Ату. Там решили, что общественные организации поторопились, и собор оставили за верующими. Они обрадовались и подумали, что вопрос о закрытии окончательно снят. Но я по опыту Магнитогорска знал, что просьбы ученых института и многочисленных организаций не могут остаться без удовлетворения. Вопрос закрытия собора — вопрос лишь времени...

Я чрезвычайно редко вижу сны. Но под 28 апреля, под пятницу недели Мироносиц, я увидел сон. Он так поразил меня своей четкостью и содержанием, что днем я записал его. Мне снилось, что я нахожусь на богослужении в Уральском соборе. Внутренность его несколько изменена. Стою среди народа. Одет в пальто. Служит о[тец] Леонид. До «Херувимской» служба шла нормально. Затем из алтаря через царские двери вышли двое мужчин и подросток. Я удивляюсь. Дальше служба как бы пропадает. Сразу наступает момент причащения Св. Таин. Из алтаря вышел о[тец] Леонид, спустился с амвона и стал у кивота иконы Божией Матери. С чашей же вышел не служивший о[тец] Александр. На голове у него надета камилавка. Я поражаюсь такому нарушению и опускаю голову, а когда поднял ее, то не увидел ни о[тца] Александра, ни причастников. Молящиеся, не ожидая креста, стали выходить из храма. Я подумал, что, может быть, нынче будет крестный ход. Также стал выходить через правую дверь. Вышел на паперть и окаменел от удивления: собор стоит на большой песчаной горе. Вокруг лежат песчаные дюны. Идет страшная песчаная буря. Я гляжу во все стороны и нигде не вижу вышедшего народа. Думаю — куда же он делся? И что все это значит?.. На этом просыпаюсь.

15 августа я получил коротенькое письмо от о[тца] Михаила. В нем он сообщал, что в Уральске произошло много изменений, приглашал приехать, ибо «приезд в Уральск может оказаться и для Вас не безынтересен». Конкретно он мне ни о чем не сообщал, но я уже знал из письма С., что о[тца] Александра освободили от настоятельства, он ушел за штат, и соборяне, пользуясь новым положением «О приходе» подыскивают настоятеля.

Жизнь потребовала от меня немедленного ответа на такой острый вопрос. Я прекрасно знал сложившуюся обстановку в церкви, яснейшим образом видел перспективы церкви, священнослужителей, верующих, не имел материальных побуждений к продолжению служения, получая пенсию, обеспечивающую мои скромные потребности. Казалось, следовало бы остаться за штатом, но в полученном письме я услышал глас Божий, мне вспомнились слова: «Симон Ионин! Любишь ли ты Меня? — Ты знаешь, что я люблю Тебя.— Паси овец Моих!»

Я не мог ослушаться. Помолившись, в тот же день ответил телеграммой о[тцу] Михаилу, что к Преображению, престольному празднику кладбищенской церкви, буду в Уральске. Тем самым я как бы сказал, что беру на себя обязательства, отбрасывая относительный покой заштатного положения, честно, нелицемерно, не лукавствуя, служить священником Свято-Михайловского собора. Это было бы мое третье возвращение в него.

В соборе прихожане и члены церковного совета встретили меня с радостью и прежней любовью. Согласно новому положению, я подал прошение в церковный совет о принятии меня на должность настоятеля собора. Двадцатка немедленно его рассмотрела и вынесла единогласное решение об избрании. Тогда я написал прошение в епархию Высокопреосвященному архиепископу Иоасафу[16] о предоставлении места. Никто настолько не сомневался в удовлетворении просьбы общины, что посчитали излишним посылать делегатов в Алма-Ату. Направили только просьбу прихода и мое заявление. Поблагодарив церковный совет и двадцатку за избрание, я возвратился в Оренбург. Староста В. А. Тарасов, обещал меня информировать.

Прошло две недели. Я вызвал на переговорную станцию Виктора Андреевича (Тарасова.– ред.). Он сообщил, что документы услали, но ответа пока нет. Прошло еще две недели. Снова я вызвал Тарасова. Церковный совет недоумевал отсутствию ответа, тем более что секретарь епархии по телефону сообщил старосте, что просьба прихода будет удовлетворена, ждут приезда уполномоченного. 20 сентября я получил ответ из Алма-Аты. Сообщалось, что на моем прошении наложена резолюция: «Ввиду сокращения штатов священников в Алма-Атинской епархии свободных священнических мест нет и не предвидится. А[рхиепископ] Иоасаф. 14.09.61 г.». Я полагал, что в копии эта резолюция сообщена и церковному совету, но Уральск молчал. 9 сентября снова состоялись переговоры. Виктор Андреевич сообщил, что, видимо, придется в ближайшее время посылать делегацию. Я не сказал ему, что у меня есть официальный отказ. Мне было интересно пронаблюдать, сможет ли община реализовать свои права об избрании настоятеля. Я думал, что моя кандидатура просто отклоняется в пользу другого кандидата.

23 сентября Виктор Андреевич сообщил, что они решили послать делегацию в Алма-Ату вместе со мной. Я пообещал приехать в Уральск, полагая, что там покажу ответ епархии. 25 сентября утром я был в Уральске. Заехал к о[тцу] Михаилу. Мы сели пить чай. Я показал ему ответ епархии и сообщил о многократных переговорах с Виктором Андреевичем. Вдруг постучали в окно. О[тец] Михаил вышел и, вернувшись, сообщил, что его срочно вызывают в горсовет. Мы условились, что он поедет в горсовет, а я к старосте собора. Дома старосту я не застал. Его жена рассказала, что в Уральск приехал уполномоченный из Алма-Аты. Вчера к нему ходили члены церковного совета, и он сообщил им, что собор подлежит закрытию. Нынче уполномоченный вызвал всех в горсовет для подписи акта сдачи собора.

Вечером о[тец] Михаил рассказал мне о своей встрече с уполномоченным, которого он знал еще со времен совместного открытия приходов в Казахской республике в военные годы. Он встретил его такой шуткой:— Ну, Михаил Константинович, было время, и мы с Вами открывали приходы, а теперь давайте закрывать... — Нет, Степан Романович, я с этим не согласен; закрывайте их уж без меня — отшутился о[тец] Михаил. Отцу Михаилу сообщили, что собор закрывается, часть имущества будет передана в кладбищенскую церковь, и отпустили. В горсовете продолжали убеждать членов церковного совета подписать акт сдачи. Без общего собрания членов двадцатки они отказывались сделать это. Их отпустили, посоветовали крепко подумать, ибо завтра вызовут снова.

Утром 26 сентября я поехал в собор к обедне. Был день прославления чудотворной иконы Божией Матери Иверской. Хотелось помолиться в соборе последний раз. Служил отец Петр. Я надел епитрахиль, подошел к жертвеннику и стал вынимать частицы за здравие и за упокой знаемых. У меня не было никаких надежд, что решение о закрытии может быть отменено. После службы я попросил церковный совет дать мне на память какую-нибудь икону из собора. Мне ответили, что могут брать любую. Тогда я подошел к канону, взглянул на множество икон и взял икону св. ап[остола] Петра и Павла. Приехав домой, я завернул ее и положил в чемодан.

На следующий день, 27 сентября, утром приехал Виктор Андреевич и сказал:— О. Владимир! Знаешь, какую ты икону взял? Олимпиады Васильевны. Она принесла ее на хранение в собор. Сейчас плачет и требует вернуть. Пожалуйста, верни эту, а бери, какую хочешь.— Я не знал, что это ее икона,— ответил я, пораженный создавшейся ситуацией.— Конечно, я верну и вечером сам привезу ее в собор и лично отдам ей.– Вечером я привез, благословил иконой Олимпиаду Васильевну и вручил. От других икон я отказался. Узнал, что вызывавшиеся нынче члены церковного совета отказались подписать акт.

Утром 28 октября 1961 года мы с о[тцом] Михаилом услышали ужасную новость: ночью Михайловский собор обокраден, кем-то разбиты кружки, церковный совет и двадцатка распущены за неспособность охранять государственное имущество; на двери храма повешены замки. Не хотелось верить услышанному, но вечером ко всенощной в кладбищенскую церковь пришло много соборян. Они подтвердили факт роспуска двадцатки и закрытия собора. Итак, все было кончено на законном основании. Такой метод — через роспуск двадцатки – впоследствии нашел подражателей и в других епархиях. Я был потрясен случившимся. Искал, по обычаю, ответа в словах Св. Писания. Закрыт храм!? Но апостол писал: «Разве не знаете, что вы храм Божий и Дух Божий живет в вас?» (1 Кор 3.16). 30 октября я выехал обратно в Оренбург.

Прихожане собора не могли смириться с потерей любимого храма. Начались многочисленные и многотрудные хлопоты. Куда только не писали, куда только не ездили! Но одни «пребывали в молитве и служении слова», а другие отвечали: «Приказать не можем — власть на местах». «Закрытие храмов и монастырей стало у нас теперь повседневным и повсеместным явлением, и мы уже не протестуем, а просто примиряемся как с неизбежным, которое коснулось такого-то объекта в очередном порядке. Что и говорить — план разработан детально и с большим искусством, а потому и удивляться не приходиться его успешному выполнению»,— писал мне в конце 1961 года один знакомый протоиерей.

Епархии начали «таять». В подавляющем случае уменьшились почти вдвое, а на Украине, где было много приписных церквей к одному приходу, процент сокращения был еще выше. К концу 1963 года в Оренбургской епархии из 25 приходов осталось 14 с 28 священниками и 8 дьяконами, а в Челябинской из 36 церквей осталось 13 и из 56 священнослужителей только 17 человек. В самом Челябинске с 800 тыс. жителей осталась Семеоновская церковь, вмещающая человек 200. Собор, находившийся недалеко от вокзала, по требованию планировки города был закрыт и разобран. В Кировоградской епархии из 306 приходов осталось 60, в Днепропетровской — из 425 тоже 60.

Так обстояло дело в низах. Но в верхах, в Патриархии, происходило другое, диаметрально противоположное. В 1961 году начался бурный рост епископов Русской Православной Церкви. За год была совершена хиротония семи епископов. Среди них были активные деятели зарождающегося, так называемого богословия примирения (Журнал Московской Патриархии. 1963. № 2). Киприан Подольский[17] получил назначение управляющим делами Московской Патриархии, Алексий Таллинский и Эстонский[18] стал заместителем председателя отдела внешних сношений Патриархии, т. е. стал заместителем митрополита Никодима.

Но и этого количества епископов оказалось мало для разработки «богословия примирения». В 1962 году дополнительно произвели хиротонию восьми епископов. Некоторые из них сразу же отправились за границу. Владимир Звенигородский[19], мой бывший знакомый по Алма-Атинскому собору, как наблюдатель при Ватиканском соборе, а затем в Женеву во Всемирный совет церквей — представлять Русскую Православную Церковь; Леонтий Подольский[20] представителем Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] при Антиохийском Патриархе, Филарет Лужский[21] — в Австрию.

В четвертом квартале 1961 года стал применяться метод косвенного закрытия храмов — снятие уполномоченными с регистрации священнослужителей за те или иные провинности. Епархиальное начальство своевременно не приняло мер, чтобы все служители знали постановление ВЦИКа и СНК РСФСР от 8 марта 1929 года «О религиозных объединениях». Я знаю, что и до сих пор некоторые служители не читали его, хотя о нем упоминает Собор епископов. В итоге происходило нарушение постановления или по незнанию, или по недостаточно правильному пониманию его; так же часто служители нарушали «не писанные» распоряжения уполномоченных, передаваемые через председателей церковных советов, быстро превратившихся в правую руку уполномоченных. Они стали отбирать регистрации у священников на «бессрочно» и тем самым лишать их возможности дальнейшего служения в епархиях. Получилось странное положение: уполномоченный хотел наказывать служителя, а через него одновременно наказывал приходскую общину, так как служба в храме прекращалась. Временной заметы заштатными не допускалось. В 1962 году этот метод получил широкое распространение, но массовые жалобы верующих в центр заставили Москву дать указание об ограничении срока наказания тремя месяцами.

Были и другие поводы к отбиранию регистраций. В Оренбургской епархии началось как раз с них. Причт Орского молитвенного дома являлся буквально молодежным и по возрасту, и по житейскому опыту. Настоятелю о[тцу] Иоанну Сексяеву было лет 25. Он окончил Саратовскую духовную семинарию, отслужил военную службу, вернулся, принял священство и был назначен в гор[од] Орск. Третьим священником служил о[тец] Петр Майоров, окончивший ремесленную школу, работавший на Медногорском серном комбинате и также отслуживший свой срок в военных частях особого назначения. Дьяконом служил молодой человек — о[тец] Анатолий Землинов. Конечно, наличие такого причта в городе, построенном после Октябрьской революции, наводило на сомнения в успешности научно-атеистической пропаганды.

Среди лета в Покровском молитвенном доме, где они служили, стал появляться молодой человек в военной форме без погон. Он усердно молился, подпевал хору, и когда предложили ему прочитать шестопсалмие, то показал хорошие способности чтеца. Он говорил, что был послушником в Почаевской лавре, а сейчас служит в армии, в строительном батальоне. Так как его тянет в храм, то он в свободное время приезжает сюда. Ответ всем показался правдоподобным. Многие верующие, в том числе и молодые служители, стали приглашать его ночевать. Никто не предполагал, что эти встречи могут иметь неожиданные и нежелательные последствия.

Однажды днем, часа в два, к дьякону и о[тцу] Петру приехали военные и заявили им, что они укрывают дезертира Советской армии. Те крайне напугались и удивлялись — о каком дезертире идет речь? Им разъяснили, что посетитель церкви и есть дезертир. Они разыскивают его. Удивление священнослужителей сменилось крайним негодованием. Ведь они честно отслужили свой срок. Служители предложили свою помощь в задержании преступника. Они сказали, что его нужно искать в г[ороде] Ново-Троицке у одной старушки. Сели с военными в машину и поехали. Постучали в названный дом, зашли, обнаружили спящего дезертира и передали его военным. Казалось бы, на этом и должно [за]кончиться это происшествие. Но уполномоченный вызвал двух священников и дьякона, отобрал у них регистрации и сказал, что они больше нигде служить не будут, как укрыватели дезертира, так требует военный прокурор.

Служители жили в церковных домах. Подавленные случившимся, они приехали в Оренбург и зашли ко мне посоветоваться. Я посоветовал им лично обратиться к военному прокурору и выяснить свое положение. Они пошли. Прокурор удивился их рассказу, сказал, что у них нет никакого материала на них, и пообещал переговорить с уполномоченным. Предложил зайти завтра. На следующий день прокурор, видимо, переговоривший с уполномоченным, заявил, что он не собирается привлекать их к какой-либо ответственности, но советует им переехать в другую область.

Петр Майоров вскоре поехал в Свердловск к епископу Флавиану[22]. Буквально в несколько дней был оформлен в Курганскую область, в храм с[ела] Боровлянки. Через неделю получили приход в Свердловской епархии о[тец] Иоанн Сексяев и дьякон о[тец] Анатолий Землинов. Конечно, они, получив назначения, немедленно освободили церковные дома, уехали из г[орода] Орска и до сих пор, вопреки уверениям Оренбургского уполномоченного, благополучно служат в храмах. Освобожденные дома перешли во владение Горкомхоза и были заселены по его усмотрению.

После собора архиереев события стали нарастать. Осенью было запрещено совершение в домах верующих панихид и молебнов и отпевание покойников. Делалось лишь исключение для причащения Св. Таин и соборования больных и умирающих. Также потребовали тщательной регистрации крестин и присутствия при совершении обряда обоих родителей. В случае отсутствия отца требовалось письменное согласие от него на крещение ребенка. Нарушение такого порядка каралось отобранием регистрации у священника, совершившего обряд. Списки крещенных с указанием точных адресов родителей стали представляться уполномоченному для соответствующего изучения. К чему могло приводить это изучение, показывает вскоре происшедший случай с о[тцом] Александром Захаровым, священником собора, окончившим Московскую духовную академию Его вызвал уполномоченный:— Вы окрестили ребенка из с[ела] Васильевки без согласия отца. Я должен отобрать у вас регистрацию... — Как без согласия отца? — ответил пораженный о[тец] Александр.— При крещении были мать и бабушка и они дали мне расписку отца. Я их еще спросил о ней, и они заверили меня, что расписка действительная, отцовская.— Нет, это фальшивая расписка. Отца вызывали, и он заявил, что не давал согласия на крещение. Так что давайте регистрацию... — Нет, я не дам вам справку, а немедленно поеду в Васильевку и разберусь в этом обмане.

Действительно, о[тец] А. Захаров поехал за сто километров и там рассказал матери и бабушке окрещенного ребенка, к каким последствиям приводит отказ отца от представленной им справке. Те поняли серьезность положения и заставили отца немедленно вторично дать письменное согласие на крещение. Захаров вернулся, представил уполномоченному привезенный документ, и регистрация была ему оставлена. Вскоре крещение сделалось самой «опасной» требой. Священники стали уклоняться от него — неожиданно окажешься лишенным права на служение.

С осени 1961 г. уполномоченные, получая отчеты церковных советов, стали активно рекомендовать проведение тех или иных мероприятий. Они касались всех сторон: цены продаваемых свечей, размера перечислений на патриотические нужды (Фонд мира), подбора священнослужителей, размера их окладов и проч. Начались трудности с составом двадцаток, исполнительных органов. Члены их — в подавляющем большинстве старики и старухи. Естественно, что часть их умирала. Ранее убыль пополнялась через выборы на собрании двадцаток, проведение которых не вызывало возражений со стороны уполномоченных. Теперь же не стали давать разрешение на собрания, и двадцатки стал уменьшаться. Такое положение создавалось в обоих Орских храмах. Несмотря на протесты верующих, уполномоченный настоял на слиянии двух двадцаток в одну. Ясно, что это означало в соответствии с постановлением ВЦИКа 1929 года закрытие одной церкви. Действительно, вскоре Никольская церковь г[орода] Орска была закрыта. Церковное имущество было передано в Покровский молитвенный дом, а здание использовано под детприемник.

Я не собираюсь давать исчерпывающий перечень событий, но и описанные факты дают полное право считать, что к концу 1961 года Русская Православная Церковь оказалась в тяжелейшем положении. Это было ясно для всех, но не для руководителей Московской Патриархии. В первом номере Журнала Московской Патриархии за 1962 год была опубликована статья А. Казем-Бека под заголовком «Русская Православная церковь в 1961 году». В первых же стоках ее писалось: «1961 год в жизни Русской Православной церкви был отмечен многими событиями, в которых проявилось единение ее с братскими православными церквами и со всем христианским миром, расширение ее связей с вероисповеданиями, по иному славящими Единого Бога, служение ее народу Божию и всему воздыхающему о мире человечеству».

Далее автор упоминает о закончившимся паломничестве Святейшего Алексия в Святую Землю, об его присутствии на традиционной встрече на новогоднем приеме в Большом Кремлевском дворце, об участии представителей Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] на бывшем в Праге первом общехристианском Конгрессе в защиту мира, об архиерейском соборе в Троице-Сергиевой лавре, об участии в совещании на о[строве] Родосе автокефальных православных церквей для подготовки будущего Предсобора, о вступлении Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] в состав Всемирного Совета Церквей. Все заграничные делегации Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] возглавлял бывший в то время архиепископом Никодим.

Во всей статье Казем-Бека нет и полслова о том, что описал я. Может быть, мне приснилось массовое закрытие церквей в СССР, отобрание регистраций у священнослужителей, запрещение совершения треб в домах верующих, требование присутствия родителей при крещении? Нет, не приснилось. Просто сотрудники Московской Патриархии, большие и малые, в сане и без сана, вступили в «заговор молчания», на путь сознательного замалчивания происходящих событий внутри Р[усской] П[равославной] Ц[еркви], ведущих к ее ликвидации.

Несколько иной была позиция журнала «Наука и религия». Здесь не замалчивали происходящее, упоминали обо всем и... все полностью отрицали. В одиннадцатом номере за 1961 год есть характерная заметка «Беседы на Форуме» (молодежи, происходящем в Москве). В ней утверждается, что «оказалось, ряд делегатов предварительно ознакомились с вопросом, так сказать, на месте. У них не вызвал удивления рассказ о том, что в СССР государство не вмешивается в дела Церкви, что Церковь в своей сфере является совершенно свободной. Делегаты убедились в этом сами. Многие вымыслы, которые они слышали на родине,— о притеснении церквей в Советском Союзе — были разбиты вдребезги».

В этом же тоне выдержана и передовая номера. Писалось так: «Для победы коммунизма нужна не только соответствующая материально-техническая база, но и высокое коммунистическое сознание людей, свободных от пережитков старой идеологии и морали. Гражданин коммунистического общества немыслим с пережитками прошлого, в том числе и религиозными предрассудками и суевериями. Для пережитков прошлого ворота в коммунизм наглухо закрыты. Из этого вовсе не следует, что по мере приближения к коммунизму будут применяться какие-то особые, форсированные меры против религиозных пережитков или что к людям, не успевшим освободиться от религии, будут предъявляться какие-то требования. Этого, разумеется, не будет». Видимо, по мнению редакции журнала «Наука и религия», уничтожение храмов по бузулукскому и кувандыкскому методу не относится к «особо форсированным мерам».

В конце 1961 года Р[усская] П[равославная] Ц[ерковь] понесла тяжелейшую утрату — 13 декабря умер митрополит Николай, Крутицкий и Коломенский, бывший председатель Отдела внешних сношений. С его именем связана история восстановления Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] в Советском Союзе и ее расцвет. Митрополита знал буквально весь мир как выдающегося церковного деятеля, нового Златоуста, пламенного борца за мир. Верующие нашей страны видели в нем будущего Патриарха Московского. Когда же в сентябре 1960 года митрополита Николая освободили от должности председателя Отдела внешних сношений Патриархии и зачислили на покой, все были поражены и подавлены. Было ясно, что уход вынужденный, наказание за что-то. Это подтвердил и сам чин погребения. Митрополит скончался в Боткинской больнице. Естественно было бы поставить гроб с телом в одном из храмов Москвы и дать возможность москвичам проститься с дорогим и любимым архипастырем. Можно не сомневаться, что на погребение его прибыли бы делегации от братских Церквей. Но тело Владыки было спешно увезено в Троице-Сергиеву лавру, и 15 декабря в Трапезном храме был совершен чин отпевания. Возглавил его Святейший Алексий[23].

О покойном было произнесено только два надгробных слова. Одно — о жизненном пути почившего — произнес ректор Московской духовной академии проф. К. И. Ружицкий[24], второе — сам Патриарх. Его слово было сжатым, кратким. В нем Патриарх сказал: «Господь определяет пределы жизни человека, и никто не может ни удлинить, ни сократить лет его жизни. Все определено Господом Богом, а поэтому мы, оставшиеся на земле и провожающие в путь всея земли своих близких, должны утешаться тем, что Господь по Своей милости к почившему принимает душу нашего возлюбленного собрата... Теперь нет ни нужды, ни необходимости рассказывать о добродетелях митрополита Николая. Теперь он просит только наших молитв».

Митрополит Николай погребен в могильном склепе под храмом в честь Смоленской иконы Божией Матери. До сих пор продолжается поток почитателей на могилу почившего, и они приносят, как дар неугасимой любви и глубочайшего почтения, букеты цветов.

Ораторы над гробом покойного не захотели нам сказать всей правды о митрополите, о последнем заштатном годе его жизни. Но ведь тайное всегда становится явным. Покров над тайной последнего года приподнимает оставшееся предсмертное стихотворение Владыки. В нем он писал: «Вольной птицей летать в голубых небесах, // Свои крылья купать в жарких солнца лучах // Было жизнью моей. // На просторах лугов звонкой песнью своей — // Звать людей из оков суеты и страстей — // Было долей моей. // Но что стало со мной? Где же крылья мои? // Где же взмах ваш крутой, как бывало в те дни? // Догорают лучи... // Почему же их нет, громких песен любви, // Песен жизни, любви? // Потухают огни... да и крыльев уж нет... // Их обрезали мне, да и песен уж нет... // Не поются они средь завистных людей... // Птица в клетке своей у жестоких людей». Разве нужны какие-либо другие свидетельства? Все до предела ясно и понятно. Лишь из опечаленного сердца просится молитва: Господи! Вознагради его за понесенные страдания и упокой душу митрополита Николая в Своем Небесном Царстве...

Предсмертное стихотворение митрополита вызвало горячий отклик среди московских его почитательниц. Она из них после смерти Владыки в ответ написала: «Светлый ангел летит в голубых небесах, // Свои крылья купает в жарких солнца лучах. // Лик пресветлый сияет его // и улыбкой полны золотые уста. // Мчится ангел в пространстве Вселенной, // Оторвавшись от грешной земли, // Чтобы словом своим вдохновенным // Вечно славить Творца. // Звать людей из оков суеты и страстей // Нет, не нужно теперь. // Ты призван Творцом жить в обителях света, // И летишь ты к Нему. // Где ты будешь любим и любовью дышать, // И любовью дышать и любовь прославлять, // Растворяясь в любви бесконечной».

Да, люди горячо любили митрополита Николая и сочувствовали ему в печалях последнего года. Об этом все хорошо знали, а поэтому потребовалось немедленно увезти тело его из Москвы и поспешно похоронить в Троице-Сергиевой лавре.

«Имеющий уши, да слышит». Собственно говоря, на примере событий 1961 года каждый беспристрастный человек мог ясно представить, как пойдет церковная жизнь в последующие годы. Наступление будет продолжаться. Наступающие, занимая господствующее положение и имея богатые возможности, будут наносить удар за ударом, главным образом административными мерами, не останавливаясь ни перед оскорблением чувств верующих, ни перед подчеркиванием презрительного отношения к ним.

Низы церкви — приходские общины в лице церковного совета и духовенства — будут смиряться со всем, молчать и молчать, зная прекрасно, что при малейшем возражении будут наказываться: священники — лишаться права на служение, а члены церковного совета — освобождаться и заменяться другими, по усмотрению уполномоченных. Верха церкви — деятели Патриархии во главе с председателем Отдела внешних сношений митрополитом Никодимом – будут усиленно приглашать к себе гостей из братских православных и иностранных Церквей, возить их по показательному маршруту Москва—Ленинград—Киев—Одесса и показывать им «цветущее» положение Русской Православной Церкви. Также и сами будут ездить за границу, говорить там о «процветании» Церкви, опровергать заграничную клевету о притеснении Церкви в СССР и призывать всех к борьбе за мир во всем мире.

«Журнал Московской Патриархии» окончательно превратится в орган, описывающий только деяния Первоиерархов, их миротворческие путешествия, плодотворную работу в экуменическом движении. О внутреннем фактическом положении Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] не проронит ни слова. Журнал же наступающей стороны — «Наука и религия» — будет делиться опытом научно-атеистической работы, беспрестанно подчеркивать, что она должна вестись только и только идейным порядком без применения каких-либо административных мер, оскорбления чувств верующих и проч.

Да, именно так пошла жизнь Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] в 1962 году. Буквально каждый месяц приносил новые факты планомерного, организованного наступления. Но поскольку идти прежним курсом — путем массового закрытия — было нельзя, ибо, с одной стороны, несмотря на скрытность, сведения о нем просочились за границу, и в Риме была организована соответствующая фотовыставка, и были запросы со стороны католических кардиналов, а с другой, епископы Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] на заграничных совещаниях должны были кого-то представлять, то наступление пошло по линии максимального сокращения штата священников, нарушения богослужения за счет ограничения дней службы, разгона хоров и проч. Но, конечно, все это нужно было делать благопристойно, на законном основании. Вот, например, так.

В городе Абдулино Оренбургской епархии служил настоятелем молодой священник о[тец] Алексей Подковыров, окончивший Саратовскую духовную семинарию. Как человек, не лишенный многих достоинств, необходимых для пастырского служения, он пользовался вниманием и авторитетом у прихожан. У него родился ребенок. Нужно было его окрестить. Отец Алексей решил пригласить крестным отцом к ребенку своего приятеля о[тца] Бориса Царькова, священника из г[орода] Бугуруслана. Тот приехал в назначенное воскресенье и на квартире настоятеля, отца ребенка, и окрестил.

По условиям, возникшим после Собора епископов 1961 г[ода], возник криминал, появились два «преступника»: о[тец] Алексей совершил преступление, допустив крещение собственного ребенка не в церкви, а в собственном доме, а о[тец] Борис совершил требу вне того прихода, на который имел регистрацию — г[ород] Бугуруслан. Уполномоченный на законном основании отобрал регистрацию у о[тца] Алексея, а о[тцу] Борису, принимая во внимание, что он служит только два месяца, сделал строгое предупреждение. Отец Алексей уже больше в Абдулино не вернулся, а после многомесячного «отдыха» получил регистрацию на служение в Ак-Булак.

Приведу другой пример «закононарушителя». Отец Михаил Глебов служил в г[ороде] Пласт Челябинской епархии тихо, спокойно и никак не думал, что попадет под запрещение. Перед Пасхой церковный совет вздумал для праздничного украшения иконостаса заказать цветы. Нашли человека. Договорились, что за 30 рублей он сделает нужное количество цветов. При договоренности присутствовал и о[тец] Михаил как настоятель храма.

Наступила Пасха. Изготовленные цветы украсили иконы иконостаса, и изготовитель их попросил оплатить работу, но церковный староста стал уклоняться от уплаты. Такое положение продолжалось значительное время. Обиженный и расстроенный изготовитель цветов обратился к о[тцу] Михаилу с просьбой, чтобы он воздействовал на старосту. Отец Михаил в простоте душевной, как было года два тому назад, сказал старосте:— Ну, что же Вы не хотите уплатить человеку за исполненную работу?.. Цветы украшают иконы. Так делать, обманывать в церкви, нельзя.— Какое Вам дело,— резко ответил староста. Это хозяйственные дела и Вам, как священнику, соваться в них не следует... Ваше дело молиться... Без Вас все знаем.

О случившемся столкновении староста доложил уполномоченному. Последний вызвал к себе о[тца] Михаила, отобрал у него регистрацию и посоветовал идти работать на производство. Глебов уехал на родину, в г[ород] Оренбург. Неоднократно обращался с просьбой о назначении на приход к правящему епископу и Оренбургскому уполномоченному, но получал отказ. Только через год, в 1963 году, после поездки в Патриархию, он получил назначение на приход в Свердловской епархии.

У священников Черкесской церкви о[тца] Фомы и Спасской о[тца] Иоанна Соколова регистрации на служение отбирались дважды: в 1962 году и 1963 году Основание — совершение треб на дому, т. е. того, что безвозбранно они совершали в 1960 году и что считалось совершенно естественным, вытекающем из понятия удовлетворения религиозных нужд верующих прихожан.

Поскольку наказанные священники, как правило, не возвращались на приходы, то трехштатные приходы стали превращаться в двухштатные, двухштатные в одноштатные. Такое сокращение священников, естественно, делало ежедневное служение невозможным. На приходах начали служить в воскресные дни и праздники или, в лучшем случае, два-три дня в неделю. Сорокоусты или сорокодневные моления по усопшим практически стали невозможными.

Ввиду запрещения совершения треб на домах, наличие автомашин в церквах стало считаться излишним. Было предложено их сдать. В середине лета 1962 года Оренбургский собор сдал соборную машину, хотя у него была и осталась острая потребность в автотранспорте для нормального ведения своего обширного хозяйства. Тот, кто желал причастить больного на дому, должен был нанимать такси за свой счет. Введен был обязательный санитарный день, когда не должно совершаться богослужение, а помещение должно подвергаться дезинфекции. Приезжали и санитарно-эпидемиологической станции и раствором хлорной извести опрыскивали всюду и все. По существу совершалось надругательство над чувствами верующих: вместо освящения святой водой — хлорная известь на св. Престол, на иконы. Но каждый знал: будешь возражать против «науки» — немедленно лишишься регистрации и, следовательно, места. Прекратилась практика соборных служений. Заштатные священники вообще не допускались к сослужению: они не могли вынуть частицы из просфоры на проскомидии. Даже из соборного причта при архиерее сослуживали только двое в целях уменьшения торжественности богослужения.

В 1962 году к обложению подоходным налогом по статье 19 стали привлекаться не только хористы и архиереи, но и секретари и бухгалтера епархиальных управлений. На соборный причт, а равно и других церквей, были начислены финорганами большие суммы по перерасчету за недоучтенный доход. Иногда эти суммы были столь велики, что о[тец] Константин Мокшанцев, служивший в Соль-Илецке, отказался их платить, приехал в Оренбург и отдал уполномоченному регистрацию на служение. Мокшанцев стал искать работу на гражданке, но всюду встречал отказы в ней. Ему и жене отказывали в прописке в доме матери жены. Только после обращения его в Москву, в Совет мира, после девятимесячных мытарств, прописали в г[ороде] Оренбурге в доме его тещи и приняли маляром в строительное управление. От сана и религии, несмотря на нажимы, он так и не отказался.

Власти в конце 1962 года в целях пресечения возможности совершения крещения неустойчивыми партийцами и комсомольцами своих детей, потребовали, чтобы обряд крещения совершался только при наличии обоих родителей с предъявлением ими паспортов и росписью в книге регистрации, периодически представляемой на просмотр уполномоченному. Сколько слез пролили матери-одиночки, лишенные таким образом возможности крещения своего ребенка, а священники наслушались оскорблений за свою якобы жестокость, непастырское поведение. Конечно, за весь год не было ни одного рукоположения ни во священника, ни в дьякона.

Я перебирал пачку писем 1962 года. И вот читаю одно, написанное в середине лета: «Да, в церковной ограде не все в порядке. Из Кременца (это город возле Почаева) пишут, что служить разрешают в соборе только с 5 утра до 7 часов, а в воскресный день с 6 до 8 часов утра, не позже. Электричество как в храме, так и в квартире настоятеля отрезали без объяснения причин. В Почаевской лавре пасхальная служба была без электричества, в потемках. Да, печальная картина нашей церкви, а вместе с тем и положение нашего духовенства. Кого же винить? Где наши богословы в рясах и клобуках? Их не слышно, а только слышно тех, которые все чаще и чаще выступают по радио с разного рода разоблачениями самих же себя. Например, один, [о]кончивший Московскую семинарию и рукоположенный в сан священника, делает такую сенсацию, что священники иначе не идут в алтарь, как с ветчиной, где садятся и закусывают, в том числе причисляет и себя к таким ветчиноедам. Удивительно, зачем платить деньги за такую ложь? Не видно также Ильиных, Карсавиных, Трубецких, Соловьевых, Леонтьевых, Достоевских, Мережковских, спасающих веру, Церковь и нравственность. Остается только простой народ со своей верой и жаждущей душой света и знания божественного. И сколько бы экспериментов ни делали, он остается тем, чем был... Да, я спрашиваю, кого же винить во всем этом. И отвечаю — всех и никого, а только время, которое, по некоторым данным, сокращается. Проверено у гроба Господня в Иерусалиме. Это сказал Патриарх Иерусалимский, когда приезжал в Москву несколько лет тому назад».

В мае 1962 года я вновь услышал глас Божий, призывающий меня к служению в церкви. Отец Николай Шетнев стал настоятелем сызранского Казанского собора. Перед всенощной на вешнего Николу я получил от него письмо с сообщением о наличии свободного места и предложением «попытать свое счастье». Отлично зная, как идет церковная жизнь в стране, я хорошо представлял, это «счастье». Поступив на приход, буквально превращусь из пастыря в «наемника» — отказывай в крещении, в приобщении Св. Таин, закрывай глаза на «деяния» церковного совета. А если не сможешь так поступать, то через несколько месяцев уполномоченный у тебя отберет регистрацию, а может случиться и что-либо похуже. Поэтому я сам не искал уже службы, но отказываться от нее, когда мне ее предлагают, не мог, ибо отказ был равносилен ответу: «Господи! Я не хочу нести крест свой».

Конечно, это было второе призвание, второе испытание, ибо повторилась даже такая деталь, как пред поездкой в Уральск: незадолго до письма о[тца] Николая я увидел запомнившийся мне сон. Такие сны я видел когда-то часто: полеты, парение в воздухе. Мне снилось, что я легко и радостно летаю в каком-то большом светлом зале, похожем на цирк. Описываю круг за кругом, то опускаюсь или поднимаюсь от малейшего движения своих вытянутых рук. Наконец опускаюсь на землю и недоумеваю — где же я нахожусь? Иду к выходу из зала. Справа пристройка. Выхожу. Перед зданием большая асфальтированная площадь. Напротив большой многоэтажный дом. Оборачиваюсь, смотрю на вход. Он оформлен по бокам полотнами картин с капителями. Как красиво! — думаю я и... просыпаюсь. Что предвещает этот сон?!

Прежде чем явиться в Куйбышевское епархиальное управление, я решил предварительно заехать в Сызрань, встретиться с о[тцом] Николаем, посмотреть на предполагаемое место служения. В Сызрань приехал в субботу утром. На автобусе доехал до собора, построенного еще XIX веке. Собор поразил меня своим церковным величием и еще больше своими размерами. Я не знаю точных его размеров. Говорили, что он вмещает до 6000 человек. Чтобы дать возможность стоящим сзади видеть алтарь, солея поднята на шесть ступеней. Площадь алтаря около 120 кв. м. Св. Престол, как в Почаевской лавре, среброкованный, прикрыт зеркальным стеклом, стоит на возвышении. Вместо покрывала покрыт ковром. От царских врат до Св. Престола постлан пятиметровый ковер. На потолке написано возложение венца на Пресвятую Богородицу. С обеих сторон окружают Ея сонмы пророков, апостолов, мучеников, преподобных, святых. Стоя за всенощной в алтаре, я с трепетом, волнением спрашивал себя: неужели Господь Бог приведет меня послужить в столь величественном храме среди такого великолепия?

В воскресенье я простоял обе обедни — раннюю и позднюю и сам лично видел переполненность храма молящимися. Рядом расположен городской базар, и приезжающие на него со всей окрестности считали своим долгом помолиться в соборе на одной из служб. Несмотря на то что я буквально за две недели — после возвращения из Средней Азии, полагая, что мне больше уже не придется служить в храме, – подрезал волосы в скобку, народ и члены церковного совета встретили меня дружелюбно и последние дали согласие на мое служение в соборе.

Я уехал в Куйбышев. Явился к митрополиту Мануилу и секретарю епархии А. А. Савину. Они направили меня в облисполком к уполномоченному. Тот меня принял. Начался разговор на всевозможные темы. Он прощупывал меня во всех направлениях. Видимо, я ему понравился. Одетый в шелковый китель, плащ, брюки, с начищенными сапогами, с подстриженными волосами, летней шляпой и тростью в руке я производил впечатление типичного обновленца, дельца от церковного ведомства и, может быть, поэтому уполномоченный несколько раз подчеркивал, что им «не важно верует или не верует священник», вызывая меня на какой-то ответ, но я отмалчивался. В заключение уполномоченный сказал:— Зачем вам ждать: езжайте в Сызрань, привозите решение церковного совета, и пусть вас епархия оформляет.

Мне неудобно было сказать ему, что я уже был в Сызрани и договорился с церковным советом, с другой стороны, мне хотелось, чтобы он знал обо мне подробно, и тем самым избежать неожиданных внезапных изменений в будущем. Я ответил:— Я живу близко, в Оренбурге, могу подождать и приехать еще раз, а Вы в это время запросите мнение церковного совета и уполномоченного, где я служил.— Ну, хорошо, давайте на этом и договоримся.– Мы любезно расстались. Когда я пришел в епархию и сообщил о результатах визита, то все поразились столь быстрому и благоприятному решению. Предстояло затребовать мое личное дело из Челябинской епархии и затем оформить указ. Полагали, что оформление не потребует десяти дней. На время ожидания я уехал в Оренбург.

Прошла одна неделя, вторая, прошел месяц, наступил второй и я получил официальное сообщение о резолюции Высокопреосвященного митрополита Мануила на моем прошении: «Устроить Вас в Сызранский собор не представляется возможным. 10.07.62 г. Митрополит Мануил». Оказалось, что епископы давали обо мне хорошие отзывы, но все уполномоченные — отрицательные, как о «фанатично верующем и деятельном священнике, неспособном служить в новых условиях». Значит, не пришел еще час моей службы. Об этом иносказательно мне было показано в виденном сне.

В 1962 году Московская Патриархия как бы превратилась в один «отдел внешних сношений» и все сотрудники, начиная с самого Патриарха Алексия, превратились в активных дипломатов. Поездки в гости, приезды гостей, приемы, завтраки, обеды в «дружеской сердечной обстановке», коммюнике, беседы, интервью, обмен телеграммами и письмами, резолюции, призывы, послания, собеседования — в этом стала протекать деятельность Первоиерархов Русской Православной Церкви.

21 мая Святейший Патриарх Алексий поехал с визитами к Патриархам Сербскому, Болгарскому и Румынскому. Были опубликованы коммюнике. Лейтмотив в них один и тот же: «укрепление единства в подходе к вопросам международной и общественной жизни», стремление приблизить «то благословенное время, которого чает человечество, когда люди не будут учиться воевать и оружие смерти перекуют на оружие жизни», обсуждение «Возможностей и задач наших церквей перед лицом современного тревожного международного положения»».

В начале августа по приглашению Патриарха Московского и всея Руси Алексия Москву посетил глава Англиканской Церкви архиепископ Кетерберийский, примас всея Англии и митрополит доктор Михаил Рамсей. За время пребывания в Советском Союзе архиепископ и его спутники посетили города Москву и Загорск и ознакомились с их религиозной и общественной жизнью, т. е. ознакомились с парадной частью или, как сейчас говорят, с показухой. Затем в Москву приехала делегация Национального Совета Церквей Христа в США. В конце года прибыла церковная делегация из ГДР.

К этому времени в Московской Патриархии выработался определенный стиль встреч делегаций. Вот как они проводились и проводятся. Цитирую (в сокращенном виде) из «Журнала Московской Патриархии» № 12 за 1962 год: «В октябре 1962 года нашу страну посетила делегация Евангелическо-Лютеранской Церкви из земли Тюрингии. Делегацию возглавлял епископ земли Тюрингии доктор Мориц Митденхейм, спутниками его были: церковный советник доктор Герхард Лотц и обер-пастор доктор Герберт дон Хинтденттерн. Эти лица были гостями Евангелическо-Лютеранских Церквей Латвии и Эстонии, но Р[усская] П[равославная] Ц[ерковь] оказала им свое искреннее и радушное гостеприимство как братьям во Христе и сочленам по Всемирному Совету Церквей.

Гости прибыли в Ригу в пятницу, 12 октября, а в воскресение 14 октября, вечером управляющий Рижской православной епархией преосвященный Никон, епископ Выборгский[25] (хиротонизированный 26 августа 1942[d] года) устроил в их честь в архиерейских покоях прием, на котором присутствовали представители православного духовенства г[орода] Риги, а также Латвийской Еванг[елическо]-Лютеранской Церкви во главе с архиепископом Г. Турсом. На приеме также были уполномоченный Совета по делам Русской Православной Церкви по Латвийской ССР А. К. Сааров и уполномоченный совета по делам религиозных культов по Латвийской ССР П. И. Лиепа.

На приеме, прошедшем в атмосфере теплоты, искренней сердечности и братской дружбы во Христе, состоялся дружеский обмен мнениями по вопросам взаимоотношений Церкви и государства в СССР и ГДР и борьбы за мир во всем мире. Епископ Никон в своем выступлении говорил о совместной борьбе за мир, о положении Церкви в СССР и особо подчеркнул желательность правдивой информации со стороны гостей по возвращении их к себе домой.

16 октября гости отбыли из Риги в Таллин. 19 октября Преосвященный Алексий[26] (хиротония 3 сентября 1961 г.), специально прибывший из Москвы, устроил прием и дал обед в честь гостей (на котором обменивались речами). 20 октября отбыли в Ленинград. В Ленинграде в понедельник 22 октября прибывший туда епископ Выборгский Никон принимал гостей в Епархиальном управлении. Затем гости осмотрели Духовную академию и семинарию, где о[тец] ректор рассказал им о жизни и деятельности духовной школы в нашей стране. 24 октября тюрингские гости отбыли в Москву.

25 октября епископ Митденхейм и сопровождавшие его лица были на приеме в Московской Патриархии... Делегацию встретил и приветствовал Преосвященный Киприан, епископ Дмитровский[27] (хиротония 6 августа 1961 года). В своем приветствии он сказал: “Мы, христиане, можем показать пример всему миру,— пример умения жить в мире. Пример христианских Церквей и христианских народов будет примером для всего мира жить дружно даже при известных разногласиях. Этот пример выражает сущность той работы в борьбе за великое дело мира, о котором сказал господин епископ. Она должна выражаться в нашей неустанной проповеди мира и мужественной поддержке тех, кто свою жизнь посвящает этому благородному делу”.

Вечером после богослужения епископ Митденхейм и сопровождавшие его лица были приглашены епископом Алексием на ужин. В своей речи Преосвященный Алексий сказал: “Русская Православная Церковь за годы своего существования в условиях социалистического строя, участвуя в исторических судьбах своего народа, проделала большой путь и приобрела немалый и многосторонний опыт, и мы с удовлетворением отмечаем, что наша Церковь изо дня в день несет свет христианского учения и уверенно смотрит в будущее... Тревожное международное положение поставило перед нами, христианами, определенную задачу: сделать все, что в наших силах, чтобы уберечь мир от военной катастрофы. Мы с Вами знаем, сколь труден, более того жертвенен миротворческий долг. Но мы также знаем, что на этом святом пути нам споспешествует помощь Божия”.

В ответном выступлении епископ Митденхейм сказал: “Мне доставляет сердечную радость то, что я имею счастье наблюдать, как прошлое разделение между православной и лютеранской Церквами превратилось в братское сотрудничество и дружеское общение. Я считаю, что факт вступления Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] во Всемирный Совет Церквей является величайшим в истории Церкви вообще. Те, кто имеет целью миролюбиво влиять на общественное мнение, должны смириться и сотрудничать. Война — это зло и только зло... Кто борется против войны, тот выступает и против холодной войны. Наши Церкви должны в борьбе за мир прежде всего подчеркивать то, что нас объединяет”.

Выступили с речами и другие присутствующие. Лейтмотивом всех речей была непрестанная борьба за мир во всем мире, и стремление к дружбе и мирному сосуществованию между народами, и единение между христианскими церквами. На следующий день гости покинули нашу страну. Их визит оставляет надежду, что братское единение между церквами будет способствовать приближению вожделенного мира на земле» (Ж[урнал] М[осковской] П[атриархии] №12 от 1962 года).

В 1962 году произошло событие, значение которого оценится человечеством только в будущем. В Москву прибыл секретарь Секретариата для содействия христианскому единству по подготовке II Ватиканского Собора Римско-Католической Церкви монсеньер Иоанн Виллеброндс. Он информировал Патриархию о программе Собора и передал приглашение прислать на Собор представителей-наблюдателей. Патриархия приглашение приняла и 12 октября послала двух наблюдателей: профессора Ленинградской духовной академии протоиерея Виталия Борового и заместителя начальника Русской духовной миссии в Иерусалиме архимандрита Владимира (Котлярова), моего знакомого по Алма-Атинскому Собору. Таким образом, после многовекового отчуждения и вражды между Русской Православной Церковью и Римско-Католической Церковью возник официальный контакт. Многие знают, что это очень замечательное событие для грядущих судеб христианства, могущее привести и к восьмому Вселенскому Собору.

Налицо новый курс Р[усской] П[равославной] Ц[еркви]. О нем говорил А. Ведерников в статье «Первый шаг к примирению», опубликованной в четвертом номере Ж[урнала] М[осковской] П[атриархии][28]. В ней автор. разбивая нападки на курс, утверждал, что «в инициативе восточных Церквей, положивших начало христианскому движению в защиту мира, нужно видеть не покорность политическому курсу восточного блока, а верность христианскому долгу — служить, в подражание Христу, спасению людей». Во-вторых, он утверждал, что «несостоятельно и другое обвинение, которое утверждает, что Пражское движение защищает не тот мир, который является достоянием сердца, а мир политический». В-третьих, автор отмечает, что «некоторые христиане не хотят защищать мир под предлогом своей непримиримости к неверующим, которых они часто называют врагами Бога. Действительно, у христиан с врагами Бога не может быть ни мира, ни союза, ни общения, потому что враги Бога — то же самое, что бесы, которые по словам ап[остола] Иакова “веруют и трепещут”, т. е. знают, что Бог существует, но злобствуют на Него, враждуют с Ним. Но враги Бога и неверующие в Бога — не одно и то же. Неверующих много и на Западе, и на Востоке. Их неверие — это отрицание бытия Бога. И чаще всего они не веруют в Бога по вине христиан, живущих безбожно, т. е. не по закону Божию». В-четвертых, необходимо «понять искусственность и неправду схемы, по которой мир в глазах некоторых христиан будто бы разделен на две половины — христианскую и безбожную, в то время как Евангелие исключает такое деление мира, не созревшего для жатвы, и запрещает дерзновенно разделять человечество на овец и козлищ, чтобы судить его.

Необходимо рассмотреть в свете Евангелия не только близкое и далекое прошлое, но всю жизнь современного мира с его нуждами и достижениями, с его социальными и экономическими контрастами, с его борьбой за равноправие наций и за более совершенный общественный строй»...

Как не отметить, что как епископы на приемах, завтраках, обедах, интервью, беседах, так и сотрудники Патриархии (А. Ведерников) твердят об Евангелии, о заветах Иисуса Христа, но создается впечатление, что Евангелие они читают в какой-то новой, неизвестной редакции и совершенно запамятовали то, что говорил Иисус Христос о мире, о Царстве Небесном, о спасении души, о судьбах мира в том Евангелии, которое знает настоящий, искренний христианин и которым он должен руководствоваться и в настоящие дни. Столь же своеобразно у епископов понятие правды, искренности, истины. Оно приводит к тому, что во всех 12 номерах Ж[урнала] М[осковской] П[атриархии] не найдем ни одного слова о внутреннем положении Р[усской] П[равославной] Ц[еркви], ее нуждах, тяготах, что ей требуются Патриаршии и Синодальные указания, съезды благочинных, соборы епископов, живое конкретное руководство, защита от притеснений и нападок.

Своеобразие понимания истин особенно проявилось в докладе архиепископа Никодима «Мир и Свобода», сделанном на региональной конференции в Голландии в декабре 1962 года. Поскольку этот доклад ставит все точки над «и», показывает основные направления развиваемого архиепископом Никодимом «богословия примирения», то я считаю нужным процитировать некоторые места его. Они, действительно, открывают новое.

Митрополит Никодим утверждает, что «опаснейшим злоупотреблением свободой является попытка обратить ее в произвол настроений и поступков, в эгоистическую привилегию человека, то есть подменить ее простой видимостью свободы. За такой подменой неизбежно скрывается рабство тлению (2 Петр 2. 12), угождение плоти (Гал 5. 13), постыдное желание прикрыть личное или социальное зло (2 Петр 2. 16). Постижение смысла истинной свободы дается не сразу, но лишь в результате долгого личного опыта при невидимом содействии заботливо охраняющей его Божественной благодати. Лишь немногие особые избранники Божии получают талант раннего постижения христианской свободы духа».

Оказывается, свобода имеет простую видимость и, следовательно, непростую, может быть истинной и неистинной, и для большинства людей не хватает всей жизни, чтобы понять эти тонкости. Их могут понять только архиепископ Никодим и епископы, хиротонисанные после 1960 г[ода], ибо они все, бесспорно, получили «талант раннего постижения христианской свободы духа». Этот «талант» позволяет архиепископу Никодиму утверждать в своем докладе следующее: «Как известно, христианство смогло воодушевить на искание путей к Правде и Миру. Жизнь народов при ярком свете истины, возвещенной Христом, обрела свой подлинный смысл. Народы были призваны неуклонно стремиться к улучшению условий человеческого общежития, устранять различные виды социального зла, изживать рабство и неравноправие, достигать сближения, дружбы и сотрудничества между всеми людьми внутри единой целеустремленности общечеловеческой семьи.

Процесс созидания Царства Божия в той или иной степени охватил все человечество... В мире с неведомой ранее силой проявилась неутомимая жажда справедливости, стали возникать различные планы преобразования общества на новых началах, зазвучали горячие протесты против насилия и неправды, явились социальные революции. В многообразной борьбе за справедливость, за лучшее будущее человечества нашли свое реальное содержание действительная свобода человека».

Несколько раз я прочитал эти абзацы и должен сознаться в своей «бесталанности». Скоро мне будет семьдесят лет, меня учили в духовном училище и духовной семинарии, годы я изучал Священное Писание и ничего подобного, что вычитал митрополит Никодим, не находил: никаких планов преобразования общества на новых началах, устранения различных видов социального зла, подготовки социальных революций. Наоборот, я навсегда запомнил такие слова Иисуса Христа: «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески несправедливо злословить за Меня: радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас» (Мф 5. 11–12). «Итак, не заботьтесь и не говорите: что нам есть? Или что пить? Или во что одеться? Потому что всего этого ищут язычники и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом. Ищите же прежде Царствия Божия и правды Его и это все приложится вам» (Мф 7. 31–33). «Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп дает человек за душу свою?» (Мф 16. 26). «Иисус же сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твое и раздай нищим: и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною» (Мф 19. 21).

Я привел только несколько цитат из Евангелия от Матфея. Архиепископ Никодим отлично знает их. Разве у меня нет основания утверждать, что архиепископ Никодим, только мягко выражаясь, искажает «понимание истин, возвещенных Христом?». Помните, что в начале своего доклада он утверждает, что «простая видимость свободы» есть «постыдное желание прикрыть личное или социальное зло», ссылался на Первое послание апостола Петра (гл[ава] 2 стих 16). Прочтем этот стих: «Как свободные, не как употребляющие свободу для прикрытия зла, но как рабы Божии». Оказывается, что архиепископ Никодим выхватил конец фразы, начинающейся в стихе 13 этой главы. Полностью она звучит так: «Итак будьте покорны всякому человеческому начальству, для Господа: царю ли, как верховной власти, правителям ли, как от него посылаемым для наказания преступников и для поощрения делающих добро,— ибо такова воля Божия, чтобы мы, делая добро, заграждали уста невежеству безумных людей,— как свободные, не как употребляющие свободу для прикрытия зла, но как рабы Божии».

Каждый видит, что во всей фразе ни малейшего намека на социальное зло, на призывы к «устранению различных видов социального зла», наоборот — призывы к полной покорности любой власти, вплоть до монархической, но покорность во имя Господа, «как рабы Божии», следовательно — во имя Царства Небесного, но не земного.

Вернемся к докладу архиепископа Никодима. Далее мы в нем прочтем: «Одновременно с распространением христианских идей добра, справедливости, братства, т. е. с расширением сферы созидаемого в земных условиях Царства Божия, протекал и противоположный процесс. Силы зла принялись — в корыстных целях и по эгоистическим побуждениям — всяческими способами подрывать и разрушать устои этого Царства. Они действовали путем тонкой и изощренной фальсификации христианского учения.

С ранних времен апологеты незыблемости несправедливых социальных отношений начали склонять мысли христиан к полному отчуждению от мира с целью отвлечь их от жгучих социальных проблем, от борьбы за переустройство общества на началах справедливости. Под длительным воздействием такой псевдохристианской проповеди воспитывались и вырастали целые поколения узких фанатиков с изуродованным представлением о христианстве, людей, лишенных истинной свободы во Христе. Будучи заняты лишь собственной личностью, они много рассуждали о спасении души, но, подобно евангельским “Левиту и священнику” (Лк 10. 31), с поразительным равнодушием проходили мимо человеческого горя и страданий — личных и общественных. Их служение людям в лучшем случае ограничивалось скудной благотворительностью, нередко “от избытка своего”, причем мотивом, побуждавшим их к благотворительности было не столько сострадание или братская любовь, сколько желание ценой милостыни приобрести себе прощение грехов и будущие блага в Небесном Царствии».

Архиепископ Никодим не называет имен. Но кто же «силы зла», эгоисты, корыстники, изощренные фальсификаторы, проповедники псевдохристианства? Так он называет бесчисленные сонмы угодников Божиих: мучеников, исповедников, пустынножителей, основателей монашеской жизни, святителей, оставивших нам свои бесценные творения; это тот же апостол Петр, на послание которого ссылается Никодим.

Здесь архиепископ Никодим буквально и полностью смыкается с отказчиком от религии и сана А. А. Осиповым. На странице 185 его книги «Катехизис без прикрас», изданной в июле 1963 года[29] можно прочесть: «Советский человек добрее, братолюбивее Бога. Он не мог бы блаженствовать, подобно православно-христианским святым праведникам — всем этим Николам милостивым, Георгиям Победоносцам, Григориям Богословам, Серафимам, Мариям Египетским и им же несть числа,— зная, что рядом в нечеловеческих муках томятся его бесчисленные братья, не угодившие небесному хозяину».

Архиепископ Никодим, учась в Ленинградской духовной академии, был учеником А. А. Осипова и, может быть, поэтому мы найдем поражающие мотивы сходства в дальнейшей части его доклада. Будет лишь разница в том, что для произнесения хулы на красоту рода человеческого — святых, А. А. Осипову потребовалось отречение от христианства и сана, а архиепископ Никодим может это делать, оставаясь в высоком сане Первоиерарха, прикрываясь цитатами из Евангелия и из творений тех же хулимых святых.

Вернемся снова к цитируемому докладу: «Другой вид фальсификации христианства, сильно сковавший духовную свободу христианского общества, состоял в глубоком извращении учения об участии в Христовых страданиях... Апологеты несправедливости превратили это высокое и святое учение в какой-то бессмысленный апофеоз страдания вообще... Естественно, что эти прогрессивные общественные деятели, особенно те из них, у кого сложилось атеистическое мировоззрение, беспощадно обличали это извращение. Лучшие представители общества, обладавшие трезвым умом и чистой совестью, сами поняли и стали убеждать других в том, что действительная свобода есть разумное и добровольное служение Правде и Миру, совершаемое не в трансцендентной области чистого умозрения, а в условиях реальной действительности, где так много страданий...

К глубокой печали нашей, мы слышим голоса некоторых “христианских” деятелей Запада, “обличающих” социалистические страны “в ущемлении гражданских свобод”... Многие (из них) отвергают коммунизм за его связь со “смертным грехом” атеизма. Но они забывают при этом об атеизме в недрах любого некоммунистического общества. Объективное изучение атеизма показывает необходимость строгого различия мотивов, приводящих к атеистическому мировоззрению. Мы знаем, что атеизм коммунистический представляет собой определенную систему убеждений, включающую в себя моральные принципы, не противоречащие христианским нормам. Другой атеизм — кощунственный, аморальный, возникающий из желания жить “свободно” от божественного закона Правды, существовал преимущественно в недрах старого общества и чаще всего возникал на почве праздной и развращенной жизни имущих классов. Христианство действительно считает смертным грехом атеизм второго типа, но по иному смотрит на атеизм коммунистический».

Архиепископ Никодим упоминает об «объективном изучении атеизма», а следовательно, мы должны думать, что он читает современный научно-атеистический журнал «Наука и религия». В нем постоянно твердят, но наука (атеизм) и религия несовместимы ни в каких частях, а посему навязывание архиепископом Никодимом в родство по моральным принципам выглядит более чем странным, «усердием же по разуму». Из заключительной части доклада я привожу лишь небольшой абзац: «Каждый христианин должен в меру своих сил и возможностей быть инициатором социальных изменений, способствовать реформам и преобразованиям, которые содействуют достижению справедливости и свободы и разбивают цепи нищеты».

Вся последующая деятельность Московской Патриархии, ее многочисленных делегаций на всевозможных конгрессах и ассамблеях, в последующие годы протекала в соответствии со взглядами архиепископа Никодима, изложенными в рассмотренном докладе. Деятельность архиепископа Никодима вскоре была отмечена, и он был возведен в сан митрополита Ленинградского и Ладожского.

9 ноября 1962 года Святейшему Алексию, Патриарху Московскому и всея Руси, исполнилось 85 лет. Правительство СССР отметило эту дату изданием указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении Патриарха орденом Трудового Красного Знамени. «В связи с 85-летием со дня рождения Патриарха Московского и всея Руси Алексия и отмечая его большую патриотическую деятельность в борьбе за мир наградить Патриарха Московского и всея Руси орденом Трудового Красного Знамени. Председатель През[идиума] Верх[овного] Сов[ета] СССР Л. Брежнев. Секретарь През[идиума] Верх[овного] Сов[ета] СССР М. Георгадзе. Москва, Кремль, 8 ноября 1962 года». Это был уже третий орден, получаемый Патриархом.

Одновременно Председатель Совета министров СССР Н. С. Хрущев прислал Патриарху поздравление: «От имени Советского правительства и от себя лично поздравляю Вас с награждением орденом Трудового Красного Знамени в связи с 85-летием со дня Вашего рождения. Ваша патриотическая деятельность в борьбе за мир во всем мире высоко оценивается Советским правительством и общественностью всего мира. Желаю Вам доброго здоровья и новых успехов в этой Вашей благородной деятельности. Хрущев. Председатель Совета министров СССР. 8 ноября 1962 года, Москва, Кремль».

30 ноября 1962 года в Троице-Сергиевой лавре состоялись торжества, посвященные 85-летию со дня рождения Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия. Подробное описание этих торжеств помещено в первом номере Ж[урнала] М[осковской] П[атриархии] за 1963 год. Краткое представление о них могут дать следующие абзацы: «По окончании богослужения в актовом зале Московской духовной академии начался торжественный акт, посвященный высокому юбиляру... За столом президиума, по обе стороны от Святейшего Патриарха, сели иерархи Р[усской] П[равославной] Ц[еркви], главы и представители братских православных и инославных церквей, представитель Совета по Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] при Совете министров СССР.

В своих речах выступавшие, говоря о многолетней разносторонней деятельности маститого иерарха, отмечали его глубокую преданность Церкви, которая в сочетании с природными ниспосланными от Бога дарованиями принесли благие плоды не только для Р[усской] П[равославной] Ц[еркви], но и для Вселенского православия и всего христианского мира. Всеобщее признание, говорили они, находит энергичная деятельность Святейшего Патриарха Алексия в деле защиты и укрепления мира на земле...

Архиепископ Ярославский и Ростовский Никодим как председатель отдела внешних церковных сношений Московской Патриархии и как член Центрального комитета Всемирного Совета Церквей и вице-президент Пражской христианской мирной конференции приветствовал Патриарха Алексия от имени многочисленных христиан во всем мире, имевших дружеские контакты с Р[усской] П[равославной] Ц[ерковью]. Он сказал в частности: “Я приношу Вашему Святейшеству сердечные поздравления Отдела внешних церковных сношений, который является верным исполнителем Вашей воли в деле укрепления братских отношений со всем христианским миром”.

От Журнала Московской Патриархии приветствовал ответственный редактор архимандрит Питирим. “ЖМП,— сказал он,— является голосом Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] и провозвестником воли Вашего Святейшества и Ваших указаний. Как официальный орган Патриархии, он содействует проведению в жизнь Ваших начинаний и знакомит мир с жизнью Р[усской] П[равославной] Ц[еркви]”. Был показан кинофильм “Высокое служение”, посвященный жизни и деятельности Св. Патриарха Алексия, и несколько кинохроник о различных событиях в жизни Р[усской] П[равославной] Ц[еркви]. В память о знаменательном юбилее Главы Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] гостям были розданы юбилейные медали и награды Святейшего Патриарха Алексия. Лавра и духовная академия вписала еще одну незабываемую страницу воспоминаний в священную летопись событий, протекавших в их древних стенах».

Из общей массы выступавших я сознательно выделил архиепископа Никодима и архимандрита Питирима. Дело в том, что низы Р[усской] П[равославной] Ц[еркви], переживая трагедию наших дней, часто недоумевая задают вопросы: знает ли Святейший Патриарх Алексий, что делается в приходах Р[усской] П[равославной] Ц[еркви]? Что говорят епископы на всевозможных встречах? Как «правдиво» изображает внутреннюю жизнь церкви Журнал Патриархии? Если знает, то почему?.. и подавляющее большинство верующих предпочитает изображать Патриарха вроде какого-то узника, подписывающего не читая, подсовываемые бумаги и говорящего по чужому, кем-то составленному тексту. Оба выступавших опровергают эту версию, заявляя, что они являются верными исполнителями воли Святейшего и его предначертаний.

А некоторые утверждают, что Патриарх живет в полном неведении из-за своего преклонного возраста. Я сам слышал от многих, что попасть на личный прием к Святейшему Алексию даже и священникам невозможно — просто не пускают и ни о чем не докладывают якобы из-за большой заботы о его здоровье. Так упорно молчат и заботятся, что даже о столь важном событии и показателе «благополучия и процветания» Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] как, что «три года назад в Ленинградскую семинарию поступило 32 человека, годом позже — 16, в прошлом — только восемь. В семинарии тает число учащихся не только из-за систематического недобора, но из-за частого отказа быть служителем культа. Уж не одни, а несколько десятков бывших семинаристов порвали с религией» — можно узнать только из журнала «Наука и религия» (№2. 1962 г.).

Правда, в пятом номере Ж[урнала] М[осковской] П[атриархии] опубликуются правила приема в две академии (Московскую и Ленинградскую) и пять семинарий: Московскую, Ленинградскую, Минскую, Одесскую и Волынскую. В одиннадцатом номере поместят «Годичный акт в Ленинградских духовных школах», в десятом номере — «Начало учебного года в духовных школах», но в них не приведут данных о числе принятых и выпущенных, видимо, чтобы «не расстраивать» и широкую церковную общественность.

Но ни добронравное поведение Святейшего Патриарха, ни горячие признания в любви и уважении архиепископа Никодима и его помощников к «общественным деятелям, со сложившимся атеистическим мировоззрением первого типа, т. е. коммунистическим» не смогли заставить последних ответить взаимностью. «Объективно изучающий атеизм» архиепископ Никодим должен был прочитать в 1962 году 26 сентября в № 269 газеты «Правда» передовую статью под названием «Боевой участок идеологической работы», а из нее узнать, что перед всей общественностью страны стоит задача усилить, улучшить содержание атеистической работы. В печати, по радио, в лекциях и беседах должна разоблачаться лицемерная религиозная мораль, попытки церковников приспособиться к требованиям времени, показывать несовместимость научного коммунизма и религии, чтобы все советские люди были свободными от гнета религиозных предрассудков, активными созидателями самого светлого, справедливого общества на земле — коммунизма. В передовой указывалось, что «нередко воспитательная работа с верующим подменяется администрированием, допускается оскорбление чувств верующих», т. е. то, что так тщательно замалчивалось в Ж[урнале] М[осковской] П[атриархии] и выступлениях иерархов.

Но если такой «ветер» дует в Москве, то кто мог помешать Оренбургской газете «Комсомольское племя» напечатать фельетон о духовенстве Сбора «Святые отцы идут в ад». Вот они, оказывается, как идут: «В церкви пахло горячим воском и ладаном. Отец Алексей Сухов возвышался над своей паствой: — Господи, сохрани нас своею благодатью! — голос его плавно опускается на нижний регистр, взволновано дрожащий. Священник время от времени нетерпеливо оборачивается к створам алтаря, тогда в глазах его появляется странный латунный блеск. Этот огонь удивлял прихожан. Им невдомек было, что приподнятое настроение протоиерея объясняется другой, более прозаической причиной. В то время, когда отец Алексей правил службу, за царскими вратами собрались его друзья по пивной кружке. Настоятель собора Евгений Иноземцев, протоиерей Михаил Титаренко, священник Александр Никитюк, дьячки Павел Грязнов и Осипов задорно звонили стаканами с водкой. Гульба разгоралась такая, что хоть святых выноси.

Дьякон Осипов теленком носился по алтарю с чашей вина, его товарищ Грязнов пытался поддержать своим басом церковный хор. Его шумно урезонивали все священники. Чтобы избежать огласки, «святые отцы» заперли двери алтаря. Младшие прислужники за иконостасом долго слышали веселый перезвон стаканов. После попойки они вынесли из алтаря батареи порожних бутылок...

Нередко служители Бога упиваются до такой степени, что буквально не могут лыка связать. От них так сильно разит водкой, что сивушный запах не может перебить запах ладана. И это Божьи слуги, которых церковь окружила ореолом святости! Могут ли они верить в Бога, когда нарушают основные условия, необходимые для обеспечения себе места в раю, который красочно описывается в священном писании,— пьянствуют, воруют, развратничают.

“У святых отцов — не найдешь концов”, говорится в пословице. И это действительно так. Вот и разберись по Библии — попадут ли священнослужители Никольского собора в рай и верят ли они в Бога?» А. Сафонов (Комсомольское племя. 1962. № 146, 9 декабря).

Изумительный образец клеветы и травли священнослужителей. Отец Алексей Сухов — старик 76 лет, раза три ему делали операции, сильно болеет, абсолютно не пьет. Отец Михаил Татаренко 73 года. Сильнейшая гипертония, было уже два удара — кровоизлияния. Также не пьет. Что может дать такая, с позволения сказать, «научно-атеистическая» пропаганда?

А, казалось бы, атеистические писатели должны читать свой журнал и, следовательно, прочесть выступления И. Крывылева на конференции журнала «Наука и религия» в ноябре 1961 года. Крывылев сказал: «Мне представляется полезным специально подчеркнуть необходимость большой непримиримости к фактическим ошибкам, а тем более, к имеющим иногда место случаям недобросовестности со стороны отдельных авторов или пропагандистов. Иногда в угоду хлестской формулировке, “выигрышно” звучащей в ораторской или журнальном плане, некоторые наши атеисты говорят неправильные вещи. Это абсолютно недопустимо. Я глубоко убежден, что натяжки, а тем более искажения фактов, никогда тому чистому и благородному делу, которое мы делаем, помочь не могут» (Наука и религия. 1962. № 2). Судя по оренбургскому фельетонисту А. Сафонову, такие хорошие слова пишутся только как «дымовая завеса», для прикрытия от мировой общественности горькой церковной действительности.

Вскоре после фельетона А. Сафонова последовал третий удар у протоиерея о[тца] Михаила Титаренко, болезненно переживавшего незаслуженное оскорбление, и он умер 6 января 1963 года. Главный герой фельетона, протоиерей о[тец] Алексей Сухов несколько пережил своего собрата и умер в том же году на Петров день — 12 июля. В лице их Никольский собор потерял самых старейших и заслуженных священников. Они начали служение в нем почти с первого дня открытия. Оба приняли священство до Октябрьской революции, перенесли все тяготы и лишения, но от священства не отказались. Отец Михаил в годы закрытия церквей работал возчиком на ишаке, а о[тец] Алексей столярничал. При первой же возможности вернулись, встали пред Св. Престолом и понесли пастырский крест до своего последнего вздоха.

Удар у о[тца] Михаила произошел утром, в воскресенье, когда он подготовился к совершению Божественной литургии. Естественно, что верующий народ, прихожане относились к обоим с глубоким уважением и любовью и их похороны должны совершиться по традиции с подобающей им честью. В январе 1963 года Оренбургской епархией правил Высокопреосвященный Палладий[30]. Он разрешил всему причту, включая и заштатных священников, облачиться и выйти на чин отпетия. После него гроб с телом о[тца] Михаила священнослужители обнесли вокруг храма и проводили на два квартала, а затем вернулись. На кладбище поехал один соборный священник. Когда же умер о[тец] Алексей, то новый епископ Леонтий[31] уже не разрешил заштатным выйти на отпевание, и только один священник проводил гроб с телом о[тца] Алексея до ограды, где его поставили на автомашину-катафалк и повезли на городское кладбище. Туда же на такси поехал соборный священник для совершения последней литии.

Невольно возникает горестное сравнение. Трое из причта собора: 1958 год и тело о[тца] Константина[32] прихожане несут на руках через весь город до кладбища; начало 1963 года — тело о[тца] Михаила на руках только два квартала; середина 1963 года — и тело о[тца] Алексея — только до ограды собора... Запрещено. В 1963 году запрет сделался главной основой научно-атеистической пропаганды и ее успехов. В случае его нарушения последствия были одни и те же как для «наемников» — священнослужителей, так и для выборных по демократическому принципу — членов церковного совета и двадцатки — немедленно вон из церкви!..

Перед праздником Крещения Господня уполномоченный, разрешая произвести в ограде освящение воды, дал указание старосте Василию Андреевичу не допускать дикого фанатизма — купания. В день праздника храм и ограда были заполнены народом. Среди толпы стоял рядом со старостой уполномоченный. По окончании освящения воды группа женщин набрала ведро воды. Они отошли с ним в сторонку. Одна из них разделась, и женщины облили ее водой. Староста бросился разгонять их, но они его оттолкнули и обругали. Уполномоченный, стоявший невдалеке, все видел и слышал. Несмотря на многочисленные извинения Василия Андреевича и признания своей вины, даже хождения делегации прихожан в защиту старосты, уполномоченный его снял и заменил другим, более «перспективным» в смысле послушания и выполнения даваемых запретов. А они посыпались, как из рога изобилия.

Уполномоченный потребовал от всех священников представить ему письменные тексты нескольких произнесенных проповедей, а впредь произносить их только при представлении трех напечатанных экземпляров. Первое требование преследовало цель, как выяснилось позже, дать материал для огромного антирелигиозного выступления Инорова в газете. Он, как говорится, вдребезги разгромил проповеди и по форме, и по существу. Причем произошел очередной конфуз. Иноров полагал, что он «долбит» местных священников, иллюстрируя их скудоумие и прочие достоинства мракобесов, а они, местные священники, догадываясь о затее уполномоченного, представленные проповеди составили как набор мыслей из проповедей, напечатанных в Журнале Московской Патриархии, и выступлений самого Святейшего Патриарха Алексия и умершего митрополита Николая.

Второе требование решало задачу путем крайнего осложнения и простой невозможности (никто не имеет машинок) прекратить единственную еще оставшуюся возможность проповедования слова Божия. Так получилось. Священники прекратили говорить проповеди и тем самым отказались от выполнения наставления апостола Павла, написанного на обороте священнического креста: «Будь образ верным словом». Вскоре при новом епископе Леонтии такое положение окончательно закрепилось.

Затем последовала настоятельная «рекомендация» уполномоченного распустить архиерейский (правый) хор. Она мотивировалась тем, что собор имеет левый монашеский хор и хор любителей. Хотя епископ Леонтий не выступил в защиту своего хора, то церковный совет не счел возможным идти на удовлетворение столь резко выраженного желания уполномоченного разрушить благолепие богослужения. Хор не распустили, но уполномоченный успокоился лишь на компромиссном решении: в обоих хорах иметь только 32 штатных, платных единицы. Хоры не распались, потому что не попавшие в штат стали петь как любители, без оплаты. Запретили причащать Св. Таин учеников и маленьких детей с бабушками, которые якобы вопреки желанию родителей берут их в церковь. Если родители хотят, то пусть ребенка приводит или приносит сама мать... и даже без паспорта и загсовой записи.

Епископу Леонтию порекомендовали жалеть свое здоровье, пореже служить, не обращать внимание на детей. Он полностью воспринял совет и не стал обращать внимание на положение дел ни в соборе, ни в епархии. Все предоставил естественному течению — только не троньте меня, не мешайте моему благополучию, получать ежемесячно 1300 рублей в новых деньгах. До епископа Леонтия архиереи по Оренбургской кафедре получали 500 рублей в месяц, но он установил себе 1000 рублей и 300 рублей ежемесячно на представительство, не облагаемых налогом. Но чтобы окружение не завидовало и не осуждало, одновременно оклад своему шоферу поднял до 200 рублей, сторожу — 75, счетоводу епархиального управления — 220 рублей...

Под праздник иконы Божией Матери Казанской 21 июня председатель с/с Черкассы, не желая допустить празднования верующими престольного праздника в местной церкви, просто отобрал у старосты ключи. Церковь фактически оказалась закрытой. Начались поездки делегаций прихожан в Оренбург, но епископ Леонтий «пребывал в молитве и служении слова», а областные власти не могли вмешиваться в действия председателя сельского совета, ибо «власть – на местах». Только энергия делегации, поехавшей с жалобой в Москву, заставила открыть церковь, ибо центр такой метод закрытия посчитал грубым самоуправством.

Перед этим, числа 12 июля, священник Платовской церкви о[тец] Стефан Акашев был снят с регистрации. Служение в храме прекратилось, был нужен новый священник. Как раз в Оренбурге находился заштатный священник о[тец] Михаил Глебов, искавший назначения на приход. Но ему ответили, что «заштатных нельзя, а тем более из другой епархии». Начались многочисленные поездки делегатов Платовки в Москву и только 13 октября к ним назначили о[тца] Николая Титовца.

Церковный совет Сорочинской церкви, желая отметить хорошую службу настоятеля о[тца] Евгения Иноземцева, переведенного из Оренбургского собора, решили увеличить ему оклад на 50 рублей, но уполномоченный резко запротестовал и указал церковному совету на недопустимость таких действий.

Перед ноябрьскими праздниками старосту орского Покровского молитвенного дома Давыдова вызвали в горсовет и сказали, чтобы 7 и 8 ноября в церкви не служили, ибо учреждения отдыхают, а в дальнейшем служить не более 3–4 дней в неделю. Ломался многолетний порядок служения. Староста поехал в Оренбург с докладом к архиерею о случившемся, в надежде на его помощь. Но сколько Давыдов ни стучал, ни звонил — дверей архиерейского дома перед ним не открыли и не приняли. Староста все же решил доложить архиерею за богослужением. Я присутствовал при этой встрече. Марк Спиридонович начал докладывать. Архиерей не слушая его, перебивая, сказал: Напишите мне подробный доклад: когда, где, почему?.. Мы рассмотрим... Ваше святое имя? Я буду за вас молиться... Знаете, о 7 и 8 ноября в докладе не пишите.– Грамотность старосты не оказалась такой, чтобы написать подробный доклад и епископ Леонтий был лишен возможности отрегулировать положение.

Примерно по такой схеме вел себя епископ Леонтий, когда орчане хлопотали для своей церкви дьякона, а он всячески старался не удовлетворять их просьбу. Дьякона так и не дали, якобы из-за отсутствия кандидата, несмотря на то, что заштатные дьяконы были в Бузулуке и самом Орске.

В конце декабря Орский молитвенный дом был ограблен. Воры проникли в храм. Связали ночного сторожа Варю, забили ей в рот кляп. Сняли с Престола покрывало, забрали лжицы, копие, деньги из кружек. Уходя, забыли перчатки. Староста обратился в уголрозыск за собакой. Там отказали. Пошел в горсовет и там ответили: Помочь вам не можем. Церковь отделена от государства.– Когда Марк усомнился в этом и стал в подтверждение приводить примеры из своей практики, то ему резко подчеркнули: Марк! Если ты будешь сомневаться в такой бесспорной истине, то нашей дружбе конец.– Марк предпочел не сомневаться и сохранить дружбу.

Епископ Леонтий, стараясь до минимума уменьшить свое вмешательство в церковные дела и тем самым до максимума увеличить свою сохранность от промаха, от неугодного решения, ограничил прием лиц в канцелярии епархии. Стал принимать только четыре дня в неделю (со вторника по пятницу), если на них не приходились праздники и предпразднства. В такой день прием не совершался, и посетители должны были ждать благоприятного случая. О всех просьбах докладывать только в письменном виде. Некоторые счастливчики попадали на прием, но сталкивались с таким положением: епископ Леонтий, не слушая посетителя, буквально наступал на него еще в дверях, беспрестанно благословляя и, по существу, выталкивал его из кабинета. Вскоре все поняли эту оригинальную тактику и перестали добиваться приема у архиерея. Они были бесполезны. Какой смысл церковному совету Медногорской церкви докладывать архиерею о том, что якобы в целях безопасности власти предлагают ограничить количество посетителей храма 170 человеками; или членами церковного совета Оренбургского собора, что с них требуют оплачивать обязательное страхование от огня соборного помещения личными средствами, а не деньгами соборной кассы?

В конце года уполномоченный пожелал побеседовать с каждым из священников епархии. По существу, это был односторонний антирелигиозный диспут. Уполномоченный задавал серию вопросов собеседнику. Как вы сморите на советские спутники? Не находите ли, что христианский бог жесток и кровожаден? Как вы мыслите свое личное существование в завтрашнем дне, в коммунизме? Не испытываете ли зависть к вашим сверстникам — созидателям всеобщего счастья? Не видите ли антинаучность религии и ее вред для нашего общества? Не думаете ли сделать какие-либо выводы из современного положения церкви? Собеседники предпочитали отвечать на все вопросы гробовым молчанием или неопределенными междометиями и жестами.

А как обстояли церковные дела в 1963 году в других местах? Из Челябинска писали: «С 15 октября протоиерей А. Мухин работает шофером на скорой помощи в горбольнице. Священник Л. Медведев работает слесарем в Златоусте. Брат Ильи Лазарь работает с женой на гражданке в Саратове... Насколько хватит меня, не знаю, вероятно, я уже в очередном списке». Из Чимкента: «У нас в церкви все по-старому. Такая же возня в двадцатке. Просфор в продаже нет — выпекают только 5 штук на проскомидию». Из Уральска: «Теперь ожидаю из Патриархии, какого размера будет мне пенсия за 53 года моей службы церкви Божией. Да, дорогие друзья, всему бывает конец. Прося о выходе за штат, я упомянул о том, чтобы Владыка не лишал меня права священнослужения хотя бы по великим праздникам, но права такого не получил. Такова, видно, воля Божия». Из Магнитогорска: «В воскресенье пред Рождеством Богородицы о[тец] Валентин служил последнюю службу. Сегодня приехал о[тец] Василий Спирин. Все шло хорошо, как будто все были довольны новым батюшкой, но вот вчера привела одна женщина ученицу 3-го класса исповедывать и причащать, но о[тец] Василий отказался причащать и объявил, что мне приказали городские власти, то я буду исполнять — учеников не причащать, а детей крестить до 3-х лет, ну и поднялся шум, а почему говорят о[тец] Валентин и учеников исповедывал и крестил свыше трех лет. А вот если и я буду исполнять то, что ваш о[тец] Валентин делал, то и меня завтра же пошлют в запрет, как и о[тца] Валентина вашего».

Во втором письме из Магнитогорска писали: «Тишина и порядок в нашем храме, но это только снаружи, а внутри что творится, и слушать не хочется... Священник приказал певчим только читать 2–3 акафиста и чтобы не больше 14 минут тратить на акафисты. Ну и сказали, батюшка, почему так мало читают, ведь мы платим 2 рубля 50 коп[еек]. С какой грубостью он закричал к народу: Ах, вы меня учить хотите! Как мне велено, так и буду делать, а секретов я вам не должен говорить, а если что скажете, то я шапку в охапку, да и уйду от вас... Я в таком ужасе скорей вышла из церкви вон, села на лавочку и плачу, т[ак] к[ак] я никогда не видела и не слышала в таком порыве зла священника. Подошли ко мне Ел[ена] Вяч[еславовна] и Ап[полон] Григ[ориевич] и тоже заплакали... Зашла я сейчас в тупик. Как я люблю церковь, а сейчас не радует сердце идти в церковь, как раньше... Может быть лучше читать дома Псалтирь, Евангелие, Часослов и Священную Библию».

Письмо из Т.: «Что нового в вашей епархии? И каких батюшек сняли по плану семилетки?.. У нас применяется другой метод. А именно: молодым представляют все льготы: квартиру, детям садики, ясли, а матушкам тоже какую-то работу, чтобы бросали и уходили. Отец Вл. Н. уже помощник мастера, а матушка на кондитерской фабрике... Вообще метод культурный и безболезненный. Никто не гонит, а сам, по своему хотению и по своей сознательности в бесполезности своего дела». В конце года из того же Т. писали: «В половине октября я ездил в отпуск, который провел в сплошных поездках. Побывал в Почаевской лавре, но, увы, служить не пришлось. Там братии осталось только третья часть. Идеологическая работа проведена там по всем правилам искусства. Их и били, и таскали за бороды и за полосы, ссылали в каменоломни, а в результате не дают прописки и штрафуют. Но они платят штрафы и служат. Прямо уму непостижимо — как еще все держится? По селам храмы ликвидируются в порядке вешания замка на двери и значит — все кончено. Желающим прописаться в прописке отказывают, лети хоть на луну, а здесь тебе места нет. Те, которые имеют дома, платят бесконечные штрафы». Письма говорят, что всюду творилось одно и тоже; церковь испытывала одни и те же скорби, притеснения, издевательства.

Спустимся вниз и посмотрим как борьба с религией и тем самым воспитание нового человека отражались на страницах областной прессы, в газете «Южный Урал». В декабре в газете была напечатана заметка Д. Грудина «Равнодушно внимая злу». Оказывается: «Антирелигиозная пропаганда подчас носит не наступательный, а оборонительный характер, оторвана от жизни.

В некоторых партийных организациях беспечно относятся к деятельности церковников, проходят мимо таких фактов, когда коммунисты соблюдают религиозные праздники и обряды. В совхозе им[ени] Войкова, село Спасское, вольготно чувствуют церковники. На территории действует церковь. В тенета церковников попадают и некоторые коммунисты. Член партии И. И. Кирюшкин крестил сына. Своих детей недавно крестили коммунисты В. А. Москалев, Н. Н. Бубликов, Г. В. Кошин. Коммунисты М. Г. Рябова, Я. С. Кириченко и другие держат в доме иконы. Это не взволновало партийную организацию. В совхозе «Сорочинский» 44 коммуниста. Комсомолец Вениамин Клименкин, 1939 года рождения, в августе прошлого года крестился в церкви. У коммуниста Г. В. Симоненко в квартире иконы. Коммунисты справляют религиозные обряды также в колхозах «Россия», имени Маслова, имени Сотникова. Осеменизатор колхоза «Россия» коммунист В. В. Доровских в ноябре прошлого года крестил дочь. То же самое сделал заместитель председателя сельпо по заготовкам А. А. Страдонов...

В городе Сорочинске активно действуют церковники. В религиозный праздник крещения тайно в ночное время на реке Самаре они организовали купание в ледяной воде. Но этот факт никого не встревожил. Особенно большую тревогу вызывает постановка атеистического воспитания подрастающего поколения. Во второй Ивановской средней школе (директор Б. А. Кобелева) отдельные ученики ходят с крестиками. Активно действуют сектанты менпониты в колхозах имени Маркса и Ленина. Это они втянули в свои сети ученика 8-го класса Луговской школы Петра Петерса, который бросил школу. Бывшие ученики этой же школы А. Классен, Б. Реймер, К. Вине недавно вступили в секту. Какой пример может подать директор Покровской восьмилетней школы Н. В. Судоргина в антирелигиозной пропаганде, когда у нее в доме висят иконы? Она, кстати, руководит лекторской группой на селе» (Южный Урал. 1963. 11 февраля).

Нарисованную картину «равнодушия ко злу» по Сорочинскому району дополняет корреспонденция из города Медногорска Н. Бысстрой: «Подобные явления имеют место и в Медногорске. И здесь церковники в последнее время заметно активизировались. Равнодушно внимают злу и руководители химического и железнодорожного цехов. Почему в квартире слесаря коммуниста И. И. Ларина развешаны иконы? Почему мать Ларина, Мария Ивановна, крестила его детей, а сейчас с таким рвением рассказывает им о “святых деяниях”? Пройдите по квартирам некоторых рабочих Медносерного комбината и вы не так уж редко встретите иконы. Они есть даже в квартирах работника химического цеха коммуниста т[оварища] Гаврилова и бригадира бригады коммунистического труда модельщика ремонтно-механического цеха т[оварища] Вереницына.

Мне довелось встретиться с учениками 5 класса школы № 5 (директор т[оварищ] Гаврилов). Большинство из них крещены при рождении. Церковники отправляют обряды, угрожающие здоровью и жизни людей и потому запрещенные. В ночь с 18 на 19 января на берегу реки Блява прихожане медногорского молитвенного дома и верующие из Куванлыка вели себя так, словно в г[ороде] Медногорске не действуют советские законы. Более пятидесяти обнаженных тел погрузилось в проруби. Это дикое зрелище наблюдали ученики восьмилетней школы №2 (директор т[оварищ] Монахов). Одна из купальщиц предложила ученице Гале Г. искупаться, которая к ее чести, отказалась от этого» (Южный Урал. 1963. 16 февраля).

В таком же духе изображают положение и корреспондент из Саракташского района в заметке «Когда отсиживаются в тылах»: «В Саракташском районе активно действуют церковники. В религиозные праздники в Черкасской и Отудунецкой церкви стекается немало людей. Выросли доходы церквей от продажи свечей, крестиков, тарелочно-кружечного сбора, увеличения религиозных обрядов. К сожалению партийные, советские, профсоюзные и комсомольские организации района не проявляют активности в разоблачении религиозной идеологии, проводят атеистическую работу по шаблону, без учета возрастных особенностей людей, их религиозных взглядов. В колхозе замечательный дом культуры. В день религиозного праздника Троицы колхозные активисты задумали провести массовый антирелигиозный вечер вопросов и ответов. Но к атеистам никто не пришел. Вечер не состоялся. Зато церковь, находящаяся рядом с Домом культуры, в этот день была переполнена людьми. Видимо, мало общаться с людьми на вечерах, надо быть ближе к ним в повседневной жизни.

В партийной организации 70 коммунистов. В селе много комсомольцев, способных рассказывать о несовместимости религии с социалистическим бытом, вести индивидуальные беседы с верующими. Но они ничего не делают. Ведет агитацию за церковь Е. П. Черкасова, в прошлом механизатор. Черкасова частенько ссылается на некоторых коммунистов: Нам уж простительно, а вот у коммунистов в домах иконы держатся.– Такие факты действительно имеются. В доме члена партии Н. Н. Кучерова целая коллекция икон, увитая цветами.– Для чего этот иконостас? — спросили Кучерова.– А мне не мешает, хлеба не просит — равнодушно ответил он. Старая производственница коммунистка М. К. Дородникова тоже держит в доме иконы.

В партийной организации недавно произошел такой случай. Механизатор, член партии В. Кучеров поддался уговорам церковников и окрестил своего ребенка. Позорное дело!

Действующая церковь в Отуденцах размещается на третьем отделении учебно-опытного хозяйства “Колос”, находящегося в ведении Оренбургского сельскохозяйственного института. Чувствуется и ее влияние на неустойчивых жителей отделения совхоза и окружающих населенных пунктов. В учебно-опытном хозяйстве много подготовленных коммунистов, грамотных людей, способных вести антирелигиозную пропаганду. Можно привлечь культурные силы и из института. Но этого не делается. Все эти факты свидетельствуют о том, что Саракташский партком упустил руководство антирелигиозной пропагандой из своих рук» (Южный Урал. 1963. 27 июня).

Читаешь эти корреспонденции, и возникает недоуменный вопрос. Может быть, в церквах этих районов служит многочисленное духовенство с высокой богословской академической подготовкой и долголетним опытом служения? Ничего подобного. В Студенецкой церкви служил о[тец] Павел Дешевых, бывший бузулукский вальщик, малограмотный, без всякого богословского образования, рукоположенный в дьякона в 1958 году, а через год в священники. В Спасской церкви о[тец] Иоанн Соколов (ныне умерший). Тоже без специального богословского образования. Бывший псаломщик деревенской церкви. Таким же является и о[тец] Фома, служивший в Черкассах. Вот богатыри! Ильи Муромцы!!! На каждого сотни идеологических противников, обеспеченных полной и всесторонней поддержкой.

В конце июня месяца в «Южном Урале» можно было прочитать статью С. Карбырева и А. Зимина «Наступать на атеистическом фронте». Авторы писали: «Сейчас (после июньского пленума ЦК), поднимая на более высокую ступень всю идеологическую работу, надо всемерно улучшать атеистическое воспитание... Итак, первое, что следует сделать, это покончить с недооценкой атеистической работы и привлечь к ней широкий актив пропагандистов, а также продуманно организовать подготовку кадров атеистов...

Отрадно, что по примеру Оренбурга созданы и хорошо действуют Дома атеизма в Орске, приступают к делу такие дома Бугуруслане, Бузулуке, Сорочинске, Илеке. Дома атеизма — новая форма. Созданием сети таких домов мы положим начало единой и стройной системе атеистического воспитания масс, как этого требуют решения XXII съезда партии. Заслуживает внимания и широкого распространения практика работы клубов атеистов...

При всех других массовых формах воспитания главным и решающим является индивидуальная работа с верующими. Верующие мало посещают лекции, вечера и т. д. Необходимо, чтобы в индивидуальной работе с верующими участвовали не отельные атеисты, а весь актив — коммунисты, комсомольцы, пропагандисты, агитаторы, учителя. Религия, сослужители и проповедники — наши идейные противники. Для успеха борьбы необходимо знать противника, его методы и приемы, его оружие. Между тем нередко нашим атеистам этого не хватает. Идет острая борьба за душу человека, за его мировоззрение... партийные организации должны взять в свои надежные руки руководство антирелигиозной пропагандой. На атеистическом фронте надо наступать и наступать решительно».

В августе А. Ипатов, член общества «Знание», часто выступающий с атеистическими докладами по радио и телевидению, в газете «Южный Урал» поместил три статьи под общим заголовком «Религия и время». В первой статье «Освящая крестом» на примерах 13 священнослужителей Оренбургской епархии доказывается, что «религия и церковь не учат добру». Священнослужители беспрерывно пьянствуют, пьют сорокоградусную, часто в самом алтаре, вымогают деньги у верующих, не брезгуют преступными связями с жуликами и прохвостами, жажда наживы всегда движет всеми их помыслами, религиозность не удерживает отдельных людей от совершения преступлений. Они не удержали “святого отца” Орлова в прошлый великий пост попытаться изнасиловать певчую хора в алтаре молитвенного дома г[орода] Орска».

Бог отнимает разум: А. Ипатов наступает на алтарь, не зная о том, что вход в алтарь женщинам абсолютно запрещен и таким образом желание правдоподобия должно было удержать А. Ипатова от повторения глупых и неумных побасенок, но он по собственной инициативе сунул «ложку дегтя в бочку меда» (Южный Урал. 1963. 10 августа).

Вторую статью А. Ипатов озаглавил «Ложное слово, ложные идеи». В ней Ипатов практически разбирает переданные ему уполномоченным проповеди священников Сандара, Захарова, Семенова, Понтеровского, Ларина и делает вывод: «Проповедуя “священное писание” и другие богословские книги, церковники ежесекундно произносят слово ложное. Ну а ложные идеи не могут не проповедовать неложные люди... Но мы уже показали, что “наставники во Христе” и их приспешники не могут быть высоконравственными людьми, потому что нарушать “божьи постановления”, совершать преступления учит само “священное писание”. Совершать преступления учит все прошлое церкви» (Южный Урал. 1963. 14 августа).

Третья статья — «Как библия ниспровергает бога». В ней говорится, что «все эти библейские противоречивые утверждения по сути дела отрицают существование бога и приводят к выводу, что человек создал бога сравнительно недавно... Очевидно всем — от псаломщика и до самого верха иерархической лестницы — остается одно: оставить свою неблагородную профессию и перейти, как они говорят, к гражданскому труду. Религия мешает некоторым советским людям активно участвовать в строительстве коммунистического общества. Мешать этому — самая позорная роль, которую внутри нашей страны играют церковные и сектантские глушители сознания трудящихся, которые пытаются оттянуть час гибели, лежащей на смертном одре одряхлевшей религии. Но это тщетные и бесславные попытки» (Южный Урал. 1963. 17 августа).

Закончу обзор областной прессы указанием на статью в «Южном Урале» (10 октября) «Мошенники в рясах». В ней давалась «характеристика» взяткодателей священников Сорочинской церкви о[тца] Иоанна Гавшева, о[тца] Дмитрия Пантеровского и старообрядческого священника из Бугуруслана, работникам финансовых органов — Белову и Мироновичу, и сообщалось общественности, что «скоро “святые отцы” и их покровители предстанут перед народным судом. Не замолят их грехов “братья во Христе”».

Эта статья не говорит всей правды. Не говорит о «святом отце» священнике А. Никитюке, инициаторе разоблачения крупнейшего преступления, и о «святом отце» бывшем священнике Ильи Бородине, выступавшем в суде в качестве свидетеля. Суд длился 30 дней. По делу обвиняемых вызывались 97 свидетелей. Зал суда был переполнен. Я также несколько дней посещал суд, чтобы лично прослушать показания Никитюка, Бородина и обвиняемых священников.

Дело обстояло так. Священник Никольского собора А. Никитюк раньше служил в Орске. Еще там у него установились дружеские отношения с финансовым инспектором Облфо Мироновичем. Они были такими, что позволяли Мироновичу и в Оренбурге требовать с о[тца] А. Никитюка взятку. Тот стал отказываться, а Миронович стал наседать настойчиво. Никитюк сообщил об этих домоганиях в органы. Там заинтересовались, но потребовали веских доказательств. На пасхальной неделе А. Никитюк пригласил к себе на квартиру Мироновича. Тот пришел с надеждой получить просимое. Крепко выпивали, усердно торговались — 150 р[ублей] — 25 рублей — ну 5 рублей. Никитюк был непреклонен и ничего не давал.

На допросе Мироновичу, пытавшемуся отрицать «клевету на партийца», дали прослушать магнитофонную запись застольной беседы на квартире Никитюка и увидеть фотографию его входа во двор. Отпираться было бессмысленно. Миронович стал давать показания и выдавать своих соучастников. Ими оказались налоговые инспекторы горфо: Гальченко, Бондаренко, Ивлева, Киселева и райфо: Бородин и Белов.

Оказалось, что они брали взятки, где только могли: с зубных врачей, портных, огородников, вязальщиц пуховых платков, вальщиков. Они в совокупности составили 97 свидетелей. В даче взяток обвиняемые священники сознались. Наиболее пьяным взяткодателем (11 случаев) был бывший священник Медногорской церкви Илья Бородин, но поскольку он отказался от сана и религии, то приобрел «неприкосновенность» (вроде дипломатической) и на суде выступал только как свидетель. На следствии он, видимо, исходя из личной практики, показал, что я, как бывший когда-то настоятелем орского Покровского молитвенного дома, тоже давал взятки. Как следствие, под 22 мая 1963 года я имел многочасовую беседу на эту тему. Обвинение легко отпало, ибо я никогда не встречался ни с одним участником «финансовой эпопеи».

Мне запомнился ответ обвиняемого инспектора Бондаренко на вопрос: как он, участник Отечественной войны, член партии, смог стать преступником? — Мы дети своего века... Мораль?! Идите в любое место — воруют или берут взятки. Неужели я должен был жить на зарплату?.. Суд приговорил инспектора Мироновича к десяти годам со строгим режимом и конфискацией имущества, Ивлеву к девяти годам, Гальченко — к восьми, Бондаренко — к пяти годам, Тюльганова и Белова к шести годам и конфискацией имущества. Инспектора Киселеву — к трем годам условно, старообрядческого священника Абрамова к пяти годам со строгим режимом и конфискацией имущества, также зубного врача Бокмана и портного Боярского. Священников Гавшина и Пантеровского приговорили к 4-м годам со строгим режимом, но без конфискации имущества.

Следовательно, автор октябрьской статьи ради объективности должен был озаглавить ее: «Мошенники в рясах и без ряс». Финал был столь неожиданным и вызывал на столь глубокие раздумья, что не нашлось автора, который бы написал итоговую статью в «Южный Урал». Такая появилась лишь в «Литературной газете». Корреспондент Евг[ений] Добровольский, приехавший на процесс, написал «Скандал в епархии» (25 января 1964 года). Статья на обычном атеистическом уровне. В ней такие «красоты» небылицы: «Отец Алексей Сухов (уже полгода умерший!) осквернил священный престол. Пиво пил в кафедральном соборе во время службы... На скамье подсудимых три православных священника (а Абрамов старообрядческий!). Благообразные бородатые старчики. Это они за деньги купили вместе с потрохами кое-кого из оренбургских финансовых работников (7 человек осуждено, 97 — давали взятки! — это кое-кого и бородатые старчики?!). Теперь в Оренбургской епархии три свободных вакансии». Столичный корреспондент не знает, что Абрамов не имеет никакого касательства к Оренбургской епархии и все валит в одну кучу. Невольно вспоминается старинная поговорка: «Отзвонил и с колокольни долой!»...

Несмотря на то, что в 1963 году наступление на церковь нарастало, позиция и поведение Патриархии остались прежними: сплошные поездки, встречи, приемы, восхваления, торжества, коммюнике и прочее. А повод для торжества представился исключительный: 11 мая 1963 года исполнилось 50 лет архиерейского служения Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия. Священный Синод принял решение торжественно отметить этот юбилей. Святейший дал согласие, но с тем, чтобы юбилейные торжества были приурочены к 18 июля — дня памяти преподобного Сергия, игумена Радонежского.

Празднества проходили в период с 14 по 21 июля в Москве и в Троице-Сергиевой лавре. По приглашению Священного Синода на торжества прибыли главы и представители братских православных Церквей, а также иностранных христианских церквей и объединений, включая римско-католиков, реформаторов, лютеран и даже баптистов. Всего присутствовало на торжествах 13 делегаций от автокефальных православных Церквей, а также 17 делегаций от разных инославных христианских Церквей и объединений.

В память юбилея была отчеканена медаль. Ясно, что проведение таких торжеств было возможно только при полном одобрении и поддержке председателя совета по делам Русской Православной Церкви при Совете министров СССР В. А. Куроедова. Он так заботился о достойном проведении юбилея, что 19 июля 1963 г[ода] устроил прием, на котором присутствовал Патриарх Московский и всея Руси Алексий, главы и члены делегаций.

Описанию юбилейных торжеств посвящен специальный выпуск «Журнала Московской Патриархии». Было много выступлений, речей, но меня интересует речь Святейшего Алексия. Она большая, и я процитирую только места, имеющие отношение к нашей теме. Какую роль играла Патриархия при наступлении на Русскую Православную Церковь. Святейший Алексий сказал: «Очень ценным является внимание, оказываемое мне нашим правительством и особенно председателем Совета министров Н. С. Хрущевым, и я считаю долгом выразить мою искреннюю благодарность за это внимание. Я благодарю и присутствующего на нашем собрании председателя Совета по делам Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] В. А. Куроедова за его сердечное приветствие и за участливое отношение Совета к нашим просьбам по многим церковным делам... Мы воистину имеем теперь сладчайший плод взаимной любви братских православных Церквей.

Дорого нам и Экуменическое движение. Мы веруем, что животворящее действие Святого Духа через молитвы и любовь верующих во всем мире способно уврачевать грех разделения и ныне ведет разобщенное христианство к вожделенному единству... Мы постоянно слышим призывы к свободе. Но часто понятие истинной свободы в этих призывах подменяется свободой впадения в рабство греху, то есть свободой, отрицающей нравственные обязанности человека, предполагающей безграничное возвеличение его эгоизма и отвергающей жертвенную любовь к ближнему. Существо истинной свободы в христианском понимании иное.

Истинная свобода проявляется в достижении общего блага, в совершенствовании и доброй направленности жизни всех людей, в справедливости и деятельной любви, которая требует не самоизоляции в обманчивой «личной» свободе, а жертвенной отдачи себя на благо ближним по слову Евангелия: «Больше сея любви никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя» (Ин 5.13). Именно в отдаче себя на благо общества понимаем мы существо истинной свободы во Христе.

Наиболее важной и, можно сказать, самой существенной областью практической деятельности христиан является в наши дни служение их примирению человечества. На этом пути мы видим первоочередной задачей христианства борьбу за прекращение испытания страшного и опасного ядерного оружия, за создание в различных областях земного шара безатомных зон, за скорейшее достижение соглашения о всеобщем и полном разоружении под строгим международным контролем. Я призываю вознести наши общие молитвы ко Господу, да осенит Он Своею благодатию и хранит Церковь Свою Святую и ради молитв ея да утвердит Он милосердием Своим между народами незыблемый и ничем и никем не нарушаемый мир».

Описыватель юбилейных торжеств заверяет, что представители всех Церквей получили возможность увидеть жизнь Русской Православной Церкви. И это говорится без всякой иронии, сарказма. В 5, 6, 7 номерах «Ж[урнала] М[осковской] П[атриархии] М. Добрынин поместил очерк «50 лет епископского служения Святейшего Патриарха Алексия». В нем есть интереснейшее место: как Святейший Алексий определял смысл своего патриаршего служения в 1945 году после своего избрания на Поместном Соборе. В своем первом патриаршем послании к российской пастве он писал: «Что есть патриарх для своей паствы и какое бремя на него возлагается? — Патриарх есть живой и одушевленный образ Христа, делом и словом наглядно выражающий Истину. Задачей его является сохранение в благочестии и святости тех, кого он принял от Бога. Цель его спасать вверенных ему души — Подвиг его — жить во Христа и для мира быть распятым. Долг Патриарха — хранить неизменность и неприкосновенность церковного учения, священных канонов и преданий церковных, охранять вверенную ему поместную Церковь от разделений и расколов, насаждать доброе житие в своей пастве: иных «страхом спасать», иных по апостолу «обличать», «запрещать да всяко некая спасутся».

Таким, только таким жаждет сердце православного русского человека видеть своего Патриарха, но несколько лет на страницах патриаршего журнала я ищу упоминание о «спасении души». Нет этих слов. Говорят о спасении целых народов, даже всего космоса.

Помощник Патриарха архиепископ Никодим при вручении новопоставленному епископу Варфоламею архиерейского жезла в мае 1963 года говорит, что «и молитвы, и самослужение, и вся деятельность епископа должна простираться к утолению соблазнов, возвещению любви и мира. А чтобы не поползнуться на пути церковного служения, соблюсти православие и иметь открытое сердце ко всем призывающим имя Господне, нужно поступать, как заповедал великий отец Церкви: «Единство в главном, во второстепенном — свобода и во всем любовь». Так только теряют православие, а не сохраняют.

Третьего августа 1963 г[ода] при Священном Синоде была создана Комиссия Священного Синода по вопросам христианского единства. В октябре был определен состав комиссии из 13 членов при председателе митрополите Никодиме. В нее входят такие деятели, как архиепископ Сергий (Ларин)[33] и епископ Владимир (Котляров), известны мне очень хорошо. Я знаю, что единство они создадут с кем угодно и когда угодно, но православие уберечь не смогут.

Представители Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] в 1963 году посетили Францию, США, Африку, Италию, Данию, Голландию, Индию, Польшу, Венгрию. Отчет о положении Р[усской] П[равославной] Ц[еркви] 1963 г[ода] составили и подписали шесть человек: протоиер[ей] М. Отаднюк, Н. П. Иванов, А. П. Козем-Бек, Б. А. Нелюдов, С. А. Преображенский, Г. Н. Скобей. Видимо, для большей убедительности его напечатали во втором номере «Ж[урнала] М[осковской] П[атриархии] за 1964 год.

Вот как они характеризуют жизнь Церкви в 1963 году: «Вся жизнь нашей Церкви проходит именно в том духе, к которому призывал ее Первосвятитель в Рождественском послании. С внешней стороны она не была ознаменована какими-то чрезвычайными событиями. Так же благоговейно вел церковный корабль Первоиерарх Святейший Патриарх Алексий, которому в ноябре предыдущего года исполнилось 85 лет жизни, а в мае истекшего года — 50 лет епископского служения. Так же с усердием и страхом Божиим право правили слово истины епископы в своих епархиях, совершая богослужения, посещая приходы и проповедуя слово Божие. Так же проходила повседневная работа духовных школ, подготавливающих будущих пастырей Церкви. Так же истово молились пред Престолом Божиим и окормляли множество верующих пастыри приходских церквей.

Святейший Патриарх Алексий и Священный Синод имели постоянное попечение как об общецерковной жизни, так и о жизни епархий. В частности много уделялось внимания вопросам улучшения жизни в епархиях, замещению новыми архипастырями вдовствующих кафедр и подбору достойных кандидатов во епископы. В больших и малых монастырях жизнь проходила в молитве и трудах, согласно иноческого устава.

Гости из-за границы, посещая Троице-Сергиеву лавру, знакомились с историческими памятниками архитектуры, древнейшей иконописи, с церковной жизнью православного монастыря и духовными учебными заведениями, расположенными на территории лавры, а также получали необходимую информацию о религиозной жизни в нашей стране, о положении Церкви в государстве...

В истекшем году, как и в прошлые годы Р[усская] П[равославная] Ц[ерковь] принимала деятельное участие в христианском мирном движении, которое с каждым годом становится все интенсивнее, охватывая все большее количество церквей, христианских организаций и групп. Христианское мирное движение растет и ширится на основе «богословия примирения», новой отрасли экуменического богословия, в разработке которого принимает деятельное участие и представители Р[усской] П[равославной] Ц[еркви]».

Свой доклад дружная единомысленная шестерка закончила так: «Будем же молиться, чтобы Господь благословил и в этом году Церковь нашу, ниспосылая ей щедроты Свои, дабы жизнь ее протекала в духе мира и любви и истинного православия. “Ты, Господи Боже наш, мир, подажь нам, вся бо воздал еси нам!”». Вот как идеологически изображена жизнь Р[усской] П[равославной] Ц[еркви], или от незнания фактической жизни на низах, или от плохих, неверных отчетов епископов, или от особых свойств таланта авторов?! Вернее последнее — они не дети, ни глухие и не слепые...

В прошлом, 1963 г[оду], мы прочли каким острым нападкам подвергалась религиозная община Черкасской церкви, расположенная рядом с Домом культуры. Мечты о закрытии ее и удалении попа о[тца] Фомы не давали покоя атеистам села. Семнадцатого ноября 1963 года о. Фома вторично за выполненную на дому по приглашению верующих требу подвергся наказанию — у него была отобрана регистрация на полтора месяца, т. е. по 4 января 1964 года. Но 7 января 1964 г. верующие будут праздновать рождество Христово, о[тец] Фома будет служить, и в храме снова будет скопление народа. Тогда объявили, что ввиду карантина на рогатый скот церковь не должна служить: верующие на своих ногах будут разносить заразу по всему району. Но все же постеснялись, на Рождество Христово дали отслужить, а дальше запретили. Снова начались поездки делегаций прихожан, всюду задававших вопрос: почему все учреждения, школы, больницы села и колхоза работают нормально и посещаются людьми со всего района, а церковь и ее прихожане становятся распространителями эпидемии ящура? В области обычно отвечали «власть на местах», но в центре выслушали и дали указание не использовать такие неуклюжие маневры и разрешить служить. Служение в церкви возобновилось. Отслужили Великий пост, Пасхальную неделю и Радоницу, приходившуюся в том году на 12 мая.

15 мая 1964 года в 2 часа ночи черкасская церковь внезапно загорелась. Сбежался народ, и прихожане бросились тушить и спасать церковное имущество, но выставленная охрана по распоряжению председателя сельсовета не подпускала их близко к горящему зданию, ибо, по заверению его, он не желает отвечать за возможность случайной гибели от огня и обвала советского гражданина. Церковь сгорела дотла. Охрану ее по совместительству нес сторож находящегося против церкви магазина. Когда его спросили, как могла загореться церковь, то он под свежим впечатлением ответил, что хорошо видел, как к церкви подъезжали на машине два человека и вышли из нее с каким-то веером. Но на утро ему разъяснили, что это его галлюцинация; церковь сгорела потому, что священник о[тец] Фома хранил на колокольне самовозгорающиеся свечи и это подтверждает уборщица церкви.

Церковь была деревянная, из сосновых бревен, на хорошем каменном фундаменте. Прихожане стали просить разрешение разобрать фундамент и из него на местном кладбище построить какое-либо молитвенное здание, но им ответили: «Вы не смогли сохранить доверенное вам государственное имущество — церковь, и вам нет доверия ни в чем». Итак, с черкасской религиозной общиной было законченно полностью по объективным обстоятельствам, на законном основании – как не имеющей соответствующего помещения для молитвенного собрания.

В феврале месяце начались повсеместные санитарные обследования церквей, как возможных рассадников эпидемических заболеваний. 9 февраля 1964 г[ода] специальная комиссия горсовета с участием санврача прибыла в Оренбургский собор. Она брала «мазки» с наиболее почитаемых и целуемых верующими икон, с напрестольных крестов, чаш, лжиц. Потребовали дать на исследование и запасные Дары, но о[тец] Александр Никитюк, снимавший для комиссии требуемые предметы, дать Св. Дары отказался. Конечно, комиссия работала в присутствии старосты собора Кобзева Г. М. Владыка Леонтий в это время «тяжело болел» — никого не принимал и никуда не выходил. В городе Сорочинске в церкви взяли даже пробу воздуха.

Второго марта потребовали через старосту, чтоб все священнослужители и алтарницы, имеющие соприкосновение с народом, прошли санитарно-бактериологическое обследование. Предупреждали, что отказавшиеся от осмотра, будут уволены. Через обследование прошли все, исключая архиерея, его приближенного о[тца] Бориса, сказавшегося на этот момент больным, и алтарницы-монахини, отказавшейся от обследования наотрез. Ее оставили в покое, и она служит до сих пор.

На исследование брали слюну и кал. Поскольку священнослужители этому надругательству подвергались впервые, то не обошлось без некоторых осложнений и казусов. В назначенное время все пришли в санитарно-эпидемиологическую станцию. Их приняли, усадили за стол. На столе стоял графин с прозрачной жидкостью и стаканчики. Предложили каждому выпить. Выпили. Это была английская соль. Вскоре заурчало в животах, и один за другим «визитеры» потянулись в туалетную комнату. Когда первый совершил рейс, то нянечка заглянула в туалет и, выйдя, сказала, что надо делать не «на вылет», а в подставленные туалетные судна. Оплошавшему дали второй стаканчик «английской горькой». Остальные стали делать по правильному. Принимая во внимание специальность посетителей, комиссия освободила их от венерологического обследования и посещения кожно-венерического диспансера.

После произведенного осмотра сможет ли священник возражать против отобрания регистрации, если его, например, объявят носителем скрытой дизентерии? Нет, и он должен будет прекратить служение на законном, научном основании. Ничто же не помешало в статье «Модернизация идеологии современного православия» И. Холомянскому сообщить общественности: «В г[ороде] Бузулуке в декабре 1963 года и январе 1964 года медицинские учреждения обследовали всех крещенных детей и установили, что две трети этих детей больны кожными и легочными заболеваниями» (Южный Урал).

Один ленинградец писал мне: «У нас пока все благополучно: служим по-прежнему. Усердие ваших обследователей в целях гигиены меня очень возмутило: я не позволил бы произвести над собой этих манипуляций, каким подвергались ваши собратья. Слишком уж это. Здесь немного полиберальнее. Мы не продавцы и не парикмахеры. Нельзя уж так шею протягивать». По существу было совершено кощунство над дорогими святынями верующих. Священство подвергалось унизительному издевательству.

Епископы, не подвергавшиеся обследованию, смотрели иначе, и один из них в марте 1964 года издал по епархии распоряжение, в котором имелись следующие пункты: «Напоминаю о сохранении в храмах и особенно в алтаре должной чистоты и порядка. Для этой цели предлагаю к исполнению следующие практические меры: 1. Иконы, панихидные столики и другие предметы религиозного культа в храме после каждого богослужения должны тщательно вытираться чистым полотенцем. 2. Просфорная комната должна быть чисто убрана. 3. В алтаре — напрестольные кресты, Евангелие, сосуды (чаша, дискос, лжица, копие, помазка для елеопомазания) каждый раз после употребления должны обязательно вытираться и дезинфицироваться одеколоном (вытирать ватой, смоченной в одеколоне). 4. Крестильный ящичек с внутренним его содержанием, каждый раз после употребления следует тщательно вытирать ватой с одеколоном. 5. За богослужением, когда верующие прикладываются к Евангелию или праздничной иконе, следует время от времени вытирать евангелие или икону полотенцем, смоченным одеколоном, а сам священник также дезинфицируется свои руки одеколоном. 6. После богослужения священник моет свои руки и обливает их одеколоном.

Если храм посетит (после богослужения) санитарная комиссия для проверки санитарного состояния храма и предметов религиозного культа, священник по просьбе этой комиссии выносит из алтаря требуемые предметы религиозного культа: крест, евангелие, чашу и друг[ие] предметы для их осмотра. Если санитарная комиссия пожелает сделать ватой мазки на этих предметах, не возбранять им это делать. Акт обследования санитарной комиссии подписывает также и священник» (Сведловская епархия. 1964. №126, 28 марта).

Полное одобрение мероприятий и ни малейшей думы о кощунстве, надругательство и забвение о святости Евангелия, напрестольные кресты и друг[ие] и требования «да не коснется рука непосвященного сих предметов». Пожалуйста, берите с чего хотите мазки и делайте любые научные выводы и заключения!.. Ясно, что вскоре последовавшее распоряжение не причащать лиц до 18 лет (гражданское совершеннолетие) и не отпевать усопших без справки ЗАГСа было принято к неуклонному исполнению. И новые слезы, печали верующих, особенно приезжающих из деревень, не знающих новых порядков и принужденных возвращаться без совершения заочного отпевания из-за отсутствия требуемых документов.

С 1 апреля 1964 года было предложено церковному совету снизить оклады священнослужителям Собора: священникам на 50 рублей, протодиакону на 100 рублей, диаконам на 50 р[ублей]. Это снижение не вызывалось экономической необходимостью. Доходы церквей покрывали все расходы и значительные суммы вносились в фонд мира. Оренбургский собор внес в фонд мира в 1963 году около 50 тыс[яч] рублей, Орский храм — 36 тыс[яч] рублей, Бузулукский — 25 тыс[яч] рублей, Бугурусланский — 17 тыс[яч] рублей. Сами церковные советы не стремились снижать оклады, но их подталкивали свыше. Авось, кто-нибудь расстроится и сдаст регистрацию, как Константин Моншанцев.

Служители собора, имевшие заключенные с церковным советом трудовые соглашения на 1964 год, не соглашались, но староста нажимал и подшучивал: «Давайте, перезаключайте договоры, а то жалеть будут, позорно будет». Священники не сдавались. Обращались к епископу Леонтию, чтобы он, исполняющий обязанности настоятеля собора, защитил их. В частности указывали, что церковный совет на содержание их не тратит тех денег, которые собирает за исполненные ими требы. Епископ ответил: — Я не причем. Это дело церковного совета, договаривайтесь с ним. А на счет остатков от треб, то разве рабочий получает всю стоимость вырабатываемой продукции?

Священники написали коллективную просьбу в Патриархию. Митрополит Пимен ответил: «Финансы — дело церковного совета, мы в них не вмешиваемся. Оклады — дело соглашения между церковным советом и нанимаемым духовенством». Священникам не оставалось больше ничего, как согласиться с требованиями старосты на перезаключение трудовых договоров из-за уменьшения окладов. Кто же остался довольным.

Но если соборные служители встретили такую настойчивость со стороны церковного совета, вернее уполномоченного, в отношении окладов, то абсолютно никто не возражал, когда епископ Леонтий в это же время устраивал своего друга детства и учебы, а впоследствии своего секретаря по Новосибирской епархии, протоиерея о[тца] Владимира Голосова, прибывшего в Оренбург, сразу на две должности: делопроизводителем епархиального управления с окладом в 200 рублей и кладовщиком товаров религиозного культа с окладом в 150 рублей.

Вообще авторитет соборного духовенства в 1964 году спустился до нуля. По существу, обязанности настоятеля стал выполнять староста, постоянно находившийся в алтаре и наблюдавший за всеми действиями причта. Он лично посылал их, куда кому идти и что делать. Были и такие случаи. Священник о[тец] Александр Никитюк Великим постом причащал исповедников. Кобзев, чувствуя на себе «настоятельскую» ответственность, подошел на амвоне к нему, наклонился, заглянул в Св. Чашу и приказал идти в алтарь и добавить частиц. Другой раз он остановил священника о[тца] Василия Семенова, несшего Св. Дары в крестильную, и минут десять отчитывал его за какую-то провинность. На праздник всех святых оба вышеупомянутых академика не пожелали выйти на литию к священнику о[тцу] Борису, совершавшему всенощную. Староста Кобзев в нашем присутствии назвал академиков «бессовестными рожами». Епископ Леонтий делал вид, что он не замечает таких своеобразных отношений между старостой и причтом. Нас, заштатных священников, Кобзев полностью игнорировал, даже не здоровался, будучи преисполнен сознания, что «мы — хозяева, хотим нанимаем, хотим увольняем».

В Оренбургском соборе особо чтится икона Табынской Божией Матери. Празднование ее производится в девятую пятницу после Св. Пасхи. Ежегодно в этот день по окончании Божественной литургии икона выносилась из храма к сооруженному водоему. Здесь совершался водосвятный молебен. Икона погружалась в водоем, а затем на спущенных носилках трижды обносилась вокруг храма. Многочисленные богомольцы старались встать под носимой иконой. Освященную воду из водоема разбирали и уносили домой.

В 1964 году вынос иконы из храма был запрещен. Водосвятный молебен был совершен в храме, а затем икону вынесли в притвор. Народ был крайне опечален запретом. Многочисленные толпы стали подходить и прикладываться к иконе Божией Матери. Многие перед иконой расстилали принесенную траву и разбрасывали цветы. Староста не возражал против такого проявления религиозного чувства, но впоследствии был вызван к уполномоченному и чуть не лишился регистрации, как не боровшийся против дикого религиозного фанатизма (трава и цветы). Было предложено церковному совету ограничить прием поминаний на литургию временем чтения часов: опоздал к началу — все.

Конечно, верующие, прихожане собора роптали на бесчисленные придирки уполномоченного. Сведения о ропоте дошли до него, и он разрешил устроить крестный ход вокруг храма с плащаницей Божией Матери на чине погребения после праздника Успения, но на него не согласился епископ Леонтий во избежание каких-либо неудовольствий и потери благоволения свыше.

К осени 1964 года Платовский приход стал остро нуждаться в замене священника. Верующие просили архиерея и уполномоченного, но получили отказ, ездили жаловаться в Москву. В епархии им говорили, что не имеют кандидата, а на привлечение заштатных уполномоченный не соглашается. После многочисленных хлопот уполномоченный разрешил рукоположить во священника Платовской церкви Григория Петренко келейника о[тца] Стефана Акашева, снятого с регистрации в 1963 году, но оставшегося жить в Платовке.

И епископ Леонтий рукоположил человека, перенесшего в детстве менингит, умственно новорожденного, верившего в религиозный сверхфанатизм, имеющего вид какого-то юродивого. Само разрешение уполномоченного на рукоположение было явной насмешкой над Церковью, над верующими. Внешний и внутренний вид Григория Петренко красноречиво свидетельствовал, до какого бедственного состояния дошло дело с кадрами священнослужителей — пастырями стада Христова.

Большую печаль и скорбь прихожан Оренбургского собора усугублял и сам епископ Леонтий. С коротко подстриженными волосами, с тщательно выбритыми щеками, с небольшой бородкой, одетым в самый модный светский костюм — таким епископа можно было видеть вечером близ своего дома и даже поздно вечером на главной улице города. Однажды в светском костюме он приехал на кладбище в обществе молодого соборного священника и его жены. Присутствующие на кладбище были смущены внешностью архиерея и не знали, подходить ли им к нему за благословением.

Подобное поведение архиерея порождало бесконечные пересуды в общине, разбило приход на две части — за и против, с последующей посылкой в различные адреса заявлений и анонимок. Эти материалы дали возможность газете «Комсомольское племя» напечатать статью «По ту сторону царских врат». В ней сообщалось, что епископ Леонтий «воспылал любовью» к своей спутнице на кладбище, а ее мужа «иерея поощрил внеочередной церковной наградой» (Комсомольское племя. 1965. 23 мая). Эта газета противниками епископа Леонтия была послана в Патриархию и в Совет по делам Русской Православной Церкви.

В ноябре 1964 года на главном куполе собора стал поворачиваться крест. Казалось, настоятелю собора и церковному совету следовало бы принять срочные меры к укреплению креста. Архиерей и священники делали вид, что их это не касается — они молятся, а это дело хозяйственников. Последние же стали разглагольствовать о сложности ремонта,— необходим, мол, вертолет и проч., и проч., вместо того чтобы в слуховое окно подняться в купол, повернуть крест на прежнее положение и закрепить ослабевшие винты. Долгие месяцы подходящий к собору вечером, перед закатом солнца, мог видеть сверкающий позлащенный крест на колокольне и нелепый, черный (из-за поворота на 90°) крест на главном куполе, а в воротах встречать сторожа с тачкой и поставленной на нее бочкой. Собор, имеющий котельную, несколько служебных зданий, большой сад уже несколько лет отключен от городского водопровода. Вода возится вручную с колонки, расположенной в двадцати метрах от собора. Хорошо еще, что не отключили свет. В районах было и это. Так на практике выглядит отделение церкви от государства.

В конце года епархиальная свечная мастерская, не получив сырья из Патриархии, что имело место в прошлые годы, была вынуждена купить у завода Нефтемасел семь тонн церезина. Завод, удовлетворив всех своих плановых потребителей, имел большие излишки церезина и охотно его продал, потребовав срочную оплату через банк. Но когда на следующий день уполномоченный узнал о покупке, то потребовал немедленно вернуть церезин. С завода прислали машины и забрали его обратно. Директор и главный инженер завода, разрешившие продажу, получили замечание за содействие отделенной церкви от государства.

В декабре месяце я встретил одного батюшку из района и спросил: Ну, как идет церковная жизнь? — Знаете, о[тец] Владимир, в 1962 году у нас было 1800 крестин, в прошлом, 1963 году,— 600, а в этом году за первые два месяца только 30. Вот вам показатели нашей жизни. Служим только по воскресеньям и большим праздникам,— ответил он. Но, может быть, церковная жизнь выглядела так только в Оренбургской епархии? В других было лучше?..

Обратимся к имеющимся письмам. Письмо из Ч-та: «Я называю ”вихторовцами” теплую шайку его приверженцев, которые сделали из церкви какую-то лавочку, где дерутся, грабят и в самой церкви устраивают мордобой. На днях соседка шла с работы и видит у церкви громадная толпа и много милиции. Она заинтересовалась и подошла: милиционеры смеются, выводят какую-то тетку — она с ножницами бросилась на о[тца] Иоанна и обрезала ему бороду. Сегодня встретила я одну из двадцатки, говорит, что в церкви была драка, якобы о[тца] Николая побили и он будто уволился. Ну, в общем, одна скорбь у нас».

Из Бузулука: «О, как мало стало духовной радости на земле. Зло отравило все радости жизни. Стали в простонародье появляться бесчинства: простые миряне в деревне отправляют службы и требы по служебнику и требнику: отпевают усопших, освящают дома, служат обедню. Я спросил знакомых в Брянской области: А как вы служите? Мне ответили: в нашем районе священников нет, а в нашем селе имеется хор. Нам местная власть пока молиться не запрещает. Мы имеет свободный дом у одной вдовы, туда собираемся для молитвы в дни воскресные и великие праздники. После обедни хозяйка дома режет белый хлеб на мелкие кусочки, над которыми мы читаем молитву пред причащением: “Верую, Господи, и исповедую”. После молитвы эти кусочки раздаем верующим.

В нашем районе старый псаломщик совершает требы по служебнику и требнику. Даже женщины берутся не за свое дело. Я спросил на моей родине в деревне Брянский Чуб. Как вы молитесь? Есть ли у вас священник? Мне ответили: попа у нас нет, а служит одна женщина за попа. Женщина погружает крест в воду, освящает воду в праздник Богоявления. Вот до какого бесчинства мы дошли!»

Из Ч. Георгий Валерьянович сообщал: «Дела служебные не из блестящих. Вероятно, подходим к финишу. По нашей области проведена переоценка свечей («сотки — 10 копеек, 60–80 — 15 копеек), т. е. не более 20% против покупной стоимости. К чему это приведет, догадаться нетрудно. Каждую службу присутствуют представители с официальными мандатами. Такое положение в той или иной мере проводится повсюду». Несколько позже он же добавил: «Я вам, кажется, писал о том, что нас обложили налогом за хлебные приношения на поминальный канон. За пять месяцев с 1 января по 1 июня я уплатил 650 рублей (новыми) дополнительно. Хлеб и прочие приношения определили в тоннах. Удивительно смешно, но факт. Кнутырев был в Москве, обещали сложить, но я не надеюсь».

Екатерина Ивановна Т. из М. писала: «Теперь скажу вам о нашем новом священнике. Пока что как будто мир в нашей церкви, хотя не совсем, многие уже противоречат, но боятся, так как благочинный сказал, что если этого священника не сумеете удержать, то больше не дадим никакого. Вот вчера, т. е. 15-го пошли от литургии домой, нагоняю старичков знакомых, слышу – ворчат: чтобы священник лицом к народу стоял и читал Евангелие на амвоне, да стриженный и выбритый, подражающий польским ксендзам; старушки тоже присовокупляют, что это не наш батюшка... Матрена Абрамовна (вы ее знаете — она член церковного совета была при вас в Никольской церкви) даже чересчур смело сказала ему: “Батюшка, зачем вы нас благословляете по-польски, всей пятерней?”, ну и он ей ответил тоже так резко, и она теперь не ходит в церковь, да что-то говорят — многие не стали в церковь ходить».

О. Ф. из В-у так описывал свою жизнь: «Облака темные и тучи грозные с градом нависли у нас над храмом нашим. Все, какие были на нас нажимы со стороны власть имущих, мы с Божией помощь побороли. Невзгоды были у нас разные: 1. В феврале отключили свет, якобы надо экономить. К Пасхе ходили, просили на три дня, не приключили. 2. Дрова двадцать лет находились в ограде, в 12 метрах от церкви. К 18 февраля приказали убрать. 60 кубометров были завалены снегом, старушки оттаскали под храм. 3. Нашли трещину на трубе печь запломбировали. 4. Выпечку просфор запретили под видом промысла. Просфорню оштрафовали на 2 рубля, но штраф не взяли. Большая была борьба, старосту и просфорню таскали в милицию, чтобы они напугались. 5. Теперь самое страшное и невыполнимое. Пожарники предписали устроить водоем в ограде собора 10Х10Х1,5 метров с облицовкой и бетонировкой, чтобы мог вместить 150 куб. метров воды, тогда как от пожарки в двухстах метрах река Урал, а от собора — в четырехстах мерах. Срок исполнения — 1 августа с. г., а после пломба на храм. Так распорядились, согласовав и с горсоветом.

Обо всем этом послано епископу и уполномоченному, которые они получили согласно уведомлению 1.6. с. г.; пока ни привета, ни ответа, а сердце скорбит за неправду этой идеологической работы, а ведь тов[арищ] Ленин так бороться с церковью не заповедовал. Самому хлопотать нельзя, а исполорган наш состоит из одних калек: старосте 82 года, парализован, с Благовещания лежит; помощник — 73 года, хронический ишиас, радикулит; казначей 53 года, не может ездить на любом транспорте, головные боли и рвота. Члены ревкомиссии — одна 75 лет, косорукая; другая — 72 года, болят ноги. Председатель ревкомиссии был дельный, умер. Выбрать другого – горсовет не разрешил сделать собрание[e] двадцатки... Просфоры для продажи не печем, для службы Христа ради дают из Магнитки. За все слава Богу! Наверное, этому надлежит быть по Его воле».

Письмо из Ленинградской области дополняет картину, нарисованную о. Ф.: «На днях к нашему ночному сторону — старичку подсела девочка лет четырнадцати и спрашивает: “Дедушка, ты веришь в Бога?”– “Как же, дочка, верую”,— ответил он. “Дедушка”,— продолжает девочка,— вот нас учат семь учителей и все говорят, что Бога нет, а вам только один священник говорит про Бога и вы ему верите”. Какой “убедительный” довод! Там семеро говорят, а тут один! Как же тут верить можно!

Дети, дети! Христос ставит их примером для нас: “Будьте как дети. Не препятствуйте детям приходить ко мне. Они наследники Царства Небесного! Кто не сделается как дите, тот не войдет в него. Вот как дороги дети для Отца Небесного, Горе тому, кто соблазнит единого от малых сил”. А сейчас сколько таких соблазнителей!

В древнем христианском мире дети стояли в храме впереди прочих взрослых и когда требовалось вознести усердное моление о чем-либо, то именно дети пели: “Господи, помилуй!” Их молитва считалась особо угодной Господу Богу. Да так оно и должно быть... А теперь, если уж дети отступают от Бога, то что доброго можно ожидать. Вот дьявол и хочет похитить детскую душу, чтобы не стало наследников Царства небесного.

Когда-то ветхозаветные язычники приносили детей жертву идолам своим (Иез 28. 29) и за это Бог карал родителей. Так он любит детей и дорожит ими; считает бесчестием имени Своего, если мы не радим о них (Лев 18. 21). Удивительно, как мир ополчился против детей! С одной стороны, как будто заботимся о них, а с другой... (аборты и проч.) А ведь дети суть благословение Божие, а мы лишаем себя этого. А когда-то вы должны сказать Господу: “А вот я и дети, которых дал мне Господь!” (Ис 8. 19; Евр 2. 13). Да, Господь дает детей, а мы не желаем... В отношении “Журнала Московской Патриархии” я согласен с вами. Во дни Ноя тоже пили, ели, женились и т. д. Много говорим, пишем, угодничаем».

Имеющиеся у меня материалы позволяют мне рассказать, как в 1964 году епископы посещали приходы своих епархий. Осенью 1964 года епископ Свердловский и Курганский Флавиан совершил объезд приходов Челябинской епархии. Мой знакомый о. Ф. писал мне: «На Покров Божией Матери у нас был епископ. Всенощную и обедню служил сам шестой в Магнитогорске, а вечером в том же составе у нас вечерню с акафистом. В шесть часов приехали, а в восемь уехали, даже не поинтересовались как и что идут дела, здоровы ли. Мало было духовного утешения. Мы пока, по милости Божией, живы и здоровы.

В этом году наш церковный доход понизился на 3500 руб[лей]: крестин за год было 38, а в прошлом году 298. Отпеваний: гробов 61, заочно 110, но они уценены,— план на прошлый год 4 рубля, ныне — 1 руб[ль] 50 коп[еек], крестины с молитвою были 3 рубля, в этом году — 2 рубля, акафисты, водосвятные, благодарственные, Высшую были 2 рубля, ныне — 1 рубль. Свадьбы в этом году 1 пара — 5 рублей. Свечи переоценили. Попу платили 200 рублей, давали квартиру, дров и свет. Теперь жалованье — 150 рублей, налог из них 60 рублей в месяц, за квартиру плачу 20 р[ублей], дрова — 10 рублей, электроосвещение — 5 рублей, вода — 4 р[убля]. Не тяготят меня лишенья, // Не тяготит тяжелый крест. // Во всем я вижу Провиденье, // Во всем я вижу Божий перст.

Слава Богу за все благополучие. Наш собор исторический, архитектурный. Велят починить крышу и красить рукава. Все подносилось. Ремонт был в 1955 году. Церковный совет — одна больная команда. Надежда только на Божию помощь». Второе сообщение об епископском посещении: «В октябре в Челябинске был епископ Флавиан. Посетил Копейск, Коркино, Емактелинск и даже Магнитогорск. Впечатление везде хорошее, а вот в Челябинске получилась осечка. Получил он с о[тцом] Ник. Кн. письмо от верующих с угрозой убийства. Эта бумага была через уполномоченного препровождена в уголрозыск. В результате фельетон в радиожурнале Челябинского ежемесячника “Колокол”, где в заключение диктор упомянул, что нужно Владыке уповать не только на Бога, но и на милицию».

А вот так прошло посещение третьего прихода: «Значит, об объезде по Челябинской епархии Вы в курсе дела. Теперь то же самое получилось и в Ташле, только, конечно, под другим соусом. Два неизвестных парня приехали на такси и, подождав приезда нашего Владыки, потребовали от него интервью, заявив, что они корреспонденты. Конечно, им в этом было отказано, тогда они сказали, что если он не даст на литр, то будет проигран. Немедленно командировали делегацию в горсовет с просьбой о защите. Было обещано, что меры будут приняты. Парни исчезли, и все кончилось легким испугом».

Конечно, такие «встреч» способны убить желание к каким-либо поездкам и заставят последовать примеру Оренбургского епископа Леонтия, ни разу не выезжавшего в какой-либо приход, сократившего до сверхминимума посещение канцелярии, прием посетителей и приказавшего прибить на дверях управления и даже ворот предохранительные цепочки.

Но, собственно говоря, не приходится удивляться ни предохранительным цепочкам епископа Леонтия, ни Тагильско-Челябинским встречам епископа Флавиана. В результате систематической научно-атеистической пропаганды на страницах газет и журнала «Наука и религия», выдерживаемых в заданном тоне доклада Л. Ф. Ильичева, что «религия (читай — верующие) в нашей стране — идейный противник, открыто проповедующий идеологию, чуждую науке и коммунистическому мировоззрению, наносящую вред нашему обществу» (сиречь верующие наши враги) возникло у некоторой части населения, особенно у молодежи, враждебное отношение к православным.

Чтобы убедиться в этом, достаточно было проехать в троллейбусе № 4 в субботу, воскресенье или большие христианские праздники. Перед началом богослужения вагоны переполнены старухами и стариками, едущими в храм. Конечно, в вагонах бывает весьма тесно. Сколько насмешек и самой грубой брани сыплется на головы верующих и высказываются пожелания: «Когда они только передохнут, не будут мешать нам жить!»

Я ежедневно, во время ходьбы по городу, испытывал это недружелюбие. Имеющий лишь один внешний признак священника — бороду, частенько слышал вслед брань и насмешку. Ношение же длинных волос, бороды и священнического креста, как игумен о[тец] Мисаил, могло сопровождаться и такими последствиями. 11 октября 1964 года он сел в троллейбус № 4, чтобы доехать из храма к себе домой, в Восточный поселок. Кондуктор не дал ему билета, а предложил немедленно выйти из вагона — «таких приказано не возить». Он принужден был выйти. 17 октября о[тец] Мисаил пошел за выяснением этого вопроса в Троллейбусное управление. Там сказали, что это просто недоразумение и жаль, что он не запомнил номер вагона, они бы приняли меры.

Тот же о[тец] Мисаил для удобства почтальонов на воротах своего дома у почтового ящика прибил надпись «игумен о[тец] Мисаил». Пришли и предложили ее снять. Видимо, по тем же причинам Оренбургское епархиальное управление не имеет вывести — «Конспируется». Легко видеть, что провинциальная действительность далеко не соответствует мажорным годовым отчетам Патриархии.

ПРИМЕЧАНИЯ

[a] Так в оригинале.

[b] Так в оригинале.

[c] Так в оригинале.

[d] Так в оригинале. На самом деле епископ Никон был хиротонисан 26 августа 1962 г.

[e] Так в оригинале.

[1] Иосиф (Чернов; 15 июня 1893 г. – 4 сентября 1975 г.), 14 ноября 1932 г. хиротонисан во епископа Таганрогского викария Ростовской епархии, с 16 февраля 1933 г. по 1942 г. епископ Донской и Новочеркасский, с 1943 г. по осень 1956 г. епархией не управлял, неоднократно репрессировался; с 12 ноября 1956 г. епископ Петропавловский, викарий Алма-Атинской епархии; с 14 марта 1957 г. правящий епископ Петропавловский и Кустанайский. 25 февраля 1958 г. возведен в сан архиепископа. С 15 сентября 1960 г. архиепископ Алма-Атинский и Казахстанский. С 25 февраля 1968 г. в сане митрополита.

[2] Мануил (Лемешевский; 13 мая 1884 г. – 12 августа 1968 г.), в сентябре 1923 г. хиротонисан во епископа Лужского, викария Петроградской епархии, тогда же назначен управляющим Петроградской епархией. В 1924–1928 г. находился в ссылке на Соловках. С 25 апреля 1928 г. епископ Серпуховской, викарий Московской епархии; с октября 1929 г. епископ Серпуховской и Каширский, викарий той же епархии, с 31 января 1930 г. епархией не управлял. В 1932 г. арестован и сослан в Сибирь, в 1939 г. вновь был лишен свободы и отбывал срок в лагерях Канска, осенью 1944 г. освобожден. С ноября 1944 г. по февраль 1945 г. находился в распоряжении архиепископа Тамбовского и Мичуринского Луки (Войно-Ясенецкого). С февраля 1945 г. епископ Чкаловский, затем Чкаловский и Бузулукский, с 21 апреля 1946 г. архиепископ. В 1948 г. снова арестован и на 10 лет сослан в Мордовскую АССР, в 1955 г. освобожден, в 1956 г. реабилитирован и назначен архиепископом Чебоксарским и Чувашским. С 22 марта 1960 г. архиепископ Куйбышевский и Сызранский, с 25 февраля 1962 г. митрополит. С 25 ноября 1965 г. уволен на покой. Упомянутая протоиереем Владимиром Рожковым Оренбургская епархия в июле 1945 г. – декабре 1957 г. называлась «Чкаловская и Бузулукская».

[3] Борис (Вик; август 1906 г. – 16 апреля 1965 г.), 4 апреля 1944 г. хиротонисан во епископа Неженского, викария Черниговской епархии; с апреля 1945 г. епископ Черниговский; с 13 января 1947 г. епископ Саратовский и Вольский. Переведен на Чкаловскую и Бузулукскую кафедру 22 февраля 1949 г. С 26 сентября 1950 г. епископ Берлинский и Германский, с 24 октября 1951 г. архиепископ; с 26 октября 1951 г. временно исполнял обязанности экзарха Московской Патриархии в Западной Европе; с 9 июля 1954 г. временно управлял Ярославской епархией; с 11 ноября 1954 г. архиепископ Алеутский и Североамериканский, экзарх Северной и Южной Америки и управляющий Краснодарской епархией; с 25 апреля 1956 г. архиепископ Херсонский и Одесский, временно управляющий Ворошиловградской епархией; с 14 декабря 1958 г. – вновь в Алеутской и Североамериканской епархии, 25 февраля 1959 г. возведен в сан митрополита. С 16 июня 1962 г. освобожден от должности экзарха Северной и Южной Америки по болезни.

[4] Григорий (Чуков; 1 февраля 1870 г. – 5 ноября 1955 г.), 14 октября 1942 г. хиротонисан во епископа Саратовского, с 15 октября архиепископ; с 8 июля 1943 г. архиепископ Саратовский и Сталинградский; с 26 мая 1944 г. архиепископ Псковский и Порховский; с 7 сентября 1945 г. митрополит Ленинградский и Новгородский с сохранением (до 11 ноября 1954 г.) за ним управления Псковской епархией.

[5] Николай (Ярушевич; 31 декабря 1891 г. – 13 декабря 1961 г.), 7 апреля 1922 г. хиротонисан во епископа Петергофского, викария Петроградской епархии. Летом 1922 г. вошел в так называемую Петроградскую автокефалию, с 21 октября 1922 г. до 10 февраля 1923 г ее возглавлял. В 1923–1926 гг. находился в ссылке в Усть-Куломе Вологодской губернии, в 1926 г. вернулся в Ленинград. С весны 1927 г. по февраль 1928 г. временно управлял Ленинградской епархией, с 1935 г. архиепископ. С 4 марта 1938 г. по 19 мая 1939 г. настоятель Николо-Богоявленского собора Ленинграда; с 26 октября 1940 г. прекратил служение в соборе в связи с назначением архиепископом Волынским и Луцким, экзархом западных областей Белоруссии и Украины, с 9 марта 1941 г. митрополит; 17 июля 1941 г. назначен митрополитом Киевским и Галицким, экзархом всея Украины. В связи с наступлением немецких войск покинул Украину и к началу августа прибыл в Москву. С октября 1941 г. по февраль 1942 г. находился в эвакуации в Ульяновске. С 12 февраля 1944 г. митрополит Крутицкий, с 7 апреля 1947 г. митрополит Крутицкий и Коломенский. С 4 апреля 1946 г. по 21 июня 1960 г. председатель Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата. В конце 1950-х гг. пытался противодействовать антицерковной политике властей. 19 сентября 1960 г. уволен на покой по настоянию Совета по делам Русской Православной Церкви.

[6] Табынская икона Божией Матери – чудотворная святыня Русской Православной Церкви. Ее почитание наибольшее распространение получило в епархиях Башкирии, Оренбуржья, Поволжья, Сибири, Казахстана. Первоначально икона явилась на соленом ключе при Вознесенской пустыни (современный Башкортостан) в 1570-х гг., в 1579 г. помещена в собор Уфы и названа Казанской. В 1593 г. собор сгорел, а икона вновь явилась на соленом ключе. С 1597 г. образ находился в Пречистенском монастыре, с 1692 г. в Солеварном городке, а с 1741 г. в крепости Табынской (впоследствии село Табынское в Гафурийском районе Башкортостана), отсюда происходит и ее название.

[7] Варсонофий (Гриневич; 1875 г. – 13 марта 1958 г.), 30 декабря 1945 г. хиротонисан во епископа Гродненского и Барановичского (впоследствии Гродненский и Лидский), с 18 ноября 1948 г. епископ Семипалатинский и Павлодарский. Епископ Чкаловский и Бузулукский с 31 октября 1950 г. 16 ноября 1953 г., согласно прошению, уволен на покой. С 29 июля 1954 г. епископ Калининский и Каширский, временно управлял Великолукской епархией, в феврале 1956 г. возведен в сан архиепископа. С 8 февраля освобожден от временного управления Великолукской епархией.

[8] Михаил (Воскресенский; 27 декабря 1897 г. – 21 октября 1976 г.), хиротонисан во епископа Чкаловского и Бузулукского 1 декабря 1953 г. (с 7 декабря 1957 г. епископ Оренбургский и Бузулукский); с 15 августа 1959 г. по 1960 г. временно управлял Челябинской епархией; с июня 1960 г. временно управлял Казанской епархией; с 23 ноября того же года епископ Казанский и Марийский; с июня 1961 г. управляющий Ижевской епархией, 25 февраля 1963 г. возведен в сан архиепископа; с 7 октября 1967 г. архиепископ Уфимский и Стерлитамакский; 23 октября того же года назначен вторично архиепископом Казанским и Марийским и временно управляющим Ижевской епархией. 25 июля 1975 г. уволен на покой, согласно прошению.

[9] Гурий (Егоров; 1 октября 1891 г. – 12 июля 1965 г.), 25 августа 1946 г. хиротонисан во епископа Ташкентского и Среднеазиатского, с 25 февраля 1952 г. архиепископ; с 26 января 1953 г. архиепископ Саратовский и Сталинградский, временно управляющий Астраханской епархией; с 31 июля 1954 г. архиепископ Черниговский и Нежинский, с
19 октября 1955 г. архиепископ Днепропетровский и Запорожский; 21 мая 1959 г. возведен в сан митрополита и назначен митрополитом Минским и Белорусским.
Митрополит Ленинградский и Ладожский с 19 сентября 1960 г. Постоянный член Священного Синода. С 14 ноября 1961 г. митрополит Симферопольский и Крымский, временно управляющий Днепропетровской епархией.

^[10] Пимен (Извеков; 27 июля 1910 г. – 3 мая 1990 г.), 17 ноября 1957 г. хиротонисан во епископа Балтского викария Одесской епархии. В июле 1960 г. назначен Управляющим делами Московской Патриархии. С 1 ноября 1959 г. временно управлял Костромской епархией. 23 ноября 1960 г. возведен в сан архиепископа и стал постоянным членом Священного Синода. С 16 марта 1961 г. архиепископ Тульский и Белевский с сохранением должности управляющего делами Московской Патриархии; с 14 ноября того же года митрополит Ленинградский и Ладожский; с 1959 по 1962 г. временно управлял Луганской, Смоленской и Тамбовской епархиями; с 9 октября 1963 г. митрополит Крутицкий и Коломенский. С 1963 г. член Всемирного Совета мира и советского комитета защиты мира, член советского комитета по культурным связям с соотечественниками за рубежом. 18 апреля 1970 г. после кончины Святейшего Патриарха Алексия вступил в должность Местоблюстителя Московского Патриаршего престола; 2 июня 1971 г. избран Патриархом Московским и всея Руси.

[11] Никодим (Ротов; 15 октября 1929 г. – 5 сентября 1978 г.), 10 июля 1960 г. хиротонисан во епископа Подольского, викария Московской епархии, назначен председателем Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата; с 28 августа того же года член комиссии по межхристианским связям, а с 19 сентября руководил издательским отделом Московской Патриархии; с 16 марта 1961 г. постоянный член Священного Синода. С 23 ноября 1960 г. епископ Ярославский и Ростовский, с 10 июня 1961 г. архиепископ. С 3 июля 1963 г. председатель Комиссии Священного Синода по вопросам христианского единства. 3 августа того же года возведен в сан митрополита, назначен на Минскую и Белорусскую кафедру; с 9 октября того же года митрополит Ленинградский и Ладожский; с 7 октября 1967 г. управляющий Новгородской епархией с титулом «Ленинградский и Новгородский».

[12] Питирим (Свиридов; 21 декабря 1887 г. – 10 августа 1963 г.), в декабре 1941 г. хиротонисан во епископа Куйбышевского; в январе 1942 г. переведен в Калугу; с 1943 г. епископ Курский и Белгородский; с 13 января 1947 г. архиепископ Минский и Белорусский; с 13 декабря 1949 г. по 17 марта 1950 г. временно управлял Гродненской епархией; с 1 февраля 1951 г. по 1955 г. вторично был временно управляющим Гродненской епархией; одновременно с 15 ноября 1952 г. по 21 апреля 1959 г. управлял Пинской епархией, в феврале 1955 г. возведен в сан митрополита; с 21 апреля 1959 г. митрополит Ленинградский и Ладожский; с 19 сентября 1960 г. митрополит Крутицкий и Коломенский. Член Священного Синода, председатель комиссии по межхристианским связям Русской Православной Церкви.

[13] Варлам (Борисевич; 22 марта 1899 г. – 9 мая 1975 г.), 13 мая 1945 г. хиротонисан во епископа Винницкого и Брацлавского; в январе 1946 г. назначен епископом Волынским и Ровенским; с 3 июня 1948 г. епископ Каменец-Подольский и Проскуровский; с 27 декабря 1951 г. епископ Измаильский и Белградский; с 1 февраля 1955 г. епископ Хмельницкий и Каменец-Подольский; с 5 сентября 1956 г. епископ Мукачевский и Ужгородский; с 25 февраля 1957 г. архиепископ. Архиепископ Минский и Белорусский с 5 июля 1961 г.
С 4 августа 1963 г. на покое.

[14] Палладий (Шерстенников; 5 апреля 1896 г.– 23 апреля 1976 г.), в декабре 1930 г. хиротонисан во епископа Елабужского, викария Казанской епархии; с 1933 г. епископ Ржевский, викарий Смоленской (с 1935 г. Калининской) епархии; с 1936 г. епископ Олонецкий и Петрозаводский; с 1937 г. епископ Калининский, 29 октября 1938 г. возведен в сан архиепископа, с 28 октября 1943 г. по 29 октября 1947 г. епархией не управлял; с 29 октября 1947 г. архиепископ Семипалатинский и Павлодарский; с сентября 1948 г. временно управлял Омской епархией; с 18 ноября 1948 г. архиепископ Омский и Тюменский; с 21 февраля 1949 г. архиепископ Иркутский и Читинский; с 9 июня того же года временно управлял Хабаровской епархией; 20 февраля 1958 г. перемещен на Саратовскую кафедру; с 12 сентября 1959 г. по 22 марта 1960 г. временно управлял Куйбышевской епархией; с 29 мая 1963 г. архиепископ Орловский и Брянский, с 25 февраля 1968 г. митрополит.

[15] Нектарий (Григорьев; 26 мая 1902 г. – 9 марта 1969 г.), 29 июня 1947 г. хиротонисан во епископа Петрозаводского и Олонецкого; с 3 июня 1948 г. епископ Тираспольский и временно управляющий Кишиневской епархией. Епископ Кишиневский и Молдавский с 7 июня 1949 г., с 25 февраля 1956 г. архиепископ, с 3 августа 1963 г. митрополит.

[16] Вероятно, здесь протоиерей Владимир ошибся. Он имел в виду, скорее всего, архиепископа Алма-Атинского и Казахстанского Иосифа (Чернова), см. примеч. 1.

[17] Киприан (Зернов; 25 января / 7 февраля 1911 г. – 5 апреля 1987 г.), 6 августа 1961 г. хиротонисан во епископа Подольского, викария Московской епархии; с 14 ноября 1961 г. епископ Дмитровский, викарий той же епархии и управляющий делами Московской Патриархии, в августе 1963 г. возведен в сан архиепископа. 25 февраля 1964 г. освобожден от управления делами Московской епархии и члена Синода. С 20 мая 1964 г. архиепископ Берлинский и Среднеевропейский, экзарх Средней Европы. 23 июня 1966 г. уволен на покой.

[18] Алексий (Ридигер; 23 февраля 1929 г. – 5 декабря 2008 г.), хиротонисан во епископа Таллинского и Эстонского 3 сентября 1961 г. 14 ноября того же года назначен заместителем председателя Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата. 23 июня 1964 г. возведен в сан архиепископа; С 22 декабря того же года Управляющий делами Московской Патриархии и постоянный член Священного Синода, 7 мая 1965 г. назначен председателем Учебного комитета по руководству духовно-учебными заведениями Русской Православной Церкви. С 17 октября 1963 г. по 1979 г. член комиссии Священного Синода по христианскому единству и межцерковным сношениям, с 25 февраля 1968 г. митрополит. С 29 июня 1986 г. митрополит Ленинградский и Новгородский, постоянный член Священного Синода, управляющий Таллинской епархией. С 10 июня 1990 г. Патриарх Московский и всея Руси.

[19] Владимир (Котляров; род. 27 мая 1929 г.), 30 декабря 1962 г. хиротонисан во епископа Звенигородского; с 30 марта 1964 г. епископ Воронежский и Липецкий; с 5 февраля 1965 г. епископ Подольский, викарий Московской епархии, и представитель Московской Патриархии при Патриархе Антиохийском; с 19 ноября 1966 г. епископ Кировский и Слободской; с 7 октября 1967 г. епископ Берлинский и Среднеевропейский, Патриарший экзарх в Средней Европе, 20 октября того же года возведен в сан архиепископа; с 1 декабря 1970 г. архиепископ Ростовский и Новочеркасский; с 31 мая 1973 г. архиепископ Иркутский и Читинский, временно управляющий Хабаровской епархией; с 17 апреля 1975 г. архиепископ Владимирский и Суздальский; с 24 апреля 1980 г. архиепископ Краснодарский и Кубанский; с 12 мая 1987 г. архиепископ Псковский и Порховский; с 22 февраля 1993 г. митрополит Ростовский и Новочеркасский; с 27 декабря 1995 г. митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский. С 2004 г. на покое. 12 марта 2013 г. назначен главой Санкт-Петербургской митрополии.

^[20] Леонтий (Гудимов; 10 сентября 1928 г. – 16 марта 1992 г.), хиротонисан во епископа Подольского, викария Московской епархии, 14 января 1962 г.; с 22 декабря 1964 г. епископ Волынский и Ровенский; с 8 октября 1965 г. епископ Симферопольский и Крымский, временно управляющий Днепропетровской епархией; с 7 октября 1967 г. епископ Харьковский и Богодуховский, 25 февраля 1968 г. возведен в сан архиепископа; с 1 декабря 1970 г. архиепископ Берлинский и Среднеевропейский, Патриарший экзарх Средней Европы. 18 апреля 1973 г. освобожден от управления Берлинской епархией и 31 мая того же года назначен архиепископом Симферопольским и Крымским, временно управляющим Днепропетровской епархией, 10 марта 1989 г. возведен в сан митрополита; с 19 февраля 1990 г. митрополит Одесский и Херсонский.

[21] Филарет (Денисенко; род. 28 января 1929 г.), хиротонисан во епископа Лужского, викария Ленинградской епархии, и назначен управляющим Рижской епархией 4 февраля 1962 г.; 16 июня 1962 г. освобожден от обязанностей викария Ленинградской епархии и назначен викарием Среднеевропейского экзархата с временным управлением Среднеевропейским экзархатом; с 16 ноября того же года епископ Венский и Австрийский; с 22 декабря 1964 г. епископ Дмитровский, викарий Московской епархии и ректор Московской духовной академии и семинарии; с 14 мая 1966 г. член Священного Синода, архиепископ Киевский и Галицкий, экзарх Украины, с 25 февраля 1968 г. митрополит. С 16 декабря 1969 г. председатель Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата в Киеве. С 1988 г. митрополит Киевский и Галицкий, Патриарший экзарх всея Украины; с октября 1990 г. Предстоятель Украинской Православной Церкви с титулом «Митрополит Киевский и всея Украины» в пределах Украинской Православной Церкви, усвояется титул «Блаженнейший». В 1991 г. лишен сана за раскольническую деятельность. С 25 октября 1995 г. Патриарх неканонической Украинской Православной Церкви – Киевский Патриархат. 19 февраля 1997 г. Архиерейским Собором Русской Православной Церкви отлучен от Церкви.

^[22]Флавиан (Дмитриюк; 14 мая 1895 г. – 3 марта 1977 г.), 20 апреля 1958 г. хиротонисан во епископа Свердловского и Ирбитского; с декабря 1958 г. епископ Свердловский и Курганский; с 25 марта 1960 г. временно управлял также Челябинской епархией; с 23 сентября 1960 г. по 3 апреля 1961 г. временно управлял Пермской епархией; с 7 июля 1966 г. епископ Горьковский и Арзамасский, с 25 февраля 1968 г. архиепископ.

[23] Алексий, Патриарх Московский и всея Руси в 1945–1970 гг. Алексий (Симанский; 1877 г. – 17 апреля 1970 г.), 28 апреля 1913 г. хиротонисан во епископа Тихвинского, викария Новгородской епархии; с 1921 г. епископ Ямбургский, викарий Петроградской епархии с пребыванием в Александро-Невской лавре; в 1926 г. возведен в сан архиепископа Хутынского и назначен управляющим Новгородской епархией. С июля 1927 г. постоянный член Временного Патриаршего Священного Синода. С 18 мая 1932 г. митрополит Старорусский; с 11 августа 1933 г. митрополит Новгородский; с 5 октября 1933 г. митрополит Ленинградский; с 1943 г. митрополит Ленинградский и Новгородский. С сентября 1943 г. постоянный член Священного Синода. С 4 февраля 1945 г. Патриарх Московский и всея Руси.

[24] Константин Иванович Ружицкий (29 марта 1888 г. – 18 ноября 1964 г.), протоиерей, с 1945 г. управляющий делами Патриаршего экзархата Украины, настоятель кафедрального Владимирского собора в Киеве. Ректор Московской духовной академии с 1951 г., с 1960 г. председатель Учебного комитета при Священном Синоде.

[25] Никон (Фомичёв; 9 мая 1910 г. – 13 апреля 1995 г.), хиротонисан во епископа Выборгского 26 августа 1962 г., с 16 ноября 1962 г. епископ Лужский, викарий Ленинградской епархии; с 3 августа 1963 г. епископ Рижский и Латвийский; с 27 января 1966 г. епископ Архангельский и Холмогорский; с 11 июня 1977 г. епископ Калужский и Боровский, 2 сентября 1977 г. возведен в сан архиепископа; 16 июля 1982 г. назначен архиепископом Пермским и Соликамским. 28 марта 1984 г. уволен на покой.

[26] Алексий (Ридигер), епископ Таллинский и Эстонский, см. примеч. 18.

[27] Киприан (Зернов), см. примеч. 17.

[28] Ведерников А. Первый шаг к примирению (о задачах христианского движения в защиту мира) // Журнал Московской Патриархии. 1962. № 4.

[29] Осипов А. А. Катихизис без прикрас: Беседы бывшего богослова с верующими и неверующими о книге, излагающей основы православной веры. М., 1963.

[30] Палладий (Каминский; 20 августа 1896 г. – 6 июня 1978 г.), 30 марта 1947 г. хиротонисан во епископа Полтавского и Кременчугского, с 15 ноября 1952 г. епископ Волынский и Ровенский; 23 июля 1956 г. возведен в сан архиепископа и назначен на Львовскую кафедру. Архиепископ Оренбургский и Бузулукский с 31 мая 1960 г. С 14 мая 1963 г. архиепископ Рязанский и Касимовский; с 5 февраля 1965 г. архиепископ Воронежский и Липецкий; с 8 февраля 1968 г. архиепископ Житомирский и Обручский. 6 октября 1977 г. уволен на покой.

[31] Леонтий (Бондарь; 7 мая 1913 г. – 24 января 1999 г.), 10 августа 1956 г. хиротонисан во епископа Бобруйского, викария Минской епархии; с 19 сентября 1960 г. временно управлял Минской епархией; с 5 мая 1961 г. епископ Новосибирский и Барнаульский; с 14 мая 1963 г. епископ Оренбургский и Бузулукский, 9 сентября 1971 г. возведен в сан архиепископа, с 25 февраля 1992 г. митрополит.

[32] Константин Плясунов (1904 г. – 11 февраля 1958 г.), протоиерей, с 1949 по 1957 гг. настоятель Никольского кафедрального собора Оренбурга.

[33] Сергий (Ларин; 11 марта 1908 г. – 12 сентября 1967 г.), 1 октября 1941 г. хиротонисан обновленческими архиереями во «епископа Звенигородского, второго викария Московской епархии»; с 5 мая 1943 г. «епископ Ташкентский и Самаркандский».
27 декабря 1943 г. принес покаяние и был рукоположен во иеродиакона и иеромонаха. 15 августа 1944 г. хиротонисан во епископа Кировоградского, викария Одесской епархии; в 1945 г. временно управлял Одесской епархией, оставаясь епископом Кировоградским; с 1946 г. епископ Одесский и Кировоградский, в этом же году переименован в епископа Херсонского и Одесского; с 30 октября 1947 г. епископ Ростовский и Таганрогский; с 24 февраля 1948 г. епископ Ростовский и Новочеркасский; с 19 декабря 1949 г. освобожден от управления Одесской епархией и временно назначен управляющим Житомирской епархией; с декабря 1949 г. епископ Житомирский и Овручский; с 17 марта 1950 г. епископ Гродненский и Брестский. 1 февраля 1951 г. уволен на покой, согласно прошению. С 1 апреля 1952 г. епископ Тульский и Белёвский; с 9 февраля 1954 г. епископ Астраханский и Сталинградский; с 27 июля 1959 г. епископ Омский и Тюменский; с 3 апреля 1961 г. архиепископ Пермский и Соликамский; с 10 октября 1962 г. архиепископ Берлинский и Среднеевропейский, экзарх Средней Европы, управляющий Пермской и Соликамской епархией; с 20 мая 1964 г. архиепископ Ярославский и Ростовский; с 25 мая 1965 г. временно управлял Вологодской епархией. 15 июня 1965 г. от временного управления Вологодской епархией освобожден.