Флоря Б. Н. Тема конфессионального противостояния в “Летописи” С. Величко

В противостоянии, обозначившемся на Украине к середине XVII в., конфессиональный фактор занимал, как известно, большое место. Это противостояние воспринималось в значительной мере как противостояние православных казаков, а с ними всего “русского” народа, и злых “ляхов”, желающих навязать свою “римскую” веру. В повествовании о восстании Б. Хмельницкого во всех памятниках украинского летописания тема конфессионального противостояния занимает видное место. Однако эта тема исчезает в повествовании о событиях более позднего времени. Ярким примером может служить “Летопись самовидца”. Ее автор Роман Ракушка с конца 1660-х гг. был высокопоставленным духовным лицом — протопопом в городе Браславе на Правобережье, в 1676 г. он вернулся на Левобережье, в Стародуб, где и умер в 1703 г. Однако во всем его произведении нет никаких известий о положении православных на территории Речи Посполитой во 2-й пол. XVII в. То же следует сказать о таком крупном памятнике, как “Летопись Грабянки”, основанном на “Летописи самовидца”. Исследователь памятника А. М. Бовгиря убедительно показал, что, расширяя свой основной источник, автор “Летописи Грабянки” в ряде случаев опускал благочестивые рассуждения своего предшественника и известия о событиях церковной жизни¹.

Иную картину в этом отношении рисует “Летопись” С. Величко. Ее исследователь справедливо отметил, что в произведении уделено значительное внимание вопросам, связанным с религиозной жизнью. Величко включил в свой текст свидетельства о деятельности ряда духовных лиц от Сильвестра (Косова) до Варлаама (Ясинского), часто говорит о событиях церковной жизни². При этом следует иметь в виду некоторые особенности “Летописи” Величко. Чем ближе описываемые события к концу XVII в., тем чаще рассказ о них заменяется документами, которые сопровождаются короткими комментариями хрониста. “Летопись”, как известно, писалась в 1720-х гг. в Диканьке, имении В. В. Кочубея, но включенные в повествование документы Величко копировал в 1690-х гг., когда служил в гетманской канцелярии³. Наблюдения над использованными в “Летописи” Величко источниками позволяют судить, каков был круг знаний о конфессиональных отношениях в Речи Посполитой в конце XVII в. у представителя светской образованной верхушки, живо интересовавшегося этой проблематикой, и как воспринимались на рубеже XVII и XVIII вв. конфессиональные конфликты.

В “Летописи” Величко имеются сообщения, неизвестные в более ранней традиции, в частности, даже при описании событий эпохи казацких восстаний. Так, здесь есть предсмертное письмо гетмана Сагайдачного королю Сигизмунду III (1622 г.), где к монарху обращено пожелание, чтобы уния, устраненная Иерусалимским Патриархом Феофаном, “аби впредь в той же Руси никогда не отновлялася и рогов своих не возносила”, тогда в Речи Посполитой “завше будет” мир⁴. В повествование о событиях 1654 г. включена грамота царя Алексея Михайловича Киеву, во вступительной части которой подробно обосновывается необходимость войны с Речью Посполитой в ответ на “православную християнскую веру и на святыя Божия церкви гонение”⁵.

Обращают на себя внимание особенности повествования Величко о заключении Гадячского договора и о его утверждении сеймом. Текст договора Величко заимствовал, как он сам указывает, из труда современника — польского хрониста С. Твардовского, но сопроводил этот текст специальным рассуждением, что Гадячский договор предусматривал устранение унии⁶. Особенно интересны некоторые фрагменты рассказа о ратификации Гадячского договора в 1659 г. сеймом, куда среди прочих лиц прибыл и Киевский митрополит Дионисий (Балабан) с большой делегацией православного духовенства. Как рассказывает Величко, на сейме православным духовным предлагали принять унию, обещая равноправное положение с католическими священнослужителями (“греческие митры з римскими аби поровнани были инфулами”), но “епископы и все духовенство украинское” сообщили в Рим о своем несогласии, и в договоре осталось положение о ликвидации унии⁷. Действительно, во время сейма Дионисий (Балабан) и другие православные выступали против соглашения с униатами, но в утвержденный сеймом договор положение о ликвидации унии не вошло. Это не помешало митрополиту Дионисию привести казацких послов к присяге о выполнении договора⁸. Рассказ Величко явно воспроизводил версию событий, представлявшую православное духовенство в более благоприятном свете, и, возможно, именно из этой среды он и был заимствован хронистом.

Вместе с тем при наличии определенной близости между Величко и православным духовенством далеко не все конкретные действия духовных лиц вызывали его одобрение. Так, он нашел нужным внести в свое сочинение охранную грамоту Яна Казимира игумену Макошинского монастыря Виктору (Боблецевичу), выданную потому, что игумен передавал польским властям сведения о “секретах” неприятеля. Этот документ Величко оценил как пример “непристойной чернечой хитрости”⁹.

Рассказу о походе войск короля Яна Казимира на Левобережье в 1663–1664 гг. Величко предпослал описание диспута Иоанникия (Галятовского) с королевским проповедником иезуитом Адрианом Пекарским, имевшего место в Белой Церкви незадолго до выступления в поход польской армии¹⁰. Присутствовавший на диспуте коронный канцлер М. Пражмовский выразил убеждение, что еще в его правление (“при его печати”) православные подчинятся власти папы, с чем Иоанникий (Галятовский) не согласился¹¹. Заимствуя этот текст из печатного сборника сочинений Иоанникия (Галятовского), летописец, как представляется, хотел привлечь внимание читателя к тому, что власти Речи Посполитой продолжали добиваться осуществления своих планов.

Величко поместил ряд документов, свидетельствовавших о стараниях гетмана П. Дорошенко в 1669–1670 гг. сохранить позиции православной Церкви на Правобережье и о противодействии властей Речи Посполитой. Помещенный в “Летописи” текст инструкций Дорошенко послам на сейм 1669 г. хронист сопроводил комментарием, что этими предложениями поляки были “велми... ураженни” и отправили послов ни с чем¹². Вошли в “Летопись” и постановления комиссии в Остроге от 23 декабря 1670 г., где указывалось, что папу будут просить созвать синод “na uspokoienie gruntowne”¹³. Все это показывало читателю, что польские власти продолжали держаться своих намерений.

Если для Правобережного гетманства в 1669–1670 гг. планы польских властей угрожали опасностью в будущем (хотя и близком), то положение православных на землях Белоруссии, отошедших по Андрусовскому договору 1667 г. к Речи Посполитой, резко ухудшилось уже к концу 1660-х гг., что вызвало серьезное беспокойство у киевского духовенства. В 1669 г. автор созданной в Киеве “Перестороги” с беспокойством писал о том, что в Витебске, Могилёве и в других городах закрываются православные церкви, православных мещан выгоняют из городов и заставляют принимать унию¹⁴. Вскоре в этой среде было составлено обширное сочинение “Наветы”. Оно содержало не только пространную характеристику религиозной политики властей Речи Посполитой, но и предложения русской стороне о том, какие условия следует выдвинуть на будущих русско-польских переговорах о “вечном мире”, чтобы помешать проведению такой политики¹⁵. В 1670 г. такие предложения были направлены главе Малороссийского приказа А. С. Матвееву¹⁶.

Обо все этом в “Летописи” Величко не сказано ни слова. Тема положения православных в Речи Посполитой появилась в его сочинении в связи с рассказом о событиях 1680 г., когда по указанию короля Яна Собеского в Люблине был организован съезд православных и униатов для заключения новой унии. Величко включил в свое повествование универсал Яна Собеского от 9 октября 1679 г., содержавший угрозу лишить земельных владений тех, кто откажется участвовать в съезде¹⁷. Как известно, еще до созыва съезда православные иерархи Антоний (Винницкий) и Гедеон (Четвертинский) отправили в Киев игумена Преображенского монастыря в Люблине Иннокентия (Монастырского) с просьбой о помощи, обращенной к русскому правительству¹⁸. Съезд собрался в Люблине в январе 1680 г., но уже начало заседаний показало, что намеченный план вряд ли удастся реализовать, и съезд был отложен до июня, а затем от него вовсе отказались¹⁹. 15 августа 1681 г. под председательством игумена виленского Духова монастыря Климента (Тризны) состоялось совещание с участием представителей братств и православного Луцкого епископа Гедеона (Четвертинского), где обсуждалось, как следует действовать, если снова встанет вопрос о созыве такого съезда²⁰. Величко явно интересовали события, связанные со съездом, но он мог разыскать лишь отрывок дневника (диариуша) съезда²¹. Отметив, что православные 3 февраля 1680 г. обратились к королю, он далее записал, что не знает, каков был ответ короля и “як тот зъезд Люблинский зкончился и розъехался”²².

Несмотря на то что об этом, как бы то ни было, важном событии Величко был проинформирован недостаточно, в его повествовании о последующих событиях обнаруживаются материалы, связанные с закулисными сношениями униатов и сторонников унии в рядах православного духовенства. Так, в “Летописи” приведено послание папе епископов Иосифа (Шумлянского) и Иннокентия (Винницкого) и ряда других духовных лиц от 27 марта 1681 г. В послании говорилось об их присоединении к католической Церкви и содержалась просьба подтвердить их “права и вольности”²³. Другой текст содержал условия соглашения между Иосифом (Шумлянским) и главой униатской Церкви Киприаном Жоховским²⁴. Второй документ Величко снабдил комментарием: он показывает, “для яких причин и респектов” Иосиф (Шумлянский) захотел принять унию. Этими документами сведения Величко и ограничивались. Он так и записал, что не знает, как реагировал король на выработанный проект соглашения: Шумлянский “чи одержал ласку королевскую, чи нет, о том неизвестно”²⁵. (Как известно, первоначально был составлен проект соглашения о принятии Иосифом и Иннокентием унии, 26 марта 1681 г. в королевской капелле варшавского замка состоялось торжественное присоединение епископов к католической Церкви, и лишь затем было отправлено послание папе²⁶.)

Однако и те документы, которые Величко получил в свое распоряжение, во время их составления вовсе не предназначались к обнародованию. По разным причинам король Ян Собеский был заинтересован, чтобы Иосиф (Шумлянский) и Иннокентий (Винницкий) после принятия унии продолжали считаться православными. Однако, по-видимому, на землях Речи Посполитой нашлись люди, которые разыскали и передали Величко такие документы. О наличии у Величко каких-то контактов с духовенством Львовской епархии говорит помещенный в “Летописи” универсал Яна Собеского от 19 июля 1686 г. об освобождении православного духовенства Львовской епархии от “дворских... тяжаров” и постоев военных. Универсал был внесен “в книги замковые воеводства Галицкого”²⁷.

Начиная с рассказа о событиях 1680-х гг. Шумлянский становится в повествовании Величко центральной фигурой, с которой оказались связаны происки сторонников унии в Речи Посполитой. Внимание к Шумлянскому не в последнюю очередь было связано с тем, что с течением времени действия этого иерарха стали наносить прямой ущерб и Киевской кафедре, и киевским обителям. Пока Иосиф (Шумлянский) был Львовским архиереем, его деятельность с интересами киевского духовенства практически не пересекалась. Характерно, что в “Летописи” даже не отмечено, когда Шумлянский занял Львовскую кафедру. Положение изменилось, когда 10 марта 1675 г. Ян Собеский назначил Шумлянского администратором Киевской митрополии, подчинив его власти все духовенство Киевской епархии на землях Речи Посполитой. В декабре 1679 г. король еще раз подтвердил это распоряжение²⁸. 30 июня 1678 г. Ян Собеский передал Львовскому архиерею имения Киево-Печерского монастыря в Великом княжестве Литовском и на Волыни²⁹, а в 1684 г. и саму Киево-Печерскую архимандритию со всеми владениями³⁰. Все эти документы остались неизвестны Величко. Очевидно, в той среде, где он вращался, о них не знали или не придавали им серьезного значения, считая их временными распоряжениями, связанными с отсутствием на митрополичьем столе законного митрополита.

Как известно, в 1686 г. на митрополичью кафедру был возведен выехавший в Россию Луцкий епископ Гедеон (Четвертинский), тогда же Киевская митрополия была подчинена верховной власти Московского Патриарха. Одновременно был заключен договор о “вечном мире” между Россией и Речью Посполитой, текст которого Величко внес в свою “Летопись”. 9-я статья этого соглашения предусматривала, что король “к унее принуждения чинить не велит”, а православные в Речи Посполитой будут по традиции принимать “благословение и рукоположение от Киевского митрополита, и то никому из них в милости его королевского величества вредити не имеет”³¹.

Однако вскоре выяснилось, что эти установления не имеют никакого отношения к реальному положению дел, и фигура Шумлянского снова привлекла внимание хрониста. В “Летописи” помещено послание митрополита Гедеона “воеводе русскому” Станиславу Яблоновскому, одному из самых влиятельных польских сенаторов. В этом послании митрополит требовал, чтобы Шумлянский, в соответствии с условиями договора, подчинился власти митрополита, передал ему владения митрополичьей кафедры, признал власть митрополита над монастырями и братствами, которые исторически ему подчинялись. В послании отмечалось, что Шумлянский хочет посадить на Луцкую кафедру своего ставленника, не считаясь с митрополитом³². Копия такого документа должна была находиться в митрополичьем архиве и включение такого текста в “Летопись” следует рассматривать как свидетельство существования связей между Величко и клиром митрополичьей кафедры. Однако контакт этот был еще достаточно ограниченным. В “Летописи” не получили никакого отражения ни неоднократные обращения митрополита Гедеона с просьбой о помощи к русским властям, ни сношения митрополита с монастырями на территории Белоруссии, ни происки Шумлянского, который пытался настроить против Киевского митрополита Патриарха Иоакима.

На Рождество 1690 г. началась служба Величко в гетманской канцелярии³³. Он получил доступ к большому количеству документов, которые внес в повествование о событиях 1690-х гг. Рассмотрение этого материала наглядно показывает, когда именно вопрос о борьбе с унией оказался в центре внимания хрониста. Как уже отмечалось, в отличие от других казацких летописцев он явно уделял внимание вопросу о положении православных в Речи Посполитой, но делал это не систематически. Так, после послания митрополита Гедеона “воеводе русскому” следующим касающимся этой темы документом стало письмо из гетманской канцелярии, отправленное в Речь Посполиту после возвращения Мазепы из 2-го Крымского похода. В письме был выражен протест против действий униатов, которые “нагле набегают” и захватывают православные храмы, а православные не могут найти у королевской власти защиту от таких действий. Текст содержал также требование вернуть митрополичьей кафедре и монастырям имения, захваченные Шумлянским³⁴. В повествовании о событиях последующих годов тема борьбы с униатами никак не затрагивается, хотя в 1692 г. перешел в унию Перемышльский епископ Иннокентий (Винницкий)³⁵, новый Киевский митрополит Варлаам (Ясинский) отправил в Москву с просьбой о помощи Стефана (Яворского), а специальное посольство во главе с Иоасафом (Кроковским) было направлено укреплять связи кафедры с Виленским братством³⁶.

С 1694 г. характер повествования Величко заметно изменился. Так, под этим годом хронист поместил рассказ о съезде, созванном в сентябре 1694 г. во Львове по приказу Яна Собеского, на котором королевский посол Скарбек, каштелян галицкий, убеждал участников подчиниться власти папы, но нужного решения не добился³⁷. В рассказе хрониста отмечалось, что речь королевского посланца вместе с письмом прислал митрополиту Варлааму Озарковский из Львова 30 сентября³⁸. Это свидетельствует о существовании связей между митрополитом и православными противниками унии во Львове, которые поспешили известить его о происходящем. Вместе с тем подтверждается гипотеза о контактах между Величко и клиром митрополичьей кафедры.

В последующем повествовании Величко привел большой комплекс документов о борьбе за сохранение позиций православной Церкви на Волыни. Как он отметил, в сентябре 1694 г. умер Луцкий епископ Афанасий (Шумлянский), “потаемныи униат”, посаженный на кафедру его братом Иосифом, и волынская православная шляхта выдвинула кандидатуру “шляхтича православного и учоного человека” Дмитрия Жабокрицкого, луцкого земского писаря³⁹. 12 мая 1695 г. король, несмотря на недовольство Иосифа Шумлянского, выдал Жабокрицкому привилей на епископство. Величко воспроизвел текст документа, внесенного Жабокрицким в луцкие земские книги⁴⁰. Далее Величко поместил тексты писем, которыми обменялись летом 1695 г. Иосиф Шумлянский и Д. Жабокрицкий. Отклоняя претензии Шумлянского на участие в элекции, Жабокрицкий сообщил, что он отобрал владения кафедры у лиц, которым их раздал в аренду Шумлянский, и будет добиваться через суд возвращения имущества Луцкой кафедры, вывезенного Шумлянским во Львов⁴¹.

С Жабокрицким были связаны важные планы, касающиеся восстановления позиций православия в Речи Посполитой. Русский резидент в Варшаве Борис Михайлов, сообщая в Москву об избрании Жабокрицкого, передавал мнение местных православных, что с его помощью удастся “и Белорускую епископию обновить, и Премышлского выгнать з епископства”. Об этом говорилось в грамоте царей Иоанна и Петра Варлааму (Ясинскому), которую включил в свою “Летопись” Величко⁴². Такая же мысль была сформулирована в посланном Патриарху Адриану коллективном мнении киевских богословов, утверждавших, что Жабокрицкий, как “великий ревнитель православия”, мог бы противостоять гонениям на них в Речи Посполитой⁴³. Величко поместил в своей “Летописи” послания гетмана Мазепы и митрополита Варлаама (Ясинского), связанные с хлопотами о том, чтобы Патриарх Адриан дал согласие на посвящение Жабокрицкого в епископский сан: письмо митрополита своим послам при гетмане Стефану (Яворскому) и Иннокентию (Монастырскому), которые должны были просить Мазепу о ходатайстве перед патриархом⁴⁴, записи о хлопотах гетмана и ответы от царей и патриарха⁴⁵. Величко внес в свою “Летопись” также послания Жабокрицкого гетману и Варлааму (Ясинскому). В одном из посланий Жабокрицкий благодарил митрополита за присланные ему “munimenta katedry moiey mitry swetey y antyminsy”⁴⁶.

Внесение в “Летопись” всего этого материала говорит о том, что внимание хрониста к конфессиональным отношениям в Речи Посполитой в середине 90-х гг. XVII в. резко возросло. Это, вероятно, следует относить и к той светской среде, в которой он вращался. Если послания Жабокрицкого гетману находились в гетманской канцелярии и Величко мог их там копировать, то иначе обстоит дело с посланиями Жабокрицкого митрополиту Варлааму (Ясинскому). Они должны были храниться в митрополичьем архиве⁴⁷, и, если Величко получил к ним доступ, есть основание снова говорить о существовании у него связей в окружении митрополита, к этому времени, вероятно, уже не спорадических, а постоянных. Установлению таких связей, вероятно, способствовало то, что Величко был клиентом генерального писаря В. В. Кочубея, а включенные в “Летопись” документы отражали следы каких-то близких отношений между генеральным писарем и митрополитом. Так, в 1692 г., когда Кочубея обвиняли во враждебных Мазепе поступках, в частности в поддержке претендента на гетманский трон Петрика, Кочубей обратился к митрополиту, прося “милостивого заступленья”⁴⁸. После того как в апреле 1700 г. Кочубей оставил пост генерального писаря и занял должность генерального судьи, он особым посланием известил митрополита о переменах в своем положении и просил благословения⁴⁹.

Среди документов, помещенных в “Летописи”, имеются не только материалы, связанные с “делом Жабокрицкого”. В нее включены письма, которые Иосиф (Шумлянский) отправил в 1696 г., после смерти Яна Собеского, митрополиту Варлааму и белгородскому воеводе Б. П. Шереметеву. В этих письмах, выражая пожелание установления добрых отношений и порицая Жабокрицкого, Львовский епископ называл себя “правдивым Церкви Божей православно-восточной сыном”, который предпринял враждебные действия по отношению к православным и к царю под давлением покойного короля⁵⁰.

Вошли в круг интересов хрониста и белорусские земли. На последних страницах “Летописи” помещены записи о хлопотах гетмана и митрополита об избрании нового епископа на “Белорусскую” кафедру, опустевшую после смерти епископа Серапиона Полховского⁵¹. Все это показывает рост внимания хрониста к вопросу о положении православных в Речи Посполитой, а само это положение стало рисоваться во все более мрачных тонах, о чем говорят рассказы, помещенные на последних страницах “Летописи”. В одном из них говорится о смерти в селе Жуковцы на Волыни униатского священника Кассиана, которого по просьбе его вдовы похоронили монахи православного Белостоцкого монастыря “в церкве своей сельской”. Когда униаты из Владимира Волынского узнали об этом, они, выкопав труп священника, выбросили его в болото. Этот рассказ хронист сопроводил комментарием: “якая злоба и ненависть к нам, православным християном, от унеятов проклятых”, а их предводитель сам сатана⁵². Другой рассказ касался судьбы Даниеля Братковского, человека достаточно известного в православной среде Речи Посполитой. Даниель Братковский, подстолий брацлавский, был одним из послов волынской православной шляхты на съезде в Люблине в 1679 г., вместе с другими послами он заявил королю, что православные не будут принимать каких-либо решений без участия восточных Патриархов⁵³. Величко записал, что в 1700 г. гетмана Мазепу посетил “знами его здавна конфидент з града Лвова” Даниель Братковский. На обратном пути из Киева он был задержан во владениях Радзивиллов, “оклеветан и оскаржен”, а затем и казнен в Слуцке⁵⁴.

Изучение “Летописи” Величко позволяет высказать некоторые соображения о том, как существование православных в Речи Посполитой влияло на образ мыслей хрониста. Исследователи, которые изучали “Летопись”, писавшуюся уже в XVIII в., обратили внимание на то, что в этом историческом повествовании носителем идеалов автора выступает Запорожская Сечь, а его идеи находят выражение в сочиненных им посланиях запорожцев казацким гетманам⁵⁵. В этом плане представляются показательными сочиненные Величко послания запорожцев И. Выговскому. В первом из этих посланий запорожцы задавали Выговскому вопрос — с кем можно лучше жить: “чи под единоверным православним государем царем московским... чи ли под иноверною, римской отступнической религии и заблуждения сущею Короною Полскою, от нас зело раздраженною и оскорбленною”. Далее указывалось, что под защитой царя не сможет “общий неприятель християнский” “своих бесурменских под самою столицею корогвей розвивати”⁵⁶. Во втором послании запорожцы отказывали в повиновении Выговскому, который отступил от царя “под которого державою моглесь надеятися, в православии суще, временного и вечного благополучия”⁵⁷. Далее помещено послание запорожцев правобережному гетману П. Тетере, который вступает “в союз схизматический лядский и в тму злословной унии”⁵⁸. В последующем повествовании помещено обращение запорожцев к Дорошенко с призывом, чтобы он “на жадные лядьскии обманы и прелестнии обетници не приклонялся” и перешел под власть царя⁵⁹. Как представляется, во всех этих текстах, сочиненных хронистом, выразилось его убеждение, что только в составе Русского государства жители Украины смогут сохранить свою веру, а под польской властью это невозможно.

Такое заключение представляет интерес не только для изучения мировоззрения выдающегося представителя украинской интеллектуальной элиты рубежа XVII и XVIII вв., но и для понимания некоторых важных событий украинской истории начала XVIII в. Выше уже отмечалось, что С. Величко был клиентом генерального писаря Кочубея, начавшим работать в гетманской канцелярии под его руководством, но их отношения были явно гораздо более тесными. Неслучайно в старости летописец учил “отроков” в Диканьке — владении Кочубея⁶⁰. Да и такие документы, как послания генерального писаря митрополиту Варлааму, вероятно, были им почерпнуты из архива патрона. Это все позволяет поднять вопрос: не существовало ли определенной общности взглядов между клиентом и патроном, проявлявшим живой интерес к религиозной жизни⁶¹.

Определенные основания для положительного ответа на вопрос дает следственное дело Кочубея. В деле содержится много высказываний Кочубея, как направленных через его посланцев к советникам Петра I, так и произнесенных им во время следствия. Эти высказывания отличаются одной особенностью. Шведы и их король Карл XII, конечно, упоминаются, но где-то на заднем плане, главное внимание Кочубея обращено на соглашение Мазепы с шведским ставленником на польском троне Станиславом Лещинским. Уже первому посланцу к русским вельможам Кочубей велел сообщить, что Мазепа “хочет... отложитца к ляхом”⁶². Из рассказов Кочубея видно, что Мазепа не скрывал от него свои планы соглашения с поляками. Так, он советовал Кочубею не торопиться с браком дочери, так как после заключения соглашения “знайдется твоей дочке жених с тоей стороны лядскои знатний який шляхтич, который твоей фортуне доброю будет подпорою”⁶³. Эти разговоры убеждали Кочубея в реальности подобных планов, а с переходом под польскую власть остро должен был встать вопрос о сохранении своей веры. Правда, в своих высказываниях перед советниками Петра I Кочубей совсем не касался этой стороны дела, но это не значит, что он об этом не думал. В этом плане большой интерес представляет рассказ одного из посланцев Кочубея, священника Иоанна Светайло. По свидетельству священника, Кочубей “зело плакал” и говорил ему при жене своей, которая тоже плакала, что он плачет не о чем ином, но о том, что “чает по измене гетманской Украине быть под ляхами, и вам-де быть всем в унии, и церквам на костелы быть обращенным”⁶⁴. Нет оснований сомневаться в достоверности этого свидетельства, а оно говорит в пользу того, что стремление защитить свою веру было, очевидно, одним из мотивов, побудивших Кочубея выступить против гетмана. Очевидно, этого высокого сановника и его клиента-хрониста объединяло убеждение, что сохранить свою православную веру под польской властью невозможно - это был итог их наблюдений над тем, что происходило на “русских” землях Речи Посполитой в последней четверти и особенно остро в конце XVII столетия.

ПРИМЕЧАНИЯ

¹ Бовгиря А. М. “Лiтопис Грабянки”: Питання першоснови // Украiнський iсторичний журнал. 2003. № 4. С. 8–82.

² Дзира Я. I. Самiйло Величко та його лiтопис // Iсторiографiчнi дослiдження в Украiнський РСР. Киiв, 1971. С. 218.

³ Бовгиря А. М. Козацьке iсторiописання // Iсторiя украiнського козацтва. Т. 2. Киiв, 2007. С. 264.

⁴ Величко С. Летопись событий в Юго-Западной России в XVII веке. Т. 1. Киев, 1848. С. 49 (далее — ЛВ).

⁵ Там же. Т. 1. С. 193–194, 199–201.

⁶ Там же. С. 335.

⁷ Там же. С. 392–393.

⁸ Mironowicz А. Prawoslawie i unia za panowania Jana Kazimierza. Bia³ystock, 1997. S. 175–177.

⁹ ЛВ. Т. 2. Киев, 1851. С. 90–93.

¹⁰ Там же. С. 40 и след.

¹¹ Там же. С. 74–75.

¹² Там же. С. 227–232.

¹³ Там же. С. 277–278.

¹⁴ Мицик Ю. А. Перший украiнський iсторико-полiтичний трактат // Украiнський iсторичний журнал. 1991. № 5. С. 137.

¹⁵ Iсаевич Я. “Навiти” — неведома пам’ятка украiнськоi публiцистики XVII ст. // Науково-iнформацiний бюлетень Архiвного управлiння УССР. 1964. № 6.

¹⁶ См.: “Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России”. Т. 9. № 102. О датировке документа см.: Эйнгорн В. Очерки из истории Малороссии в XVII в. М., 1899. С. 774.

¹⁷ ЛВ. Т. 2. С. 479–482.

¹⁸ Титов Ф. И. Русская Православная Церковь в Польско-Литовском государстве в XVII–XVIII вв. Т. 2: Киевская митрополия — епархия в XVII–XVIII вв. Киев, 1905. С. 240–245.

¹⁹ Bendza M. Tendencje unijne wzgledem Cerkwi prawoslawnej w Rzeczypospolitej w latach 1674-1686. Warszawa, 1987. Rozdz. 2.

²⁰ Титов Ф. И. Указ. соч. Т. 1. Западная Русь в борьбе за веру и народность в XVII–XVIII вв. Киев, 1905. С. 77–80.

²¹ ЛВ. Т. 2. С. 483–484.

²² Там же. С. 489.

²³ Там же. С. 504–505.

²⁴ Там же. С. 507–508.

²⁵ Там же. С. 509.

²⁶ Bendza M. Op. сit. S. 87, 93–94.

²⁷ ЛВ. Т. 2. С. 594–597.

²⁸ Архив Юго-Западной России. Ч. 1. Т. 10. Киев, 1904. ¹ CXXXVII, CCLX.

²⁹ Там же. № CCLXVIII.

³⁰ Там же. Т. 4. Киев, 1871. № XXVI.

³¹ ЛВ. Т. 2. С. 574–575.

³² Там же. Т. 3. Киев, 1855. С. 65–69.

³³ Там же. С. 90.

³⁴ Там же. С. 76–80.

³⁵ Титов Ф. И. Указ. соч. Т. 1. С. 148–149.

³⁶ Там же. С. 271–272, 275–284.

³⁷ ЛВ. Т. 3. С. 246–253.

³⁸ Там же. С. 251.

³⁹ Там же. С. 292.

⁴⁰ Там же. С. 299 и след.

⁴¹ Там же. С. 320–330.

⁴² Там же. С. 315–316.

⁴³ Титов Ф. И. Указ. соч. Т. 1. С. 179–181.

⁴⁴ ЛВ. Т. 3. С. 316–318.

⁴⁵ Там же. С. 355–358.

⁴⁶ Там же. С. 400.

⁴⁷ Там же должна была храниться и грамота Иерусалимского Патриарха Досифея Варлааму Ясинскому, скопированная Величко (Там же. С. 95–99).

⁴⁸ Там же. С. 121–125.

⁴⁹ Там же. С. 555.

⁵⁰ Там же. С. 388–393.

⁵¹ Там же. С. 567–568

⁵² Там же. С. 565–566.

⁵³ Bendza M. Op. cit. S. 72–73.

⁵⁴ ЛВ. Т. 3. С. 566–567.

⁵⁵ Яковенко Н. Нарис iсторii середньовiчноi та ранньомодерноi Украiни. Киiв, 2005. С. 442 и след.

⁵⁶ ЛВ. Т. 1. С. 311–312.

⁵⁷ Там же. С. 354.

⁵⁸ Там же. Т. 2. С. II–III.

⁵⁹ Там же. С. 99–100.

⁶⁰ Там же. Т. 4. Киев, 1864. С. II.

⁶¹ В “Летописи”, например, имеется послание Кочубею от Иоанникия, “архиепископа Святой горы Синайской” (1697 г.) с благодарностью за получение щедрой “милостыни” благодаря его хлопотам (Там же. Т. 3. С. 434–435).

⁶² Бантыш-Каменский Д. И. Источники малороссийской истории. Ч. 2 (1691–1722 гг) // Чтения в Обществе истории и древностей Российских. 1859 г. Кн. 1. С. 62.

⁶³ Там же. С. 101.