20 лет назад Оптина пустынь возвращена Русской Православной Церкви (комментарий в зеркале СМИ)

Энцо Бьянки

Оптина Пустынь и русское старчество

(Слово на открытии конференции в мужском монастыре г. Бозе, Италия)

Возлюбленные митрополиты и епископы, возлюбленные отцы и монахи, светлейшие профессоры, дорогие братья, сестры и друзья!

С великой радостью обращаю к вам приветствие, свое и общины. Мы радуемся вашему присутствию здесь, в Бозе, этому вашему сожительству с братией. Это подлинно благословение от Господа, и мы рады разделить с вами эти дни научного исследования, слушаний, братского диалога, сопоставления ради большего взаимопознания и особенно ради примирения между христианскими Церквами.

С великой радостью мы принимаем здесь значительное число епископов различных Церквей, которых я позволю себе назвать и поприветствовать особо: епископ Феофан Магаданский, делегат Его Святейшества Алексия II Московского Патриарха; епископ Каллист Диоклийский, представляющий Его Святейшество Варфоломея I и Константинопольский Патриархат; митрополит Илия Бейрутский, делегат Антиохийского Патриарха Игнатия IV. Также с нами епископ Ириней Слатинский, посланец Его Блаженства Патриарха Румынского Феоктиста, и митрополит Серафим Германский, от Румынской Православной Церкви, а также – митрополит Емелиан Силиврийский, от Вселенского Патриархата, монсиньор Сотир Феррара, монсиньор Пьерджорджо де Бернарди, который здесь от Епископской конференции Пьемонта, монсиньор Йохан Бонни, посланник понтификальной Комиссии по содействию христианскому единству. Я также рад приветствовать квестора Бьеллы, который своим присутствием хочет означить интерес квестуры к нашей конференции. Всем им хочу сказать: «Добро пожаловать!» – и выразить радость Общины принять их.

Маршрут, ведший нас в эти годы к познанию русской духовности, ко все более осознанной любви к Русской Православной Церкви, через слушание истории ее святости, через братские встречи, через обмен дарами (в принятии дар каждого становится даром для другого), этот маршрут ведет нас в этом году к углубленному раздумью о том, что очень существенно для передачи христианской веры, для жизни во Христе, о духовном отцовстве.

Уже в прошлом году, пройдя вместе «Путями русского монашества», мы увидели, что духовное наставничество неотделимо от внутренней жизни монаха и является краеугольным камнем монашеской общины, святой киновии.

И не только. Духовное отцовство, в частности смиренное служение тех отцов и матерей русского монашества, что описываются в «духовном наследии» старца Паисия, было в России одним из избраннейших инструментов для оживления связи, которая направляет – не формально, а реально – монашеский опыт, конкретный и существенный, стимулирует и укрепляет жизнь всей Церкви, полнокровно участвует в истории.

В истории монашества уже начиная с первого тысячелетия можно приметить два всегда присутствующих полюса, чтоб не сказать две различных традиции, являющие собой связь между монашеством и Церковью вообще. Одна традиция представлена прежде всего отцами пустыни, теми, кто проводил анахоретскую уединенную жизнь в Скиту, в Нитрии, в Келлии и в Вифаиде, что было возрождено в русской «северной Фиваиде» в XIV-XVI веках. Эта традиция характеризуется прежде всего как fuga mundi, некое бегство мира, которое порой рисковало стать бегством от Церкви...

Но в -России всегда была представлена также и другая традиция, в которой монашеская жизнь – духовная сердцевина Церкви. Эта традиция восходит к Пахомию и его киновийным монастырям, с их тесной связью с Александрийским Патриархом. Святитель Василий Великий дал ей теологическое обоснование, сделавшее киновийные общины способными к постоянной и динамичной связи со всей Церковью.

Линия развития Оптиной пустыни, появление в ней отца Моисея и анахоретов из рославльских лесов, которые, будучи призваны в Оптину калужским епископом Филаретом, основали скит не только для того, чтобы продолжить исихастскую жизнь, но также и для того, чтоб быть открытыми общественному служению, помнит пахомианское движение, его понимание монашеской жизни как служения Церкви и людям.

Вопрос, который ученики задавали отцам пустыни: «Отче, скажи мне слово», – будет звучать как обращение бесчисленных русских христиан к монахам Оптиной: «Батюшка, скажи мне хоть что-нибудь, хоть одно слово»...

Оптинский опыт, на протяжении более чем ста лет – от возрождения обители в начале XIX века до эпохи мучеников века XX-гo – стал великим училищем христианской и монашеской жизни, духовным движением, способным дать ответы на вопрошания современного человека.

Великие оптинские святые, канонизированные Русской Церковью в последние годы, были прежде всего людьми, способными слушать, вопрошать слово Божие и посему способными выслушать другого, заметить то, что горело в сердце брата, понять и различить помышления сердечные, взять на себя страдания, даже грехи и тяготы приходивших доверить их.

Что удивляет в образе старцев, так это прежде всего искусство обращать вопросы собеседников и направлять их к самой сути христианской жизни. Это великое мастерство духовных отцов Оптиной – обращение вопросов к главному. Было нормально, когда одни из приходивших в пустыню искали видений, другие устремлялись к небу, иные искали Бога в самоосудительном умерщвлении плоти, в некоем бегстве в божественное, не признающем ничего дебелого, человеческого. Но отцы Оптиной отвечали, что место, где по преимуществу действует Дух Святой, – конкретная повседневная жизнь, человеческие взаимоотношения. Они обращались к смиренному познанию собственного человечества как к месту присутствия Бога, Его милосердия и любви.

Хотел бы обозначить по крайней мере три аспекта в опыте Оптиной, которые представляются мне все еще существенными для нас, живущих сегодня, – три аспекта, требующих осуществления. Мы находим их представленными, при некотором различии оттенков, в духовных творениях всех великих старцев, от Леонида и Макария до Амвросия и его учеников.

1. Во-первых, из опыта старчества в Оптиной становится ясно, что духовная жизнь прививается к жизни вполне человеческой и посему телесной. К жизни во плоти. Как напоминает апостол Павел, «мы ходим верою, а не видением» (2 Кор. 5:7). Итак, христианин не стремится уничтожить человечество, чтоб потеряться в божестве, желает не «совлечься, но облечься, чтобы смертное поглощено было жизнью. На сие самое и создал нас Бог, и дал нам залог Духа» (2 Кор. 5:4-5).

В связи с этим не удивляют слова лечащего врача старца Макария во время болезни последнего (возможно, это был К. К. Пфель), написанные им одному из скитских монахов: «Только теперь могу сказать, что я видел человека, говорил с человеком. Не знаю, почему я прежде его не видел, а 18 лет знакомства, кажется, могли открыть глаза. Вот как трудно видеть совершенство, а достигнуть до совершенства, я думал, не в натуре человека. Представьте себе теперь мое положение: увидеть человека таким, каким он должен быть. Я чувствую себя нездоровым: так нечаянно увидеть живой образец человека потрясло меня». Своей жизнью Макарий явил человека, каким его задумал Бог, человека, каким Бог его возжелал и каким создал.

Великая человечность старцев, их способность отвечать на вопросы практической, даже домашней жизни – не просто внешняя характеристическая черта. Эта способность рождается из существенной характеристики их христианства.

Только благодаря своему усердию в изучении Писания и Отцов, только благодаря познанию собственного сердца, и прежде всего познанию собственного греха, старцы могли произносить слово жизни применительно к духовному состоянию каждого из их духовных детей. Также и смирение великих оптинских отцов не есть одна из добродетелей, которой они следовали через аскетический подвиг, но проистекает из познания собственного внутреннего состояния, собственного ничтожества, просвещенного и преображенного благодатью и милосердием Божиим.

«Вы находите нужду во мне ко излечению язв ваших, – пишет Макарий одному из своих корреспондентов. – Но что я есмь? прах и пепел, и тож, имеющий много ветхого человека действий. Ищите врачества у премилосердаго Господа нашего Иисуса Христа; язва прободенного сердца Его, любвеобильного, для всех отверста, и всегда готова к омытию греховных наших скверн; токмо не удаляйтесь врача. Просите, ищите, толцыте во врата Его милосердия!».

Старцы направляли своих духовных чад к истинному внутреннему Учителю, к истинному Врачу душ и телес, к истинному духовному Предводителю, так чтобы Христос и Святой Дух управляли сердцем человека. Действительно, Святой Дух ~– вот внутренний Учитель, по учению апостола Иоанна: «Помазание. которое вы получили от Него, в вас пребывает, и вы не имеете нужды, чтобы кто учил вас; но как самое сие помазание учит вас всему, и оно истинно и неложно, то, чему оно научило вас, в том пребывайте» (1 Ин. 2:27).

Только Бог – истинный Педагог, истинный Конструктор... В определенном смысле, духовность прививается к человеческому сердцу от Самого Бога: кто не принял от Бога этого научения, не может вынести истинного света. Если существуют учители-носители божественного света, познавшие Бога, то только потому, что сам Бог открывается их уму, а также уму руководимых ими. В противном случае свет остается ослабленным, недейственным. 2. Подобное осознание духовной жизни христианина требует также надежного, образования, веры осмысленной, питаемой Священным Писанием и святыми Отцами. Необыкновенная издательская активность Оптиной пустыни имеет внутреннюю связь с этим человеческим, и одновременно духовным, требованием.

«Все, что написал вам, не от дел моих, но от отеческих писаний, что нашел по разумению моему нужным для вас, а паче напомнил и себе», – пишет Макарий. Духовная жизнь должна быть напояема от источников великой традиции, начиная со Священного Писания, Далее он говорит: «Читайте духовные книги, творения греческих святых Отцов, и прочих наших церковных учителей. Невозможно скоро научиться всякому художеству, а кольми паче художеству художеств – духовной жизни и исканию спасения». Здесь слышится эхо того требования к духовной жизни, что было когда-то выражено Василием Великим.

Монашество Оптиной было монашеством «ученым» не в смысле эрудиции, но в значении премудрого познания Слова, в слышании, в размышлении, в созерцании, мы на Западе сказали бы – в пережевывании... Это «учение», берущее начало от усердия в изучении слова Божия, содержащегося в Писании, «учение», симфонически исследуемое и испытуемое всем церковным единством, привело в первом тысячелетии к богословию великих Отцов и Вселенских соборов.

3. Наконец, служение старчества не может быть отделено от всей общинной жизни Оптиной. Великие старцы не были отшельниками, они осуществляли свое служение внутри общины. Несмотря на усилия, прилагаемые монахами, стремившимися идти индивидуальным аскетическим путем (а таковых было немало в период основания), служение духовного отцовства появляется как фундаментальная величина для соединения общины в единое целое, а также и как служение общины для всех христиан и для всех людей.

Монашеская община не живет для себя самой, и тем более не живет сама собою. Именно в Оптиной это было наиболее очевидно, и это можно увидеть на примере диалога с интеллигенцией XIX. века. Община монахов живет милостью Божией, но в то же время она послана в мир, ищет быть неким знамением любви Божией к людям.

Думаю, что для возрождения монашеских общин, а также для служения 'этих общин современному обществу именно тема. духовного отцовства является одной из животрепещущих тем Церкви как в России, так и на Западе. Именно это подчеркивал Патриарх Алексий II, рассуждая о необходимости в подлинных старцах, духовных мужах и женах, которые поддерживают великое возрождение русских монастырей в это последнее десятилетие, которые осуществляли бы дело катехизации, основанное на традиции и в то же время способное ответить на вызовы, в том числе социальные, современного мира. И мы должны помнить о том внимании и заботе, которые Патриарх Алексий проявил к духовным отцам, которые порой хотели бы какой-то автономии и даже хотели бы идти каким-то собственным путем, не считаясь с единством Церкви и епископами.

Но также и на Западе чувствуется все большая необходимость подлинного духовного отцовства, поскольку пред лицом чрезвычайного академического и культурного развития христианства часто трудно найти пастырей, способных, прежде всего к рассудительности, способных быть отцами в вере, а не только социальными тружениками.

Быть может, именно это и есть почва для возобновления диалога между Церквами Востока и Запада, если они оставят взаимные упреки, происходящие от различия в опыте и объединят, во исполнение Евангелия, усилия, для того чтобы противостоять вызовам современной культуры и всего современного мира.

Перевод с итальянского иеромонаха Арсения (Соколова)

(«Подворье Свято-Введенской Оптиной пустыни»)

Светильник под спудом. Жизненный и крестный путь схиигумена Павла (Драчева)

Схиигумен Павел (в миру Петр Иустинович Драчев) родился в 1888 году в селе, находящемся недалеко от г. Ельца. Путь к монашеской жизни был уготован ему с детства. Мальчиком он сильно застудил правую руку, и она до конца не разгибалась. «Что тебе делать в миру, деточка? Иди в монастырь», - часто говорила ему мать, в сердце своем давно решившая посвятить своего младшего сына Богу. А когда Петр подрос, отвела его на благословение к старцу.

- Как от призыва отойдешь, так и просись в монастырь, - ответил тот на вопрос о монашестве.

Об этом старце, не называя его имени, позднее о. Павел рассказывал как о прозорливце, вокруг которого всегда толпился народ, подвижнике высокой жизни: «Он никогда не ложился спать - лишь подремлет часок-другой, да и то сидя».

Как только Петр получил освобождение от воинской повинности, так немедля отправился в Тихонову пустынь, по дороге заехав в Оптину - уж очень ему хотелось повидать тогдашнего скитоначальника о. Варсонофия - старца, о котором к тому времени был много наслышан. Едва посмотрев на юношу, о. Варсонофий поведал ему нечто из его прошлого, напомнил грехи, о которых тот и думать забыл. «Куда же мне идти от такого старца? » - решил Петр и попросился остаться в Оптиной навсегда. Но старец, желая испытать, тут же выгнал его, а сам вслед послал келейника - проследить, что, мол, тот делать будет. Петр же, выйдя за ворота, сел на землю и расплакался. Ведь совсем мальчишкой был - двадцати лет от роду. Его вернули, утешили, приласкали и оставили в Оптиной. Так становится Петр послушником в Иоанно-Предтеченском скиту, труждаясь садовником и канонархом. (Позднее, уже после закрытия Оптиной и изгнания из нее монахов, в ипостаси схиигумена, о. Павел вспоминал любимый им скит, как рай. Он всю жизнь скучал по нему и говорил, что готов лобызать там все яблоньки. Множество деревьев, кустарников, цветов было посажено им здесь). Здесь же он принял монашеский постриг с оставлением прежнего имени и сан иеродиакона. Его духовным отцом стал старец Варсонофий, который благословил свое духовное чадо четками и дал ему крест. До глубокой старости схиигумен Павел благоговейно сохранял эти оптинские святыни, а также рубашку старца и наволочку с его подушки.

Семья Драчевых была очень трудолюбива, работали все день и ночь не покладая рук. Вместе с тремя старшими сыновьями Драчев-старший к концу жизни сколотил крепкое хозяйство и устроил дом - полную чашу. По пролетарским меркам он был если не помещиком, то подозрительно зажиточным хозяином. Одним словом - кулаком. Старшего сына Романа сразу взяли как кулака, позднее арестовали и двух других. Все пропали в ссылке. Отца почему-то не тронули. Когда четвертый сын, оптинский монах, приехал навестить своего родителя, тот встретил его в холщовой рубахе - ничего другого на нем не было. «Яко благ, яко наг, яко нет ничего», - перекрестил он Петра и заплакал. Отец больше не работал, все поклоны бил да псалтирь читал, а мать, Федосия, на смертном одре уже лежала. Сестра Петра Иустиния, Устюша, к тому времени тоже поступила в монастырь - в Шамордино.

После закрытия Оптиной в 1923 году Петр, как и многие оптинские монахи, перебрался в Козельск, но прожил там недолго. Прослышав, что в Москве еще действует Данилов монастырь, поехал туда. Все монастыри тогда один за другим закрывались, архиереи лишались кафедр, поэтому в Даниловом скопилось множество монахов, архимандритов, архиереев. В монастыре Петр стал петь на клиросе. Жить, правда, было негде. Тогда дали ему на кладбище пустой заброшенный склеп. Он обустроил его под келью и так жил лет шесть, кормясь плотницким ремеслом, пока его не арестовали. Устюша, к тому времени инокиня Валентина, приехала в Москву навестить брата и попала в облаву. Ночью пришли на квартиру, где она ночевала: «Монашка?» - «Да». - «Собирайся с вещами». Так и поехали вместе брат и сестра - иеродиакон и инокиня - в ссылку на север.

От Архангельска этап гнали в Пинегу. Двести километров заключенные шли пешком. У о. Петра отказали ноги, и ин. Валентина почти всю дорогу тащила брата на себе. Потом над больным сжалились и посадили в повозку...

В ссылке одно время жили они в многодетной семье. Жизнь в ней была шумной, суетной и голодной. Уходя из дома, хозяева запирали своих квартирантов («батюшку и матушку», как они их называли) на ключ, но оставляли им на обед то, что ели сами. В ссылке о. Петр научился ловить рыбу, высушивать ее, а потом варить из нее уху. Потому, наверное, и сумел позднее прокормить умирающего о. Никона (Беляева; †25 июня/8 июля 1931), ныне прославленного, что ходил, как на работу, каждый день с удочкой на реку и приносил больному батюшке свежую рыбу.

О жизни в Пинежском районе схиигумен Павел вспоминать не любил. «Какой там народ нелюбовный был», - обронил он как-то. Но Пинега в его памяти связана с именем преподобного Никона, исповедника. В его жизнеописании есть упоминание об о. Петре и других насельниках Оптиной пустыни, оказавшихся по неисповедимым путям Божиим в ссылке вместе. Здесь встретились оптинцы: иеромонах Никон, иеромонах Парфений (Крутиков), трудившийся на послушании в монастырской канцелярии, и скитской иеродиакон-садовник и канонарх о. Петр, а также его родная сестра и духовная дочь о. Никона инокиня Валентина (Устюша Драчева) - из Шамордино.

Когда незадолго до смерти о. Павлу привезли карточку о. Никона, он поцеловал ее и заплакал. Он вообще без слез не мог вспоминать те последние месяцы и дни жизни умирающего батюшки, что провели они вместе в Пинеге.

С наступлением зимы 1930 года преп. Никон почувствовал резкое ухудшение здоровья. Он поселился в деревне Воепола, в 3-х километрах от Пинеги, куда ссыльные ходили «отмечаться». Очень быстро он убедился, что хозяйка его квартиры - женщина с характером исключительно жестоким и сварливым. Она помыкала им, как своим рабом, заставляя делать самую тяжелую работу, хотя по состоянию здоровья он даже в концлагере был освобожден от таких работ. Отец Петр жил в соседней деревне Козловке, за 3 км от Воеполы, и знал по рассказам других о злом нраве хозяйки. Он не один раз предлагал о. Никону перебраться к нему и жить вдвоем. Но, верный своему намерению жить только по воле Божией, а «не самому, по своему смышлению располагать свою жизнь», старец от этих предложений молча уклонялся. «Верую, - писал он из ссылки, - что Господь пошлет мне именно то, что нужно и полезно мне». В начале Великого поста врач Пинежской районной больницы подтвердил, что у о. Никона далеко зашедший туберкулез легких. Хозяйка, узнав об этом, разволновалась и потребовала, чтобы он немедленно убирался из ее дома (болезнь действительно была очень опасной). «Иди куда хочешь,- кричала она, сбрасывая на пол его вещи, тюфяк и одежду. - Ты мне больной не нужен. Еще заразишься от тебя, чахоточного!» И тут вспомнилось ему, как в тихом и благодатном скиту, когда он был еще послушником Николаем, преп. Варсонофий молитвенно произнес над ним пророческие слова: «Господи! Спаси раба Твоего сего Николая! Буди ему помощник! Защити его, когда он не будет иметь ни крова, ни приюта!» И Господь не оставил Своего избранника. В Лазареву субботу, 22 марта/4 апреля 1931 года, к нему пришел о. Петр. Войдя в комнату, он увидел такую картину: больной лежит на 2-х сдвинутых табуретках, в шапке, в ватном подряснике и валенках. В изголовье стоит вещевой мешок со всеми пожитками.

- Что это значит? - спросил ошеломленный о. Петр.

- А это значит - вылетай, куда хочешь, - ответил преподобный Никон и сам стал просить о. Петра о переезде к нему.

Тот спешно пошел обратно в свою деревню, взял лошадь и перевез батюшку к себе. Новая квартира стала последним пристанищем преп. Никона.

Вскоре, окруженный попечениями и заботами собрата, о. Никон стал чувствовать себя немного лучше. Он повеселел и охотно беседовал с о. Петром, вспоминая милую Оптину, этот потерянный рай, и беседы со старцем Варсонофием. Квартира, в которой они жили, была спокойная, ничто не нарушало тишины, столь необходимой для тяжело больного человека. О. Петр по мере своих сил самоотверженно ухаживал за старцем. Стараясь улучшить его стол, изобретал более вкусные кушанья, выменивал молоко и яйца, приносил рыбу. Он читал батюшке молитвенное правило и письма его духовных чад, предварительно отмечая в них карандашом наиболее существенное, писал под диктовку ответы.

Он очень привязался и искренне полюбил о. Никона за время совместной с ним жизни. Молитвенное настроение преподобного передавалось; ему, и чувствовал себя о. Петр, как когда-то в далеком, теперь недосягаемом Оптинском скиту, как около своего любимого учителя и старца. Все они были единого духа - Оптинского.

До последнего дня и часа о. Петр был рядом с преподобным старцем. Он вспоминал, как в июне 1931 года, истощенный до крайности, о. Никон едва слышным голосом попросил дать ему лист бумаги и карандаш - хотел что-то написать. «Какая красота в духовных книгах», - начал он, и карандаш выпал из его ослабевшей руки. Видя его тяжелое состояние, о. Петр поспешил пригласить архимандрита Никиту (Курочкина; †1937), насельника Зосимовой пустыни, родного брата одной из духовных дочерей о. Никона, который не замедлил прийти к умирающему и причастить его Св. Христовых Тайн и тут же после причащения прочитал над ним канон на исход души. В 10 часов 40 минут вечера 8 июля о. Никон отошел ко Господу, к Которому так стремился всю свою жизнь. Его духовная дочь сестра Ирина (Бобкова; схимонахиня Серафима; †3 ноября 1990) и о. Петр со страхом и трепетом видели, как душа преподобного покидала тело. Гроб для него был заранее заказан тоже о. Петром.

Из архангельской ссылки о. Петр приехал в Тулу и получил там паспорт. Тульскую епархию тогда возглавлял Владыка - противник обновленческого раскола. Все стремились у него рукоположиться. Он-то и посвятил о. Петра в иеромонахи.

Несколько лет о. Петр служил Б храме Двенадцати святых Апостолов, Его очень полюбили люди. Своим ДУХОВНЫМ служением, горячей верой, скромностью, кротким нравом, своей привлекательной наружностью (высокий рост, красивые длинные волосы, прекрасный голос) он привлек сердца многих прихожан. Его всюду приглашали, он был, что называется, нарасхват. «Отца Петра! Отца Петра!» - просили прихожане, настаивая на том, чтобы только он и никто другой проводил требы - отпевал, крестил, служил молебны. Звали и к себе домой в гости, на чай - побеседовать, послушать о старцах. Настоятель собора стал ревновать и обратился за помощью в ГПУ, в епархию, и в органы полетели доносы на «общительного иерея». Вскоре за о. Петром пришли. Но, предупрежденный прихожанами, он успел скрыться - сбежал, как он сам вспоминал, прямо «из-под носа чекистов», пришедших его арестовывать. С этого времени (30-40 годы) о. Петр стал особенно осторожным и скрытным. Ему приходится жить на нелегальном положении, прятаться от людей, о нем никто ничего не знал. Три года он тихо-тихо прожил в одной деревушке у знакомых в погребе, выходя на воздух только по ночам. В духовном облике о. Петра можно заметить редкое сочетание двух качеств, унаследованное им от великих оптинских старцев: по натуре батюшка был «книжным человеком» (всю жизнь очень много читал), но, несмотря на всю свою начитанность, он всегда оставался простецом.

Затвор о. Петра оказался вынужденным и благодатным, и это время батюшка всегда вспоминал как самое счастливое в своей жизни. В полном уединении о. Петр всецело отдается монашескому деланию, он духовно много трудится и растет: продолжает читать святых Отцов и занимается умной молитвой. В конце войны стали открываться храмы. Старинный Веневский монастырь объявили приходской церковью. Сюда-то и решил перебраться отец Петр. Но, обученный осторожности, скрыл, что он иеромонах, и устроился церковным сторожем. Никто о нем ничего не мог сказать, кроме того, что это простой и незаметный старичок-сторож, добрый и тихий, по временам исполняющий должность псаломщика. В храме все было разрушено, перебито: ни икон, ни дверей, один мусор кругом, который о. Петр в числе других прихожан таскал из церкви тележками. После работы «старичок» всех подкармливал у себя в сторожке - никто от него голодным не уходил. В послевоенные годы в стране царила высокая преступность: людей на улице раздевали, грабили, убивали. Однажды ночью в церковную сторожку, где о. Петр жил вместе со священником о. Афанасием, ворвались бандиты с оружием и потребовали «гроши».

- Вон костюм на стенке висит, на полторы тысячи, а денег... возьмите все, что есть, - сказал о. Петр и отдал преступникам небольшую сумму денег, которые у него были.

Раздались выстрелы, о. Петр потерял сознание. Очнувшись, он увидел о. Афанасия, лежащего в луже крови с простреленной головой. Батюшка вызвал милицию, которая, не разобравшись, сочла о. Петра соучастником преступления и виновным в убийстве. Целый месяц просидел он в камере с уголовниками и много пострадал от них: его избивали, отнимали у него продукты, не давали спать, издевались. Потом срок, лагерь и те же страдания. Отец Петр молча все терпел, молился свт. Николаю Чудотворцу - на людскую справедливость надежды не было. Впоследствии настоящих убийц поймали, и невиновность церковного сторожа стала очевидной - его освободили. Вернулся о. Петр в тот же храм, намереваясь и дальше скрывать свое иерейство. О том, что он иеромонах, знала только одна женщина. Она-то и убедила его принять бремя пастырства. После убийства о. Афанасия могли прислать нового священника. Кто знает, каким он будет, сумеет ли хранить тайну исповеди?.. И отец Петр согласился.

В начале пятидесятых его перевели в Черкассы. Но здесь батюшка служить не хотел. Года не прошло, как повторилась знакомая история. Вскоре после Пасхи разбойники выставили раму, сторожа уложили на пол, а о. Петра ослепили фонарем и потребовали денег. Кое-какие сборы в церковной кассе имелись, и батюшка отдал грабителям все до копейки. С тех пор, видя, что поп сговорчивый, бандиты и повадились ходить в храм за «зарплатой» - раз пять наведывались и обирали до нитки.

В Козельске в то время жил иеросхимонах Мелетий (Бармин; †30 окт/ 12 ноября 1959), последний шамординский духовник. К нему неоднократно за советом и как к своему духовнику обращался о. Петр. Отец Мелетий настоял на служении батюшки в Черкассах, а потом посылал туда на жительство некоторых шамординских монахинь. Схим. София, монахини Евпраксия и Ксения (Захарова), приехав в Черкассы, привезли с собой портрет старца Амвросия и большую икону Божией Матери, Иверскую, которая висела в келлии преподобного в Шамордино. Перед ней старец и скончался. С этого времени на долгие годы Иверская становится келейной иконой о. Петра. Перед ней он, как старец Амвросий, скончался весной 1981 года.

В Черкассах о. Петр прослужил только первые полтора года. Начались хрущевские гонения, и храм закрыли. Батюшка, к тому времени уже игумен, окончательно отказался от служения в церкви и в течение десяти лет вообще не ходил в храм. Весь богослужебный круг он вычитывал дома, келейно. В этом ему помогали шамординские монахини, купившие неподалеку от о. Петра дом. Склонный к затворнической жизни, он стремился к уединению и всеми способами уклонялся от общения, отрывавшего его от молитвы и внутреннего делания. Долгожданное и дорогое его сердцу одиночество, посвященное полностью Иисусовой молитве, перемежалось работой по саду и в огороде. Батюшка все делал сам, своими руками. Когда в 1918 году Оптина была объявлена сельхозартелью, тогдашний скитоначальник о. Феодосий благословил засадить овощами и плодовыми деревьями всю территорию скита. Отец Петр, садовник, руководил всеми работами, т. к. знал это дело не только практически, но и «по науке». Его в скиту даже прозвали «прогрессистом», и не в насмешку, а с уважением. Он старался узнавать все новейшие способы садоводства и огородничества. Благодаря этому лучшие плоды и овощи в губернии были из Оптиной пустыни. И сейчас, как когда-то в Оптинском Иоанно-Предтеченском скиту, он посадил вокруг дома много деревьев, выращивал овощи (особенно любил помидоры). Но сам почти ничего не ел, а все раздавал другим. Физические нагрузки, которые он себе давал, были огромные, просто каторжные. Объясняя это, он говорил: «Томлю томящего мя». Те, кто пытался с ним жить, не выдерживали столько физического труда и уходили.

Внутренняя жизнь батюшки была глубоко сокрыта от людей. Но и во внешней его жизни наблюдалось много таинственного. Постоянно он общался с очень небольшим кругом людей. Но даже из близких о. Петру людей далеко не все знали, что он схимник. За время своего затворничества о. Петр выехал из села всего один раз - в начале семидесятых. Вернувшись из таинственной поездки, он снова стал посещать церковь и уже до самой смерти не пропустил ни одного богослужения. А ездил он в Почаев, где отцы упраздненной Почаевской Лавры постригли о. Петра в великую схиму. И вернулся в Черкассы батюшка с новым именем - теперь он был схиигуменом Павлом. Не укроешь светильник под спудом, да и пора, видимо, было выходить ему на служение людям. Наступил такой период в жизни схиигумена Павла, когда к нему за советом стали стекаться люди, и он стал принимать. Как вспоминала схимонахиня Софрония (в монашестве Антония Авдошина; †19 июля/ 1 августа 1998), часто из окна можно было видеть такую картину: вдоль речки тянется длинная вереница людей - это идут к батюшке за советом. Его почитали за святого старца, прозорливца, верили в чудодейственность его молитв. Ему задавали самые разные вопросы (делать операцию или нет? выходить ли замуж? и другие), и все в точности, как он советовал, исполнялось. «Отец Петр был дальнозоркий, - вспоминала А. С. Лукьянова,- бывало, скажет потихоньку на ушко, а все сбудется».

По воспоминаниям знавших его, схиигумен Павел был высокий, худощавый, волосы белые, глаза светились радостью. У него была нежнейшая душа, кроткая, тихая, легкая - высокая и мужественная душа настоящего подвижника, не надломленная ни тяжелыми жизненными испытаниями, ни мерзостью лагерной жизни, ни тюремными допросами и издевательствами, ни различными лишениями ссылки. Отец Павел был необыкновенно прост в общении, но тонок, чуток к душе человека, с которым беседовал. Праздных разговоров он никогда не вел. Сам молчаливый, он учил избегать лишних разговоров, скрывать свои чувства, учил благому молчанию, немногословию. «Что вы так много разговариваете? - спрашивал о. Павел и в назидание шутил: - Вот смотрите - соседский кот: пришел - молчит, поел - молчит, ушел - опять молчит...» С теми, кого принимал, батюшка мог говорить подолгу, но только о «едином на потребу». Любил повторять слова преп. старца Амвросия: «Где просто, там ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного». Верил в возрождение Оптиной пустыни, говоря: «Для Бога невозможного нет. Господь двинет рычаг - и все переменится». Его расспрашивали о времени закрытия Оптиной. В ответ он пел: «Все прошло, и все минуло, и беспечных обмануло». Об Оптиной вспоминал, как о рае: «Какая благодать, какое ангельское пение...».

Отец Павел жил в нищете, ни от кого ничего не брал. Когда он приходил в храм, ему деньгами набивали полные карманы, прося: «Батюшка, помяните! Батюшка, помолитесь!» Но он, чтобы никого не огорчать и чтобы никто не видел, молча уходил в алтарь и там выворачивал карманы, не оставляя себе ни копейки. К концу жизни схиигумен Павел был очень почитаемым старцем как среди простых людей, так и среди духовенства, и монашества. К нему за советом приезжали многие подвижники, в том числе схиархимандрит Христофор (Никольский; †9 декабря 1996), сам в будущем старец, и владыка Варфоломей (Гондаровский; †21 марта 1988), архиепископ Тульский. Он-то и благословил о. Павла постригать в монашество тех, кого он посчитает достойным. У батюшки хранились книга, принадлежащая преп. старцу Нектарию Оптинскому, по ней он и совершал постриги.

Скончался схиигумен Павел на 93-м году жизни Великим постом, на Крестопоклонной неделе. Перед смертью батюшку попросили что-нибудь спеть на память: «Чтобы мы запомнили Вас на всю жизнь». «Хорошо»,- ответил он. И за полчаса до смерти умирающий старец запел Херувимскую. У него был прекрасный голос, петь он умел и знал все служебные песнопения.

«А какую Херувимскую спел вам о. Павел?» -- спрашивали потом присутствовавших при кончине старца о. Владимира и монахиню Валентину. «Шестнадцатую», - отвечали они и сами начинали ее напевать.

В 17 часов вечера схиигумен Павел приобщился Святых Христовых Тайн, а в 3 часа ночи предал душу Господу. Шамординские сестры, как завещал батюшка, положили ему в гроб все оставшиеся от старца Варсонофия вещи: четки, рубашку и наволочку, лишь крест старца священник класть в гроб не разрешил.

Похоронен схиигумен Павел в селе Черкассы Ефремовского района за алтарем храма преп. Сергия Радонежского с приделом в честь иконы Божией Матери «Казанская».

Тульские епархиальные ведомости. № 13 (37) 2004.

По материалам сайта Оптинского подворья