Ратное дело при царе Алексее Михайловиче в свете православной традиции (комментарий в интересах нации)

Курбатов О.А. (РГАДА)

«Наука побеждать» Царя Алексея Михайловича

(Продолжение. Начало см. О.А.Курбатов. «Ясак Чудотворца Сергия» (Из истории русского военного искусства)

	Алексей Михайлович (1629-1676), Царь всея Руси (1645-1676).

Когда христианство стало приниматься в качестве государственной религии целыми странами и даже крупными державами, оно по сути не изменило главной задачи государственной власти – насилием и принуждением охранять общество от внутренних потрясений и нападений извне. Однако, благочестивые и мудрые Цари стали осмысливать свое служение как ответственность перед Богом за своих подданных и обязанность просвещения светом Христовой истины всех отраслей государственной жизни. Проводившие немало времени в боевых походах, они не могли обойти вниманием и вопросы ведения войны – хотя война, это организованное убийство и разрушение, казалось бы, менее всего подлежит какому бы то ни было нравственному осмыслению и преображению.

Уже в IV – VI вв. императоры Восточной Римской империи Константин, Юстиниан и Маврикий вырабатывают довольно целостный и стройный взгляд на вопросы ведения войны, изложенный в их сочинениях. Маврикий, который правил в 582 – 602 гг., в своем военном трактате «Стратегикон» указывал на Божье благоволение как на главное условие воинского успеха, а первым качеством полководца считал личное благочестие и попечение о благочестии своих соратников-подчиненных [1]. В основных чертах подобная установка перешла и в военную практику Средневековой Руси; наиболее активная разработка этих вопросов началась в Царский период отечественной истории, усилиями Ивана Грозного, митрополита Макария и их приближенных.

Официальные послания и монастырские летописи, сочинения русских людей и их личные письма – все говорит о том, что причины военных событий осмысливались ими в православном ключе, в перспективе единства земной, материальной, и духовной борьбы с силами зла. То, что эти взгляды не носили характер только «официальной идеологии», как пишут в наши дни, ясно говорят частные письма Смутного времени, в частности, от неизвестного москвича (?) к священнику Василию Дмитриеву. Сочиненное в мае 1609 г., когда «Тушинский вор» осаждал Москву, оно содержало следующее рассуждение: «А про воровскую статью минование, чаем Владыку Христа, что нас избавит от всех бед и скорбей. Божия бо сила непобедима, крепка и стоятелна бывает, а отпадшая движима и непостоятелна, крепости не имущи никоеяж, но токмо прогонителна во адово жилище бывает и во тму кромешную, идеже тля тлит и червь не усыпнет и огнь их не угаснет». Перечисляя беды, которые довелось пережить современникам: нашествие крымцев Сафа-Гирея (в 1571-72 гг.), приход «антихриста Ростриги», войну Лжепетра и Болотникова, - автор выражал уверенность, что и нынешние «окаянные законопраители и разорители веры християнские» «тож восприимут», что и их предшественники [2].

Наиболее стройно и полно эти взгляды на сущность военного противоборства, на качества полководца и его христианские обязанности были изложены полвека спустя русским Царем Алексеем Михайловичем, в виде поучения одному из своих воевод. Интересно, что события, вызвавшие в свет это сочинение, связаны с новым известием о применении Сергиева ясака [3] – возможно, впервые после 1612 г.

Чуть более сорока лет прошло с избрания Царем Михаила Федоровича Романова, а царское войско изменилось во всех отношениях. Основатель новой династии со смирением принял верховное начальство над отрядами разоренных донельзя дворян и детей боярских, ватагами-станицами нищих вольных казаков и немногочисленными стрелецкими приказами и сотнями. Страну пришлось поднимать буквально из руин, и за последующие годы личное хозяйство этих служилых людей не стало сильно зажиточным. Зато последовательные усилия правительства позволили перевести большую их часть на казенное снабжение однотипным оружием и обмундированием, а также продовольствием, либо увеличить государево жалование на приобретение всего этого. Со временем ратные люди, сохраняя прежние звания детей боярских, казаков, монастырских слуг и т. п., были зачислены в новые пехотные (солдатские и драгунские) и конные (рейтарские) полки общеевропейского образца – под начало иноземцев и русских офицеров из дворян. В 1650-х – 1660-х гг. эти части, известные в литературе под названием «полков нового строя», составили основу действующей армии.

В Новгородском, Белгородском и Севском разрядах – военных округах по шведской и татарской границам – такие полки носили поселенный характер и время от времени распускались по домам. Зато в белорусских крепостях, в Смоленске и Киеве разместились гарнизоны уже постоянного состава, укомплектованные даточными людьми военного времени из крестьян и посадских людей. Крупное отборное войско постоянно находилось в Москве, и определенная часть дворян «московских чинов» (в первую очередь, жильцов [4]), московских стрельцов и московских «выборных» солдат [5] была готова к немедленному выступлению в поход. Замечательно, что такое устройство вооруженных сил «Третьего Рима», представлявшее собой развитие чисто московских традиций, вместе с тем повторяло принципы организации войск Римской империи (в первую очередь, Византийской, с ее столичной гвардией и округами-фемами).

	Ян Казимир (1609-1672), правил: 1648-1668 гг., последний польский король из династии Ваза

Общеизвестными основными причинами русско-польской войны 1654-67 гг. послужили переход в подданство русского Царя казацкой Малороссии во главе с гетманом Богданом Хмельницким, а также давний спор с поляками из-за Смоленска. В итоге первых двух лет войны «под государеву высокую руку» перешли огромные территории современной Украины, Белоруссии и Литвы с многочисленным населением. Однако завоевать страны, которые по числу жителей составляли треть населения Московии, оказалось делом более легким, чем удержать их в повиновении. Главной трудностью стало то, что и украинская казачья старшина, и белорусские шляхтичи (даже православные) были лишены строгих понятий о государевой чести, о верности крестному целованию и самому Царю – то есть, того стержня, который отличал «московских людей» и служил основой могущества, в общем-то, не особо богатого и благополучного Российского царства.

Едва скончался Богдан Хмельницкий, «черкасские» полковники и сотники заскучали по шляхетским «вольностям» - а, точнее, по той безнаказанности, которой пользовались «сильные люди» в Речи Посполитой. Тяжело было им чувствовать за собой строгий надзор царских воевод, «по рабски» унижаться перед единственным в мире православным Государем. Однако, сила «москвы», как называли тогда русских, была известна, и мятеж готовился основательно. Летом 1658 г., получив обещание польской помощи, преемник Хмельницкого гетман Иван Выговский соединил своих казаков с крупными силами крымских татар. Чтобы обеспечить успех, он не стал объявлять войну, а скрытно приготовился напасть на Киев и пограничные государевы области Белгородского разряда и Северской Украины. [6]

Выступление обеспечивалось таким же мятежом в Белоруссии, где обстановка для царской власти была еще более тяжелой. Если на Украине горожане и духовенство в целом поддерживали Москву и вместе с запорожцами-сичевиками составляли оппозицию казацкой старшине, то мещанами белорусских городов были в значительной степени поляки, евреи и немцы, вынужденно покорившиеся Царю. Шляхта держалась царской власти, пока воеводы защищали ее от собственных «хлопов» и украинских казаков, стремившихся «показачить» их крестьян. Переход Белорусского («Чаусского») казачьего полка Ивана Нечая, подчинявшегося украинскому гетману, на сторону польского короля и универсалы литовского великого гетмана Павла Сапеги вызвали здесь в сентябре 1658 г. массовое выступление мещан и шляхты против России. Центром мятежа стал Старый Быхов – почти неприступная крепость, личная маетность Сапеги, которая в 1657 г. открыла ворота только перед Нечаем (на условиях недопущения в город московских ратников). Старый черкасский полковник, зять Богдана Хмельницкого, он имел достаточно времени, чтобы укрепиться в городе и подготовить выступление.

В Москве давно привыкли к недоразумениям и своеобразному «бесчинию» украинской старшины, но известие о переходе на сторону польского короля-католика тех, кто столько лет вел смертельную борьбу в защиту Православной веры, было воспринято очень болезненно. Уже горели посады городов и лилась кровь православных людней в междоусобной войне, а Царь непрестанно посылал увещевательные грамоты к гетману и его казакам, чтобы те не губили свою душу, вспомнили крестное целование-«веру», которую они принесли на Переяславской Раде в 1653 г. Выговский же делал вид, что никакой измены не случилось и что все происходящее – только «недоразумения» (особенно при очередной неудаче). Это сейчас рассуждают о «национальной независимости», о «политических комбинациях» и «маневрах»… В глазах Алексея Михайловича и его подданных поступок казацкой старшины означал лишь впадение ее «в диавольскую прелесть» и отречение от Истинной Веры – путем измены Помазаннику Божию. Уже скоро, после одного предательства в Малой России, Государь окончательно уверился в ненадежности, своего рода духовной поврежденности лидеров этого многострадального народа: «На черкас надеяться никак невозможно, - писал он, - верить им нечего: как трость ветром колеблемая, так и они: поманят на время, а если увидят нужду, тотчас русскими людьми помирятся с ляхами и с татарами» [7].

После известий об открытом выступлении большинства украинских полков, 9-12 сентября 1658 г. Царь назначил сбор главной армии в Севске, не оставляя, между тем, и других забот. 21 сентября грузинский царь Теймураз I Давыдович, гостивший в столице с 20 июня, перед своим отъездом «был на отпуске» в Грановитой палате. На Красном крыльце Теймураза торжественно встречали жильцы, а «объявлял» его Государю окольничий кн. Иван Иванович Лобанов-Ростовский. Жильцы были одеты не как обычно, в «цветное платье», а в служебно-походные «терлики», поскольку сразу после церемонии двор отправлялся на ежегодное богомолье в Троице-Сергиев монастырь, на память преподобного Сергия Радонежского. Недавнее оставление Патриархом Никоном своего первосвятительского места и последовавшее вслед за этим возобновление войны на западе должно было крайне обеспокоить Алексея Михайловича и наполняло традиционную, в общем, поездку особым смыслом. Тревожась за вверенное Богом царство, он искал благодатной помощи и заступления у великого Чудотворца – как некогда великий князь Дмитрий Иванович перед выступлением на Мамая. Судя по всему, именно таким, особо благочестивым настроем объясняется характер военных распоряжений Тишайшего, когда он, в самом начале богомолья, получил подлинные известия об измене Нечая.

Черкасы полковника уже занимали Старый Быхов, Чаусы и Рославль; вскоре восставшие мещане выбили «москву» из Мстиславля и Кричева. Угроза нависла над остальными гарнизонами в Восточной Белоруссии и Смоленским уездом. Для помощи им и утеснения изменников Царь рассудил направить в Могилев стольника кн. Григория Афанасьевича Козловского, который еще недавно занимался укреплением белорусских городов [8]. С воеводой скорым походом, «в драгунском строе» [9] и в красивом летнем платье из киндяка [10] «лимонного цвета» выступали 500 «выборных солдат» шквадроны майора Дмитрия Дурова [11], всего за три дня (к 24 сентября) обеспеченные лошадьми со сбруей и новыми, драгунскими знаменами. Князь, сопровождая Тишайшего в начале богомольного похода, получил от него определенные наставления духовного характера. Царь, видимо, лично вручил ему Государево знамя и велел «биться чудотворцевым именем»: то есть, принимать для боя условный клич-«ясак» «Сергиев!», которым отличались знаменитые защитники Троице-Сергиева монастыря в 1608-10 гг. Таким образом, отправляя с воеводой свою новую гвардию, он гораздо большее значение придавал духовному оружию – Божьему благословению.

Вскоре после возвращения из Троицы, 1 октября, главным полковым воеводой в Белоруссию был назначен кн. Иван Лобанов-Ростовский. Окольничий не отличался доселе на ратном поприще, и выбор Царя, по всей видимости, основывался на иных соображениях. В мятеже участвовали совершенно разные силы, необходимо было разбираться в их расстановке и действовать не столько ратью (для этого Лобанову подчинялись два боевых воеводы кн. Г.А.Козловский и С.Д.Змеев (из Могилева)), сколько увещеванием и убеждением. Князь Иван, помимо того, что справлял в 1653 г. посольство в Персию и опекал в Москве грузинского царя, еще и участвовал в Виленских переговорах с Речью Посполитой (1656 г.) и лучше многих иных вельмож был знаком с обстановкой в великом княжестве Литовском.

Похоже, что решение о его назначении было принято также 21 сентября, но Государь посчитал необходимым, чтобы князь – вместе с сопровождавшими поездку жильцами – принял участие в царском богомолье. После совместного моления перед мощами Преподобного окольничий трапезничал за праздничным столом вместе с Государем и двумя боярами (включая уважаемого Царем старого воеводу кн. Алексея Никитича Трубецкого). Позже Тишайший вспоминал, что когда кн. Иван получил указание идти на службу, «Мы тебе, окольничему и воеводе, приказывали изустно о Божии и о нашем великого Государя деле промышлять со всяким раденьем, отложа всякую гордость и спесь, и об указех писати к нам, великому Государю. И ты то творити обещался…» [12]

Тогда же новый воевода получил первые указания Тишайшего о том, как готовиться к брани с неприятелем [13]. Перед боевым походом или самой битвой необходимо было вынести средь полков чудотворную икону, полученную от Государя, и велеть отслужить молебен о победе, чтоб и все ратные люди «с умилением и со слезами и с сокрушением сердец своих» молили о помощи «Господа Бога и Пресвятые Богородицы и Архистратига Михаила», а также преподобного Сергия Радонежского. Затем, «оградя наших великого государя ратных людей Честным и Животворящим крестом и окропя святою водою», чинить «промысл и поиск» над неприятелем.

Большое внимание Алексей Михайлович уделил и Государевым знаменам, которые, по обычаям его войска, сопровождали в походе каждого воеводу. Воеводское знамя было больших размеров (по несколько метров в каждой стороне, с древком до 6 – 8 м.) и содержало какое-либо каноническое иконописное изображение. Не менее важной его составляющей был «Животворящий Крест Господень» - посеребренное навершие в виде «осьмиконечного» креста, которым со времен императора Константина осенялось христианское воинство. В русском войске к тому времени еще жива была древнейшая, домонгольских времен традиция перед битвой водружать такой огромный стяг посреди войска, возле ставки полководца, и беречь его отборным дворянским отрядом «голов у Государева знамени».

22 сентября с «великого Государя стана в селе Тоинском» (Тайнинском) с крестьянином кн. Г.А.Козловского в Москву было передано указание прислать к Царю все старые Государевы знамена, которые остались еще в Оружейном приказе после посылки полковых воевод в Киев, Вильну и Севск. Повеление выполнили немедленно, уже «в 3-м часу дня» (т. е., утром, через 2 часа после рассвета), и отправили следующие стяги:

«Знамя, написан Нерукотворный образ Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа; знамя, написан Спасов образ, по сторонам Небесных Сил; знамя «Похвала Пресвятые Богородицы»; знамя, на нем написан образ «Михаил Архангел и Иисус Навин»; знамя, на нем написаны Борис и Глеб» [14].

Видно, Государь решил лично выбрать знамена для обоих воевод, а быть может, и освятить их в Троице-Сергиевом монастыре. Точно неясно, какие были выбраны – известно лишь, что годом позже в новый поход «сходный воевода» кн. Г.А.Козловский отправился под обозначенным здесь лазоревого цвета знаменем с изображением святых страстотерпцев Бориса и Глеба [15] – не исключено, что с ним же он и вернулся из предыдущего похода. Знамена эти различались по степени важности, и в поход князь Григорий двинулся с одним, а затем должен был отдать его более старшему воеводе и взамен получить менее почетное.

При выступлении из Москвы полк воеводы составили еще 500 выборных солдат «в драгунском строе» (шквадрона майора Василия Баранчеева, на сей раз в лазоревого цвета платье), а также 500 жильцов, которые находились на очередной службе при дворе. Последние еще совсем недавно участвовали в торжествах проводов грузинского царя и в царском богомолье, а теперь им пришлось двинуться в боевой поход в чужую землю «в самую лютую и прискорбную пору и в груду с вьючишками» [16]. Как и выборные драгуны, они выступали «скорым обычаем», без обозных телег-«кошей», сложив запасы на вьючных лошадей. 11-12 октября в Вязьме кн. Лобанов-Ростовский принял командование полком и неспешно двинулся к Смоленску [17]. При помощи дьяка Кузьмы Мошнина ему пришлось осваивать непривычное для себя дело формирования крупного войска: проводить смотры, раздавать жалование, знакомиться с командирами дворянских сотен, шляхетских рот и солдатских полков, выбирать помощников – голов, завоеводчиков и ясаулов (посыльных). К концу ноября, когда полки кн.Ивана, кн.Григория и С.Д.Змеева соединились, они насчитывали до 8 тысяч ратных людей.

К этому времени определился не только основной круг мятежников – старшина и часть преданных ей казаков – но и слабость их в боевом отношении. Полки черкас были разгромлены при попытке обманом захватить Киев, отражены от Белгородской укрепленной линии и потерпели поражение под Стародубом, где поселенные рейтары и драгуны, шедшие в Литву на подкрепление войск кн.Ю.А.Долгорукова, отразили внезапное нападение казаков и побили их наголову, отняв обоз [18]. 11 октября полки Долгорукова нанесли поражение литовцам и взяли в плен польного гетмана Гонсевского: кстати, объявляя об этой победе, Государь подчеркнул, что воеводы, «прося у Бога милости, и помоляся чюдотворному образу Его Всемилостивого Спаса, на него, гетмана, ходили и неправды его мстили» 19]. Через две-три недели Козловский, усиливший свой отряд смоленскими полками, и Змеев с пехотой и шляхтой из Могилева приступом взяли «изменнич Нечайков земляной обоз» под Чаусами [20] и прогнали казаков в Старый Быхов, а затем взяли и сами Чаусы [21]. Характерно, что оба воеводы прислали от себя в «сеунщиках» ротмистров верной смоленской и могилевской шляхты, которых Царь жаловал к руке в Золотой палате [22].

Эти первые радостные, победные вести («сеунчи»), полученные в столице 14 ноября, он без сомнения отнес Сергиеву заступлению: «А Нечая и без князь Микиты Сергий Чудотворец дважды побил», - написал Тишайший Долгорукову, выговаривая его за поспешное отступление из Вильны, в чем видел неправильный совет старого боярина, кн.Никиты Одоевского [23]. На радостях от этих и нескольких последующих успехов Алексей Михайлович 30 января 1659 г. еще раз «ходил молиться в Троице в Сергиев монастырь» [24].

Каково же было Нечаю, когда первые же серьезные столкновения с царскими войсками закончились для него поражениями? Вышедший из плена солдат сообщил русским воеводам, что после поражения под Чаусами «у себя на дворе он, Ивашка, снял с себя образы на складнях и заплакал, и складни целовал, и пал на стол и говорил: перед Господам де Богом он согрешил, и твое Государево крестное целование порудил, а за то де меня Господь Бог не попустил». Брожение началось и среди его казаков: «А служилые де черкасы многие … говорили, что он, Ивашко Нечай, завел войну напрасно, и ему Ивашку Нечаю, те ж речи говорят» [25]. Тогда тезка запорожского полковника, князь Иван Лобанов-Ростовский, приостановил поход и снова предложил Нечаю повиниться и сдаться, предоставив срок до 3 декабря. Но тщетно: видно, звание «рыцаря пана полковника Его Королевского Величества» оказалось сильнее голоса совести. А вскоре Государь был вынужден взывать к совести уже своих воевод…

Началось все с конфликта между двумя воеводами, когда князь Козловский долго отказывался подчиниться знатному, но малоопытному в военном деле Лобанову-Ростовскому. 23 ноября, когда полки окольничего нагнали, наконец, за Чаусами части передовых воевод, князь Иван отослал свое воеводское знамя князю Григорию, потребовав, согласно с царским распоряжением, к себе знамя последнего. Но Козловский, раздосадованный тем, что после нескольких побед ему приходится поступать под начало царедворца, начал местнический спор и, вообще, стал творить совершенно неистовые дела. Государево знамя он прислал «на простой палке, а в древке и Животворящем кресте велел отказать». Неделю происходили пересылки и препирательства, пока, наконец, князь Григорий не вернул и древко с крестом. При этом, правда, окольничему пришлось выслушать немало поношений в адрес своих родителей (называл их «безимянно Лобановыми князьми») и себя самого («незнающий человек»); одновременно последовало и формальное местническое челобитье Козловского. Во всем деле сквозит несомненная личная обида, особенно, если сравнить его с местническими же претензиями к самому кн.Григорию четвертого воеводы этого войска, Луки Владимировича Ляпунова. Внук знаменитого вождя рязанцев периода Смуты, Лука поступил сдержаннее и умнее, заявив при назначении (для записи в Дворцовых разрядах), что «ему, Луке, менши князь Григорья Козловского быть невместно. И, бив челом, поехал», и в дальнейшем подчеркивая свое послушание Государю [26].

Конечно, решение спора оказалось не в пользу Козловского, и через две недели он был брошен в тюрьму, а затем сразу выпущен со строгим приказом в дальнейшем слушаться Лобанова-Ростовского [27]. Ссора чуть было не привела к фатальным последствиям для судьбы всего похода, поскольку окольничий, в свою очередь, не стал мириться с опытным полководцем, а ограничил его участие в боевых операциях, сократил его полк и, судя по всему, перестал советоваться с ним по военным и прочим вопросам. Это шло вразрез с прямым царским указом и «его, государевым, милостивым словом» к воеводам о том, что «всякие его государевы дела делать было им единодушно» [28]. Отсюда – медлительность, нерасторопность и своеобразная неуклюжесть действий кн.Ивана в первые месяцы его похода из Могилева на запад (за Днепр), который начался сразу после Рождества Христова.

В ночь на 1 января 1659 г. сторожевые сотни войска обнаружили литовский «подъезд» (разведывательный отряд) и обратили его в бегство. По пятам противника немедленно двинулись кн.Козловский и Змеев с конницей и драгунами. Погоня привела их к Лукомлю – стану полковников изменившей Царю полоцкой шляхты, которые, услышав о приближении «москвы», вместе с литовцами «стали строем» у города. При свете дня обнаружилось, что перед ними – отборные царские войска, да к тому же равной численности (3 тыс. чел.). И не успел еще раздаться над полем боя победоносный Сергиев ясак, как изменники без боя обратились в бегство, оставив в руках победителей обоз, пленных и 7 знамен [29].

Вместо того, чтобы развить этот успех поиском до местечка Глубокое, где находился еще один шляхетский стан, Лобанов-Ростовский (в нарушение государева указа о посылке туда Козловского) вернулся к Могилеву и через три недели двинулся в поход в противоположную сторону – на восток за Днепр, очищать от изменников Мстиславский уезд. 26 января Мстиславль был «накрепко» осажден его многочисленными солдатскими полками, за плечами которых был уже опыт шанцевых и штурмовых работ под Смоленском, Витебском, Быховом и Ригой. За счет новых подкреплений численность русских войск здесь приблизилась к 10 тысячам чел.

Между тем, деятельный псковский воевода князь Иван Андреевич Хованский молниеносным ударом разгромил при м.Мядзелы 6-тысячное литовское войско – то самое, на которое должен был отправиться Козловский. Эту победу (29 января 1659 г.) одержали всего тысяча нищих новгородских дворян да семьсот казаков [30], но они были сильны мужеством своего полководца и верой в него ратных людей. Отборные полки кн. Ростовского являли собой полную противоположность им, без пользы простаивая под осажденным Мстиславлем. Это позволило черкасам прийти в себя после первых неудач и, получив сильные подкрепления с Украины (2000 казаков) [31], активизировать свои действия. Испытав мощь царского войска в прямом бою, они перешли к тактике вылазок, набегов и засад.

Только 7 февраля, чтобы разобраться в обстановке, князь Иван отправил «в проезд для проведывания вестей» голову Богдана Писарева и 225 дворян и рейтар, не считая дворянских холопов («боярских людей»), отобранных из всех сотен и рот. Под селом Кошаны отряд подвергся нападению черкас и понес неожиданно серьезные потери: 16 дворян, 14 их людей и 10 рейтар были убиты, а пять рейтар и жильцов попали в плен. Столь тяжелое поражение стало настоящим шоком для царского войска, которое уже стало забывать подобные неудачи (в предыдущих битвах потери убитыми не превышали 2 – 3 человек).

Особенно неприятным оно стало для полководца: всего пятью днями раньше один из его подчиненных, стольник Семен Данилович Змеев, обедал у Государя и за победы, одержанные в начале похода, был пожалован дорогими наградами: шубой атласной на соболях, серебряным ковшом, двумя сороками соболей и 3000 «ефимков» (серебряных талеров) [32]. Испугавшись опалы, Лобанов-Ростовский не сразу сообщил о потерях великому Государю «и мыслил долго, как бы неправдою отписать, а побитых тела и раненых отпустил наперед» - т. е., отправил их в Смоленск, не объясняя обстоятельств такого поражения. Как следствие, слухи о чем-то страшном причинили «великое тужение» в Москве. Окольничий задержал стряпчего конюха, прибывшего из столицы [33], и отказался отправить из полка дворянскую челобитную с просьбой о дополнительном жаловании. Однако, уже скоро страдавшие от стужи и голода жильцы и городовые дворяне самовольно послали к Царю 9 своих челобитчиков [34], сообщивших о гибели в посылке под Кошанами 47 человек. Ненормальная ситуация, в которой «про тот побой тое посылки на Москве всяких чинов людем давно ведомо, а великому Государю про то неизвестно» от своего воеводы, вызвал раздражение Алексея Михайловича, который назначил для следствия под Мстиславль стольника Ивана Колычева.

Тем временем, Лобанов-Ростовский все же отписал в столицу о неудаче, но занизил цифру потерь до 24 человек убитыми. Одновременно он решил загладить свою вину взятием мятежного Мстиславля. Однако, 21 февраля плохо подготовленный штурм, предпринятый без государева указа, провалился и повлек за собой еще более тяжелые потери – более 80 человек убитыми и пятисот ранеными [35]. Над войском, страдавшим от зимней стужи, болезней, голода, от вражды своих полководцев и самовольства дворян, нависла реальная угроза поражения.

Во всем случившемся видна неопытность и растерянность царедворца, не понимавшего, что скрывать подобные вещи невозможно и гораздо опаснее для воеводы, чем сообщить о попущенном Богом поражении. Ярче всего душевное состояние князя Ивана показывает то, как наивно он пытался оправдать свои оплошности: о неудачной посылке он якобы долго «от дел не писал к великому Государю, для того, что спрашивал сотенных голов, сколко у них побито и ранено»; на вопрос Колычева, по какой причине воевода не испросил указа о приступе к Мстиславлю из Москвы, он отговорился… отсутствием подъячего, который мог бы написать отписку (!).

Получив, в конце марта, полные данные расследования, проведенного Иваном Колычевым, Алексей Михайлович и сочинил послание, достойное для поучения любого православного воина, а особенно полководца. Несомненно, Государь долго обдумывал свои жаркие, подчас запальчивые реплики, намеки на которые встречаются уже в его февральском наказе Колычеву. По словам историка С.Ф.Платонова, «у Царя Алексея продуман каждый его цветистый афоризм, из каждой книжной фразы смотрит живая и ясная мысль. У него нет пустословия: все, что он прочел, он продумал; он, видимо, привык размышлять, привык высказывать то, что надумал, и говорил притом только то, что думал. Поэтому его речь всегда искренна и полна содержанием. Высказывался он чрезвычайно ясно…» [36].

Письмо начинается выговором воеводе за попытку скрыть потери, о которых теперь стало доподлинно известно из отчетов («сказок») начальных людей его войска: «В отписке своей против сказок утаил ты побитых наших великого Государя ратных людей многих, а о взятых в полон не написал ни об одном человеке». Эта ложь – и грех перед Богом, и преступление перед Царем («от нас, великого Государя, неутаимая хотел утаить»). Такой поступок более к лицу «недумным и худым людям», а не родовитому и допущенному к управлению страной, «думному» человеку: «От века того не слыхано, чтобы природные холопи Государю своему в ратном деле в находках и потерьках писали неправдою и лгали».

Но мало того: окольничий «вздумал приступать к городу Мстиславлю собою… своею гордостью», не подготовившись, как следует, и не испросив указа великого Государя. Осуждался воевода не за саму попытку взять крепость, а за то, как он ее предпринял: понадеялся «на свое человечество и дородство, кроме Бога, а Божественная писания не воспомянул: «Не надейтеся на кесари, на сыны человеческия, в них же несть спасения…»». Эта самонадеянность ярче всего проявилась именно в решении не спрашивать указа от Царя. Как правило, историки, особенно военные, пишут о такой практике как о порочной, сковывающей инициативу полководцев Московской Руси. Однако, внимательное изучение воеводских наказов – инструкций, получаемых перед походом – показывает, что наказы и иные царские грамоты содержали скорее советы, указания для предусмотренных в походе ситуаций; в непредвиденных же обстоятельствах, обычных на войне, полководец всегда получал разрешение действовать по своему разумению: «смотря по тамошнему делу, как лутче и пристойнее» [37]. Тот же Лобанов-Ростовский выступал к Лукомлю или Мстиславлю исходя из конкретной обстановки и не получил никакого порицания. В контексте данного послания очевидно, что речь идет о духовной стороне вопроса: у окольничего было достаточно времени, чтобы обдумать детали штурма и сообщить о его подготовке в Москву [38], а поспешность в этом деле выдает его недобросовестность.

Отдельный выговор заслужил окольничий и за свою глупую отговорку, что у него не было подъячих, и писать было некому: «А в полкех рейтарском и в салдацких ротные писари есть – за что не взять на время?» Такая отговорка более к лицу «ябедникам и обышным людишкам в приказех на суде» [39], а не «государевым и родословным людям», каким был князь Лобанов-Ростовский. «Время прямою виною покрыватися, а впредь усердство показывать доброе, а не лукавством и неправдою оправдатися,» – подводил итог Государь, и даже жалел незадачливого царедворца: «От своих уст и словес осуждаешися и обесчинствуешися и сам себе неправдива и бесчестна твориши».

Затем начиналась, судя по всему, главная часть послания, где Государь учил своего воеводу, как же именно необходимо готовиться к бою или приступу. «В начале тебе достоит внутрь себя прийти и сокрушити сердце свое пред Богом, и восплакать горце в храмине своей тайно», помолившись пред образом Божьим о победе, и пред образом Пречистой Его Матери, чтобы покрыла воинов «амфором своим», и пред святыми, чтобы «сотворили молитву ко Господу Богу за вас, воевод, и за всех наших великого Государя ратных людей, во еже помощи вам и спасти вас от всякого вреда» - «а не на свое высокоумие полагатца», добавлял он в негодовании о проступке окольничего.

Сразу после наставления о сокрушенной и тайной молитве Тишайший пишет о необходимости деятельного страннолюбия и милостыни. Казалось бы, как, да и зачем искать нищих и странников посреди военного стана в разоренной и враждебной стране? В своей излюбленной манере Алексей Михайлович задает и сам же находит ответ на этот вопрос: «Да достоит и святым и странным нози умыти, а кто святые и странные меншая братия Христова? По Его Евангельскому словеси, бедныя, маломошныя сироты, по своему обещанию которыя за Христа и за святые Его церкви и за нас, великого Государя, страждущия вправду, не жалея живота своего, на боех и на приступех телом своим обагряются до крови и не точию до крови, но и до самыя смерти понуждают себя страдати и страждут, не иное что помышляя, точию в покаянии за Христа и за нас, великого Государя, умереть, и таковых бо есть души сияют, яко солнце. Ей, те меншая Христова братия, ей, те святыя и блаженные светы, им же Ангели венцы плетут и на главы их кладут, а у вас таких много бедных и раненых и побитых». Да есть ли еще столь же высокий и трогательный гимн Православным воинам, как эти немногие слова, написанные благочестивым Государем три с половиной века назад? Из этих слов видно, какое, в его глазах, преступление совершил окольничий, не позаботившись о хорошей подготовке штурма и оплатив свое «вышеславие» кровью стольких честных ратников.

Вот «Наука побеждать» Царя Алексея Михайловича: «Покаянию, молитве, милостине, страннолюбию не может никакой неприятель сопротив стати: ни агаряне, ни сам адский князь, – все окрест бегают и трепещут». (Кстати, нельзя не отметить, как эти слова о неустойчивости неприятельской и бесовской силы близки упомянутому выше образу из письма священнику Василию Дмитриеву 1609 года.) Это – главный наказ Тишайшего воеводе на будущую осаду неприятельской крепости: «И аще бы сие у вас в полку сотворилося крепко, верую Господу и Богу нашему, чтоб Мстиславль вскоре одолен быть от вас, воевод наших».

Несомненно, высказанные в первой части письма мысли вполне соответствовали духовному настрою Царя, который вместе со всем православным народом говел в Великий Пост 1659 г., и не исключено, что набросаны они были в основных чертах еще в первой половине марта. Однако, в середине месяца, накануне дня Алексия, «человека Божия» – Дня Ангела Алексея Михайловича (20 марта) – гонец от Лобанова-Ростовского привез не печальную, а напротив – радостную, победную весть («сеунч»).

После неудачного штурма Мстиславля Нечай решил подать помощь осажденным. Как раз в это время до Старого Быхова добрался литовский королевский полковник Самуил Аскирка, который привел с собой хорунгу (200 человек) знаменитых «крылатых» гусар и грозную в боях венгерскую и немецкую пехоту. Вместе с мстиславцами войска «воровских людей» и литовцев теперь сравнялись по численности с царскими, так что Нечай получил твердую надежду на успех. Через Кричев вверх по реке Вихре его полки двинулись «на обозы» (осадный лагерь) русских войск, но 11 марта, во втором часу после рассвета, были встречены готовыми к бою ратниками Лобанова-Ростовского. Князь Иван «во время начатия брани» велел вынести перед полками образ Спаса Нерукотворного и совершить молебен. Бой продолжался недолго – до «третьева часа дни». Царские воины, «воскричав ясаком великого чудотворца Сергия», нанесли страшное поражение изменникам и «гоняли и побивали» их «до ночи на тритцати верстах и болши». Трофеями дня стали 121 пленный, 32 знамени, 5 пушек, литавры, барабаны и 114 «древок гусарских с прапоры»: грозные гусары побросали свои красивые длинные копья на поле боя. Неприятельская пехота, как обычно бывало в подобных случаях, покинутая своей конницей, была поголовно истреблена [40], и захвачен весь обоз. Русские потеряли всего двух дворян убитыми и 38 ранеными. Осознав свои недочеты, а может, под влиянием царского посланника Ивана Колычева, князь Иван отправил «за досталными ворами-изменники вдогон» воевод Козловского и Ляпунова с их усиленными полками [41].

Обстоятельства этой победы и данные расследования Колычева стали известны Алексею Михайловичу одновременно, с возвращением стольника из-под Мстиславля, так что и выговор Государь рассудил совместить с похвалой в одном письме. Вспомнив напоследок, что князь Иван еще при назначении обещал Царю писать почасту и отложить «всякую спесь» и нарушил свое обещание, и вновь указав на то, как он «к приступу милосердого разсмотрения к людем Божиим и нашим, Великого Государя, не показал: есть время к приступу и есть время такое, что и помыслить нельзя», – Тишайший сообщил ему, что хотел уж его «с нашей Великого Государя службы переменить». Однако, ради нынешнего пресветлого торжества – праздника Благовещения Пресвятой Богородицы, и «для воспоминовения доброго твоего, во время прихода Нечяева с товарищи на вас» - что вспомнил Владыку Христа и поступил так, как наказывал ему Государь, указал Алексей Михайлович быть ему на своем посту по-прежнему – причем слова прощения были написаны им собственноручно. По мнению Царя, воевода вполне усвоил необходимый урок: «Ты, окольничий наш и воевода, и все мало смирилися перед Богом и прибегли сокрушенным сердцем. Что же? И он, Свет, великий и дивный Царь, какую победу даровал? И впредь такоже твори, испрося милости и соверша молебная сокрушенным сердцем и со слезами, и странным нозе умыв, начинай и совершай всякое дело Божие и наше земское, и аще так пребудеши, и поможет ти везде до скончания живота твоего». Государь простил провинившегося воеводу, не дерзая, правда, присваивать неподобающее право отпущения грехов: «А о приступе твоем беспутном положили на волю Божию и на судьбы Его святые: Он, великий Царь над цари, вся весть».

Письмо, скорее всего, было отправлено со стольником Семеном Колтовским, который был послан под Мстиславль к Лобанову-Ростовскому с «государевым жалованьем, с милостивым словом и о здоровье спрашивать» 24 марта [42]. Урок, действительно, не прошел даром, и окольничий больше не обманывал царского доверия. Уже вскоре после Пасхи («Велик день» в 1659г. приходился на 3 апреля) сдался Мстиславль [43], и через месяц, преодолев сопротивление изменников и весеннюю распутицу, царское войско приступило к деятельной осаде Старого Быхова. Крепость, где оборонялся сам Нечай, была построена по последнему слову западноевропейской фортификации, и теперь Лобанов-Ростовский не стал торопиться со штурмом, доверив шанцевые работы и бомбардировку многочисленным специалистам из солдатских полков. После боя под Мстиславлем противник больше ни разу не решился на прорыв сквозь русские войска и поспешно отступал при появлении конных отрядов из-под Быхова. Все было готово только через полгода, и, наконец, в ночь на 4 декабря 1659 г. победные боевые кличи царского войска раздались на стенах последнего оплота мятежников в Белоруссии. Одновременно новый гетман Запорожского войска был избран в Переяславле. Казалось, Малая и Белая России окончательно вернулись в состав государства Российского.

Все участники взятия Старого Быхова получили в награду царские золотые и золоченые копейки, заменявшие тогда медали [44], а также другие награды. Часть ратных людей была отпущена по домам, а солдаты и рейтары, получив дополнительное жалование, остались в гарнизонах занятых городов на зиму. Но надежды на полную и скорую победу, казавшиеся столь реальными в начале 1660 г., судом Божиим оказались призрачными. Уже через год несколько громких успехов польско-литовских войск и новые измены на занятых территориях свели на нет победы 1658 – 59 гг. Шатания казацкой верхушки и православной шляхты обернулись новыми страшными трагедиями для Православия на этих землях. По окончании войны население областей, оставшихся в королевском подданстве (Правобережная Украина и вся Белоруссия), испытало невиданные еще гонения со стороны католиков и униатов. Однако, вожди этих народов во многом сами сделали свой выбор…

По-разному сложились судьбы воевод – участников похода, которые в той или иной степени были участниками событий при осаде Мстиславля. Стольник Семен Данилович Змеев, оставленный по-прежнему в Могилеве и Старом Быхове, весной повел своих ветеранов на запад, на подкрепление новгородских войск кн.И.А.Хованского. С ними же он разделил горечь поражения при Полонке (18 июня 1660 г.), получив тяжелую рану и потеряв больше половины своего полка. Окруженные вновь восставшей шляхтой, боевые воеводы смогли прорваться в Полоцк, но большая часть Белоруссии окончательно перешла в руки поляков [45]. Едва оправившись от ранения, Змеев отправился в Нежин, приняв новый полк, и вскоре сложил свою голову в бою с польско-литовскими войсками под Волонью (13 июня 1661 г.) [46].

Ненадолго пережил своего бывшего подчиненного и сам адресат царского письма – кн.Иван Иванович Лобанов-Ростовский. После быховской службы он в течение года оставался в столице и распоряжался на станах Государя во время его следующего богомолья в Троице-Сергиев монастырь (22 сентября 1660 г.). Однако, теперь Алексей Михайлович почитал его за вполне боевого воеводу, и через несколько месяцев отправил в Одоев собирать войско для обороны от татар и вновь изменивших черкас. Весь 1661г. окольничий маневрировал со своим полком по Северской земле, а в январе 1662 г. отразил крымцев от Путивля. Умер он 17 апреля 1664 г. после воеводства в Смоленске [47].

Зато другой его бывший подчиненный, строптивый воевода кн. Григорий Афанасьевич Козловский, еще много лет верой и правдой служил Алексею Михайловичу и его детям. В то время, как рать Лобанова-Ростовского шла на приступ к Старому Быхову, стольник находился уже далеко: в качестве «товарища» киевского воеводы Василия Борисовича Шереметева он вел свой новый полк на выручку Могилева-на-Днестре, осажденного поляками. Осенью 1660 г. князь Григорий участвовал в Чудновском походе Шереметева, когда русское войско стало жертвой очередной измены украинской казачьей старшины. Сын Богдана Хмельницкого Юрий признал себя королевским подданным, а московские ратники, окруженные всем польским войском и крымской ордой, были брошены без поддержки. После восьми недель беспримерной обороны они капитулировали и, в нарушение договорных условий, были уведены в Крым и Польшу. Старшим пленником в королевском стане остался кн.Козловский. Вскоре, как и для святых князей-страстотерпцев, изображенных на его знамени, для воеводы наступил час настоящего огненного испытания.

Пленных доставили в Варшаву, где князя Григория с товарищами представили при собрании духовенства, сенаторов и послов. К стопам короля были повергнуты захваченные знамена, а знатным пленным «велели поклониться королю также, как обычно кланялись Царю» [48]. По показаниям польских источников, Козловский, «не бояся смерти, говорил об их неправде, что они, гетманы, нарушили крестное целование». Через несколько дней, 16 июня 1661 г., по образцу европейских триумфов поляки устроили торжественное шествие с трофейными знаменами в большой костел Девы Марии в Новом городе Варшавы. «Среди сих знамен было три, взятых под Чудновом; огромные и великолепные, они принадлежали воеводам... и представляли изображения святых, а одно – с образом Святой Девы – несли позади прочих. Когда появился архиепископ… эти знамена были брошены наземь, и все стали их попирать». Следом вновь ввели пленных, но князь Григорий отказался идти по образам, вновь обличив святотатство и клятвопреступление поляков, «и за то он бит обухами и сослан был в далной полский город в Ланцут и сидел в тюрьме земляной два года». И все же, король был вынужден прекратить сомнительное торжество, повелев поднять знамена. И польские хронисты, и очевидец событий, будущий российский генерал Патрик Гордон [49] в этом святотатстве увидели проявление «неблагодарности поляков за столь великую и знаменательную милость Божию в даровании им таких побед и преимуществ над врагами, а также их чрезмерной дерзости», а следовательно – и причину прекращения военных успехов и начало новых несчастий Речи Посполитой (гражданской войны 1665-66 г., отречения короля и турецко-татарского нашествия).

Князя Григория выпустили из плена по размену, и он еще много лет воеводствовал и посылался с полками на самые важные направления: сражался с турками, татарами, башкирами, укреплял Киев, построил крепость Сызрань и даже схоронил на государеве службе старшего сына Михаила, израненного в битве с татарами под Изюмом. Уже в 83-летнем возрасте заслуженный полководец, достигший думного чина окольничего, был затребован в подмосковное Кожухово на военные забавы юного царя Петра Алексеевича (знаменитые «Кожуховские маневры 1694 г.»). Шесть недель Козловский находился там «в беспокойном пребывании», после чего ему было велено «в весну быти при Его Величестве в походе под Азовом». Однако, здоровье князя Григория было давно уже подорвано, и 15 ноября 1694 г. он скончался – в сборах на очередную царскую службу [50].

Трудно сказать, что именно знал, что помнил и что сумел донести до юного Петра престарелый воевода из давнего урока, полученного от Алексея Михайловича под Мстиславлем весной 1659 г. Однако, будущий император выполнил основные наставления отца в судьбоносном для его царства сражении 27 июня 1709 г.: если вспомнить его речь, он, хоть и в своеобразной манере, смирился перед Богом и своими соратниками, а также вынес среди полков и отслужил молебен перед чудотворным Казанским образом Пресвятой Богородицы (из с. Каплуновка) [51]. Жаль только, что не мог он, в силу своего образования и воспитания, оставить потомкам столь же ясного наставления о духовной стороне ратного дела, как это сделал Тишайший Государь ровно за полвека до Полтавской битвы…

Примечания

1) Кучма В.В. Военная организация Византийской империи. СПб., 2001. С. 72.

2) Хроники Смутного времени. М., 1998. С. 439, 440.

3) См. статью «Ясак чудотворца Сергия».

4) Молодые дворяне из городов, служившие попеременно при дворце; к 1650-м – 60-м гг. их число достигало 2 тысяч чел.

5) Эти лучшие солдаты были отобраны особыми боярскими комиссиями из всех солдатских полков действующей армии после Рижского похода (в конце 1656 – начале 1657 г.) и составили полк, который к 1658 г. насчитывал 2000 чел. – 20 рот, разделенных на две «тысячи» по две «шквадроны» (Малов А. В. Выборные полки солдатского строя. 1656-1671 гг.: Дисс. кандидата истор. наук. М., 2002. С. 89 - 105).

6) Соловьев С. М. Сочинения. М., 1991. Кн. VI. С. 32 – 36; Акты Московского государства, изданные Императорской Академией Наук. СПб., 1894. Т. 2. С. 611-630.

7) Соловьев С. М. Сочинения. М., 1991. Кн. VI. С. 72.

8) Дополнения к III тому Дворцовых разрядов … СПб., 1854. Стб. 145 – 149; РГАДА. Ф. 188. Рукописное собрание ЦГАДА. Оп. 1. № 475. Л. 118 (Послужной список кн. Г. А. Козловского).

9) Драгунами в то время назывались пехотинцы – как правило, солдаты-мушкетеры – которые для надежного сопровождения конницы снабжались лошадьми. Перед боем они спешивались и сражались «солдатским обычаем».

10) Киндяк – род хлопчатобумажной ткани, в данном случае, вывезенной из Персии; сведения о платье см.: Малов А. В. Государев выборный солдатский полк Аггея Шепелева: первое служилое платье выборных полков // Цейхгауз: военно-исторический журнал. М., 2002. № 4 (20). С. 10 - 13.

11) Все начальные люди выборного солдатского полка были русскими, что резко отличало их от остальных частей солдатского и драгунского строя русской армии того времени.

12) Царь Алексей Михайлович. Сочинения // Московия и Европа. М., 2000. С. 540.

13) Подробно эти указания Царь изложил в письме (от 30 сентября 1658 г.) к кн. Ю. А. Долгорукову, который в это время готовился к бою с литовскими войсками под Вильно. Судя по позднейшему письму к кн. Лобанову-Ростовскому, последний получил точно такое же наставление (Царь Алексей Михайлович. Сочинения // Московия и Европа. М., 2000. С. 522 - 524).

14) РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Столбцы Московского стола. № 289. Л. 291 – 293.

15) Яковлев Л. Древности Российского государства. Доп. к III отделению. Ч. I: Русские старинные знамена. М., 1865. С. 43.

16) РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Столбцы Московского стола. № 310. Ст. 1. Л. 1 (челобитная дворян полка кн. И. И. Лобанова-Ростовского).

17) РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Столбцы Московского стола. № 301. Ст. 2. Л. 58-70.

18) Царь Алексей Михайлович. Сочинения // Московия и Европа. М., 2000. С. 523.

19) РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Столбцы Белгородского стола. № 429. Л. 280.

20) Дополнения к III тому Дворцовых разрядов … СПб., 1854. Стб. 172; РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Смотренные списки. № 24. Л. 406 об.

21) РГАДА. Ф. 188. Рукописное собрание ЦГАДА. Оп. 1. № 475. Л. 118 об.

22) Дополнения к III тому Дворцовых разрядов … СПб., 1854. Стб. 154.

23) Царь Алексей Михайлович. Сочинения // Московия и Европа. М., 2000. С. 525.

24) Дополнения к III тому Дворцовых разрядов … СПб., 1854. Стб. 166.

25) РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Столбцы Белгородского стола. № 429. Л.10.

26) Дополнения к III тому Дворцовых разрядов … Стб. 153; РГАДА. Ф. 27. Приказ Тайных дел. № 166. Л. 138.

27) РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Столбцы Белгородского стола. № 429. Л. 4 – 8, 31 – 36.

28) РГАДА. Ф. 27. Приказ Тайных дел. № 166. Л. 131, 135.

29) РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Столбцы Московского стола. № 289. Л. 23, 27.

30) Курбатов О. А. Из истории военных реформ в России во 2-й половине XVII века. Реорганизация конницы на материалах Новгородского разряда 1650-х – 1660-х гг.: Дисс. канд. истор. наук. М., 2003. С. 239 – 243.

31) Сагановiч Г. Невядомая вайна 1654-1667. Мiнск, 1995. С. 80.

32) Дополнения к III тому Дворцовых разрядов … Стб. 170, 172; Русский биографический словарь. СПб., 1913. Т. [7]: Жабокритский – Зяловский. С. 423.

33) Стряпчие конюхи, как и иные дворцовые работники (сокольники, стадные конюхи, трубники и т. п.), отправлялись к воеводам от Царя с письмами частного характера или из приказа Тайных дел – его личной канцелярии.

34) РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Столбцы Московского стола. № 310. Столпик 1. Л. 1 –8.

35) РГАДА. Ф. 27. Приказ Тайных дел. Опись 1. № 166. Л. 123 – 130.

36) Платонов С. Ф. Царь Алексей Михайлович (опыт характеристики) // Сочинения проф. С. Ф. Платонова. Изд. 2-е. СПб., 1912. Т. I. С. 33, 34.

37) Сборник Московского архива министерства юстиции. СПб., 1914. Вып. VI. С. 145, 146.

38) До Смоленска, где начиналась давно налаженная дорога почтовой связи в столицу, от Мстиславля - не более 100 верст пути, так что для доставки сообщения гонцу требовалось меньше недели.

39) Неправда и волокита в судных делах московских приказов давно стала притчей во языцех, и для Тишайшего это не являлось секретом.

40) РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Столбцы Московского стола. № 292. Л 12 – 14.

41) РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Столбцы Новгородского стола. № 209. Л. 506 – 509.

42) Дополнения к III тому Дворцовых разрядов … Стб. 179.

43) Там же. Стб. 181.

44) Всего за взятие Быхова 22 декабря 1659 г. было награждено около 7 тысяч ратных людей разных чинов, начиная от воевод кн. Лобанова-Ростовского и С. Д. Змеева (РГАДА. Ф. 210. Разрядный приказ. Книги Московского стола. № 35. Л. 198 – 213 об. ).

45) Курбатов О. А. «Литовский поход 7168 г.» кн. И. А. Хованского и битва при Полонке 18 июня 1660 г. // Славяноведение. 2003. № 4. С. 25 – 40.

46) Русский биографический словарь. СПб., 1913. Т. [7]: Жабокритский – Зяловский. С. 423.

47) Русский биографический словарь. СПб., 1914. Т. [10]: Лабзина – Ляшенко. С. 524, 525;

48) Гордон П. Дневник. 1659-1667. М., 2002. С. 92.

49) Гордон П. Дневник. 1659-1667. М., 2002. С. 112.

50) РГАДА. Ф. 188. Рукописное собрание ЦГАДА. Оп. 1. № 475. Л. 119 – 122 об.

51) Каплуновская икона Божией Матери, споспешница Полтавской победе 1709 года. Изд. 2-е. М., 1899.