20 лет назад Оптина пустынь возвращена Русской Православной Церкви (комментарий в интересах нации)

Д.П.Богданов

Оптина Пустынь и паломничество в нее русских писателей
(Благословенная Оптина. Издание Введенской Оптиной Пустыни, 1998., С. 101- 111)

В шестидесяти верстах от города Калуги, на живописном берегу реки Жиздры, в зелени дремучего девственного бора, засеки которого когда-то давно служили защитой от набегов татар и Литвы, поэтично раскинулась со своими церквами и многочисленными бойницами Оптинская Введенская Пустынь. Природа и человек сделали здесь все, чтобы создать чудный, уютный уголок, в мечтательной тишине которого невольно забывается жизнь с ее обычными нуждами и заботами. Седые монастырские стены, видевшие перед собою не раз многочисленные неприятельские полчища; гигантские сосны, в зелени которых, кутаясь, блещет полноводная река, массивные, старинной архитектуры, храмы; наконец, строго оберегаемые традиции первых суровых подвижников, — все это набрасывает на монастырскую жизнь полный прелести и привлекательности особый поэтический отпечаток. Время возникновения Оптиной Пустыни относится в XIV веку. По словам предания, она была основана предводителем разбойнической шайки Оптою, который, раскаявшись в своих грехах, постригся под именем Макария и основал целый ряд монастырей. До начала XIX века известность Оптинского монастыря была очень незначительна. Только со времени возникновения в этом монастыре института старчества и появления целого ряда замечательных иноков — старцев Макария, Амвросия и других, — слава Оптинского монастыря быстро растет, и тысячи паломников устремляются сюда, чтобы в беседах с монастырскими старцами найти разрешение сложных душевных вопросов. И не только простая сермяжная Русь, с котомками за плечами, в заплатах и лаптях, плетется под гостеприимный оптинский кров, но и люди глубоко интеллигентные, с широким философским развитием, находят в советах и указаниях оптинских иноков много ценного и нужного для разрешения высших проблем морали и религии. Такие корифеи русской литературной мысли, как Гоголь, Достоевский и братья Киреевские, не только интересовались глубокими по смыслу несмотря на их кажущуюся простоту, поучениями оптинских старцев, но и преклонялись перед их высоким нравственным авторитетом.

Особенно глубоко было влияние иноков Оптиной Пустыни на известных славянофилов братьев Киреевских. Всесторонне образованные, прекрасно изучившие господствующую в то время философию Гегеля и Шеллинга, Киреевские не были в состоянии удовлетвориться тем, что давала им наука, и за разрешением мучительных запросов души постоянно обращались к Оптинским старцам. Подвиг старчества в то время в Оптиной Пустыни нес инок Макарий; с ним-то постоянно и беседовали Киреевские, стараясь уяснить себе ту высшую Божию правду, которой не может дать наука, как бы высоко она ни стояла. Для Ивана Васильевича Киреевского старец Макарий был как бы духовным руководителем на пути к новому пониманию жизни. Это необыкновенно ясно проглядывает из его писем к Кошелеву: "Существеннее всяких книг и всякого мышления, — пишет он в одном из своих писем, — найти святого православного старца, который бы мог быть твоим руководителем, которому ты бы мог сообщать каждую мысль свою и услышать о ней не его мнение, более или менее умное, но суждение святых отцов". Найдя в иноке Макарий того старца, которому можно было бы открыть свою душу и поверить сомнения, Иван Васильевич постоянно в последние года своей жизни ездил из своего родового имения Долбина в Оптинский монастырь и, подолгу оставаясь в нем гостить, проводил время в собеседовании со старцем Макарием и другими монастырскими иноками, а также принимал участие в литературно-переводных трудах оптинской братии. Превосходно владея многими языками, Иван Васильевич Киреевский своими указаниями и советами был очень полезен тем немногим оптинским монахам, которые в тишине монастырского уединения трудились над переводами творений святых отцов Церкви. Просматривая и исправляя рукописи, Иван Васильевич Киреевский принимал также живейшее участие в их издании и распространении. Таким образом, та полоса литературной деятельности Оптинского монастыря, выразившаяся в переводах и изданиях целого ряда ценных богословских книг, всецело связано с именем Ивана Васильевича Киреевского, который среди своих многочисленных научно-литературных работ не забывал скромной духовно-просветительской деятельности иноков Оптинского монастыря.

Эту близкую и искреннюю привязанность к Оптиной обители Иван Васильевич не хотел порвать и после своей смерти, завещав похоронить себя в монастырской ограде. На его могиле, недалеко от соборной церкви, скромно высится обнесенный железной решеткой четырехугольный чугунный памятник, увенчанный наверху четырехконечным крестом. На одной из сторон памятника надпись: "Надворный советник Иван Васильевич Киреевский, родился 1806 года Марта 22 дня, скончался 1856 года июня 12 дня". На других сторонах — изречения из Священного Писания: "Премудрость возлюбих и поисках от юности моея. Познах же, яко не инако одержу, аще не Господь даст, приидох ко Господу" (Премудрости Соломона, 8.2, 21). "Узрят кончину праведника и не разумеют, что усоветова о нем Господь". "Господи, приими дух мой". Рядом с Иваном Васильевичем похоронен брат его, Петр Васильевич, тоже пожелавший, по примеру брата своего, найти себе вечный приют в горячо любимой им обители.

Нисколько не менее, если даже не более, было влияние старцев Оптиной Пустыни на Н.В.Гоголя. Знакомству Гоголя с этой обителью и привязанности с его стороны к ее братии очень много способствовало то обстоятельство, что в 1845 году калужским губернатором был назначен Н.М.Смирнов, с женой которого Александрой Осиповной, урожденной Россет, Гоголь находился в самых дружеских отношениях. Заезжая в Калугу к Смирновым, Гоголь почти всегда по дороге останавливался в Оптиной пустыни и в духовных беседах Оптинских старцев находил облегчение от той мучительной меланхолии, которая властвовала над его душой в последние годы его жизни. Известно, что после тяжкой болезни в Вене в 1845 году в психике Гоголя произошла резкая перемена. Вопросы о близкой смерти, об ожидающей его загробной жизни, об ошибках его прошлой литературной деятельности с особенной силой стали заполнять его воображение. Он стал необыкновенно нервен, постоянно хандрил, волновался от всяких пустяков и только восторженная молитва, чтение духовных книг, религиозно-нравственные беседы да дороги могли дать успокоение его мятущейся душе. Эта-то необыкновенная религиозная настроенность его души и была главной причиной его сближения с Оптинскими старцами.

По словам современников, Гоголь в Оптиной Пустыни был два раза, хотя весьма вероятно, что он был в ней гораздо больше. Впечатлительную душу Гоголя в жизни Оптиной Пустыни больше всего поразила та высота христианского совершенства, до которого могли подняться оптинские иноки. Гоголя удивляло в Оптинских старцах постоянное спокойствие духа, необыкновенная доброта по отношению ко всем людям, уменье быть всегда ласковыми и веселыми, уменье уничтожать в себе все мучительные сомнения и ясно и бодро смотреть на жизнь. Особенно сильно приковывали к себе внимание Гоголя старцы Моисей, Антоний и Макарий. По монастырским воспоминаниям, эти личности были таковы. Старец Моисей был игуменом монастыря. Проводя время в постоянных трудах по управлений обителью, он неукоснительно исполнял все правила и обязанности монастырской жизни. Главной и отличительной чертой его было изумительное нищелюбие. Всем, кто нуждался в его помощи, никогда не было с его стороны отказа. Он всегда был готов поделиться с бедняком последней копейкой и искренно радовался, когда ему удавалось оказать кому-либо помощь. Интересны были его отношения с монастырскими рабочими. Он никогда с ними не торговался и, когда его упрекали за это, он, оправдываясь, говорил: "Ведь это та же милостыня". За это пренебрежение его к деньгам монастырская братия прозвала его "гонителем денег".

Начальник скита, старец Антоний, был родным братом игумена Моисея. Необыкновенно трудолюбивый, смиренный, он служил для всей братии примером по исполнению церковных служб и монастырских работ, несмотря на тяжелую болезнь ног, которой он страдал более тридцати лет.

Третий старец, поразивший душу Гоголя, Макарий, был иноком высокой духовной жизни. Его советами и указаниями пользовалась вся монастырская братия, для которой он был неустанным наставником на пути к христианскому совершенствованию. Высокий подвижнический ум старца Макария более всего привлекал к себе душу великого писателя. И тот, кто в чудных художественных образах так правдиво и рельефно нарисовал современную ему действительность, кто так тонко и глубоко творчеством своего дивного гения анализировал русскую душу, на закате дней своих пришел в скромную келлию инока Макария учиться христианской любви, учиться той высшей правде, которой так страстно жаждала его великая, не знающая спокойствия душа. И здесь, в простых, бесхитростных духовных собеседованиях с иноком Макарием Гоголь, по собственному его признанию, отдыхал душой и забывал свою меланхолию. По воспоминаниям современников, отношения между Гоголем и старцем Макарием были самые искренние. Все запросы и сомнения своей души Гоголь нес на разрешение этого мудрого инока, который с дружеской готовностью выслушивал их и давал советы и указания.

В обители Оптинского монастыря сохранился в высшей степени интересный документ, свидетельствующий об этой духовной связи между великим писателем и старцем Макарием. При имеющейся в монастырской библиотеке книге Гоголя "Избранные места из переписки с друзьями" приложена копия с письма, в котором есть отзыв об этой, так много нашумевшей в свое время, книге. Копий отзыва писана рукою старца Макария, который, видимо, переписывая этот отзыв, вполне сочувствовал перевороту в образе мыслей великого писателя, вступившего на склоне дней своих на путь самоотречения и самоуничижения. Отзыв этот таков: "С благодарностью возвращаю вам книгу, которую вы мне доставили. Услышьте мое мнение о ней. Виден человек, обратившийся к Богу с горячностью сердца. Но для религии этого мало. Чтоб она была истинным светом для человека собственно и чтоб издавала из него неподдельный свет для ближних его, необходимо нужна в ней определительность. Определительность сия заключается в точном познании истины, в отделении ее от всего ложного, от всего лишь кажущегося истинным. Это сказал Сам Спаситель: Истина свободит вас (Ин. 8, 32). В другом месте Писания сказано: Слово Твое есть истина (Ин. 17, 17). Посему, желающий стяжать определительность глубоко вникает в Евангелие и, по учению Господа, выправляет свои мысли и чувства. Тогда он возможет отделить в себе правильные и добрые мысли и чувства от поддельных и мнимо добрых и неправильных. Тогда человек вступает в чистоту, как и Господь после Тайной вечери сказал ученикам Своим, яко образованным уже учением истины: Вы чисти есте за слово, еже рех вам (Ин. 15, 3). Но одной чистоты недостаточно для человека: ему нужно оживление, вдохновение. Так, чтоб светил фонарь, недостаточно одного чистого вымывания стекол, нужно, чтоб внутри его зажжена была свеча. Сие сделал Господь с учениками Своими. Очистив их истиною, Он оживил их Духом Святым и они соделались светом для человеков. До принятия Духа Святого они не были способны научить человечество, хотя уже и были чисты. Сей ход должен совершиться с каждым христианином, христианином на самом деле, а не по одному имени: сперва очищение истиною, а потом просвещение Духом. Правда, есть у человека врожденное вдохновение, более или менее развитое, происходящее от движения чувств сердечных. Истина отвергает сие вдохновение как смешанное, умерщвляет его, чтоб Дух, пришедши, воскресил его в обновленном состоянии. Если же человек будет руководствоваться, прежде очищения его истиною, своим вдохновением, то он будет издавать для себя и для других не чистый свет, но смешанный, обманчивый, потому что в сердце его лежит не простое добро, но добро, смешанное со злом более или менее. Всякий взгляни в себя и поверь сердечным опытом слова мои: увидишь, как они точны и справедливы, скопированы с самой натуры.

Применив сии основания к книге Гоголя, можно сказать, что она издает из себя и свет и тьму. Религиозные его понятия не определены, движутся по направлению сердечного вдохновения, неясного, безотчетного, душевного, а не духовного. Так как Гоголь писатель, а в писателе непременно от избытка сердца уста глаголят (Мф. 12, 34); или: сочинение есть непременная исповедь сочинителя, по большей части им не понимаемая, и понимаемая только таким христианином, который возведен Евангелием в отвлеченную страну помыслов и чувств, и в ней различил свет от тьмы, — то книга Гоголя не может быть принята целиком и за чистые глаголы истины. Тут смешение. Желательно, чтоб этот человек, в котором видно самоотвержение, причалил к пристанищу истины, где начало всех духовных благ. По сей причине советую всем друзьям моим по отношению к религии заниматься единственно чтением святых отцов, стяжавших очищение и просвещение, как и апостолы, и потом уже написавших свои книги, из коих светит чистая истина и которые сообщают читателям вдохновение Святого Духа. Вне сего пути, сначала узкого и прискорбного для ума и сердца, всюду мрак, всюду стремнины и пропасти. Аминь."

Привязавшись к Оптинскому монастырю, Гоголь до самой своей смерти сохранил с его братией самые близкие и дружеские отношения. Его восторженные впечатления о порядках и строе монастырской жизни Оптиной Пустыни ясно показывают, как велико было влияние иноков этого монастыря на его впечатлительную душу. В письме от 1850 года к графу Толстому Гоголь так описывает свои впечатления от посещения Оптиной Пустыни. "Я заезжал по дороге в Оптину Пустынь и навсегда унес о ней воспоминание. Я думаю, на самой Афонской горе не лучше. Благодать видимо там присутствует. Это слышится в самом наружном служении, хотя и не можем объяснить себе, почему. Никогда я не видал таких монахов. С каждым из них, мне казалось, беседует все небесное. Я не расспрашивал, кто из них как живет: их лица сказывали сами все. Самые служки меня поразили светлой ласковостью ангелов, лучезарной простотой обхождения; самые работники в монастыре, самые крестьяне и жители окрестностей. За несколько верст, подъезжая к обители, уже слышится благоухание; все становится приветливее, поклоны ниже и участье к человеку больше". Всматриваясь ближе в это восторженное преклонение Гоголя перед Оптинским монастырем, невольно приходишь к выводам, что, действительно, в строе и жизни этого монастыря существовало что-то такое, что способно было невидимыми духовными нитями привязать к себе ум и сердце великого художника. Гоголю, без сомнения, во время его постоянных путешествий по беспредельным равнинам Руси приходилось видеть много прославленных обителей, но ни одна из них не оставила такого глубокого следа на его .воображение, ни одна из них не произвела такого сильного впечатления на его душу, как Оптина Пустынь. Усталый от разрешения сложных духовных вопросов, от тяжелых нравственных пыток самобичевания, от того великого, по своему культурному значению, служения человечеству "проповедью любви суровым словом отрицания", Гоголь морально отдыхал в тихой монашеской обстановке Оптиной Пустыни, среди искренно уважаемых им старцев, светлые личности которых были для Гоголя как бы живыми воплощениями тех великих христианских идеалов смирения, самоотречения, любви к ближним и других, к которым так страстно и мучительно стремилась его религиозная душа.

Эти же самые светлые стороны Оптинских старцев привлекли в Оптину Пустынь в 1877 году Федора Михайловича Достоевского, который в поисках разрешения сложных метафизических вопросов, волновавших его ум, решил лично познакомиться с несшим тогда в Оптином монастыре подвиг старчества старцем Амвросием, имя которого, без сомнения, и теперь известно во многих самых отдаленных уголках нашей родины. Посещение Достоевским Оптиной Пустыни имело огромное последующее значение для создания такого великого художественного произведения, как "Братья Карамазовы" и, в частности, старца Зосимы, прототипом для которого послужил Оптинский старец Амвросий. Старец Амвросий по тому огромному, не поддающемуся никакому учету нравственному влиянию на всех соприкасающихся с ним людей, бесспорно, принадлежит к великим жизненным явлениям, над которым невольно приходится задумываться как историку, изучающему значение личности в развитии культуры данного народа, так и психологу, задавшемуся целью изучить народную психику в тех ее проявлениях, которые не укладываются в обычные шаблонные рамки нашей повседневщины. Интересную и глубоко поучительную картину представляла из себя Оптина Пустынь при жизни старца Амвросия. Богатые и бедные, образованные и необразованные, здоровые и больные непрестанной вереницей шли и ехали в Оптину Пустынь, чтоб получить совет и благословение уважаемого старца, который в этом не отказывал никому из приходящих к нему. Приходил ли интеллигентный светский человек, уже успевший разочароваться в жизни, старец своей простой, бесхитростной беседой умел всегда так настроить душу посетителя, что тот уходил уже в бодром, радостном настроении. Приходил ли какой простой крестьянин за каким-либо житейским указанием, старец всегда внимательно выслушивал и давал тот или другой совет. Все приходящие для него были равны. И все их вопросы, как бы мелочны они ни были, всегда находили в его душе отклик. Сохранилось одно в высшей степени характерное воспоминание о старце Амвросии. У одной женщины, служившей у помещицы птичницей, несмотря на усердный уход, все кол ел и индюшки, так что хозяйка хотела ее прогнать. В горе и отчаянии идет она к старцу. "Батюшка, — просит она, обращаясь к Амвросию, — помоги, сил моих нет, сама над ними не доедаю, пуще глаза берегу, а колеют". Присутствующие смеялись над бабой, а старец, участливо расспросив женщину обо всем, дал совет, как нужно кормить птиц. Смеявшимся же присутствующим сказал, что для этой женщины вся жизнь в индюшках.

Вот это-то участливое отношение к человеческому горю, к людским страданиям, искреннее желание всем помочь добрым словом, советом, указанием сделали старца Амвросия в глазах народа тем мудрым духовным наставником, за советами и благословениями к которому ежегодно стекалось в Оптину Пустынь со всех концов России множество паломников и паломниц. Интересно отметить, что многие из них, еще не бывая в Оптином монастыре, заранее, уже по одним рассказам, проникались к старцу Амвросию таким глубоким уважением, что считали своим нравственным долгом в трудных и важных случаях жизни испросить его совета и указания; конечно, наряду с людьми такого рода в Оптину Пустынь часто приезжали и такие, которых просто интересовало то обаяние, которое создалось вокруг имени старца Амвросия. Но и на этих людей, часто из-за одного только простого любопытства приезжавших к старцу Амвросию в Оптину Пустынь, его личность действовала так обаятельно, что, покидая Оптин монастырь, они уже понимали значение того великого подвига, который нес старец Амвросий, и делались его искренними друзьями.

По рассказам современников, лиц, посещавших старца Амвросия, больше всего поражало в нем уменье быстро ориентироваться в психике пришедших к нему за советом людей. Это был какой-то особенный чудный дар быстро узнавать по одному только выражению лица, чем страдает и болит душа пришедшего, и соответственно этому давать то или другое наставление. Это-то уменье проникнуть в недосягаемые для взора обыкновенных людей недра человеческой души, способность видеть насквозь всю душу посетителя, видимо, сильно поразили Достоевского, который объяснению этого явления посвятил целые страницы в "Братьях Карамазовых", появившихся в 1879 году. "Он так много принял в душу свою откровений, сокрушений, сознаний, — пишет Достоевский в "Братьях Карамазовых" про старца Зосиму, — что под конец приобрел прозорливость уже столь сильную, что с первого взгляда на лицо незнакомого, приходившего к нему, мог угадать, с чем тот пришел, что тому нужно и даже какого рода мучения терзают его совесть, и удивлял, смущал и почти пугал иногда пришедшего таким знанием тайны его, прежде чем тот молвил слово". Другая черта в личности старца Амвросия, сильно привлекшая внимание Достоевского, которую он тоже воплотил в образе инока Зосимы, — это уменье старца сродниться душой с пришедшим к нему за советом. Беседовал ли он с простыми безграмотными крестьянами, он всей душой проникался их нуждами, заботами, интересами, весь уходил в их быт и положение, и они с трогательной доверчивостью рассказывали ему свое горе и радости, и он всем давал советы, всем подавал духовную руку помощи, хотя бы нужда казалась, с первого взгляда, мелочною и ничтожной, вроде упомянутой выше нужды птичницы, у которой колели индюшки.

По монастырским воспоминаниям, Достоевский приехал в Оптину Пустынь и, познакомившись со старцем Амвросием, целые часы проводил с ним вместе в его келлии, беседуя о многих вопросах, волновавших его творческий ум. Здесь-то, по всей вероятности, во время их долгих бесед, когда нравственный облик старца Амвросия вырисовывался перед Достоевским во всей его духовной, внутренней красоте, и зарождался в душе великого русского писателя тот прекрасный, полный неземного величия тип старца Зосимы, отдавшего себя всего на служение человечеству со всеми его радостями и печалями. Вообще вся обаятельная личность инока Зосимы, нарисованная Достоевским с таким неподражаемым мастерством, с такой глубокой, художественной правдивостью, ясно показывает, что впечатление, полученное Достоевским от знакомства со старцем Амвросием, было так сильно и глубоко, что, преломившись в гранях его творческой души, оно вылилось в такой дивный, художественный, полный психологической правды образ, который, без сомнения, будет вечно принадлежать к лучшим созданиям человеческой мысли. И кто знает, может быть, в образе старца Амвросия, этого прототипа инока Зосимы, проникнувшегося искренней христианской любовью к страждущему человечеству, Достоевский нашел живой облик, в котором так сильно и рельефно отразилась любимая в его творчестве идея — служение людскому страданию и горю высшей и благородной стихией человеческой души — любовью.

Из других русских писателей и поэтов, посещавших Оптину Пустынь, следует упомянуть про Апухтина. Проводя годы детства в своем родовом имении Павлодар, Козельского уезда Калужской губерний, находящемся недалеко от Оптиной Пустыни, будущий поэт каждый год, по заведенному в семье обычаю, отправлялся вместе с матерью на говение в Оптин монастырь. Здесь, в монастыре, юную душу ребенка больше всего поразила личность старца Макария, воспоминание о высоком нравственном облике которого Апухтин, как прекрасный отзвук впечатлений от этих поездок в Оптину Пустынь, сохранил на всю жизнь и воплотил в образе старца Михаила в поэме "Год в монастыре", а также необыкновенное обилие цветов в скитском саду.

Меж кельями разбросанными — сад,
Где множество цветов и редкие растенья
(Цветами монастырь наш славится давно)

пишет Апухтин в своей поэме "Год в монастыре", очевидно, имея в виду Оптину Пустынь. Тот, кому приходилось бывать в Оптиной Пустыни в настоящее время, без сомнения, знает, что эта любовь к цветоводству до сих пор еще сохранилась у оптинских монахов, которые с необыкновенным усердием и старанием разводят в скитском саду различные сорта цветов, даря их на память об обители паломникам. Впечатления об этих поездках в Оптину пустынь, видимо, так глубоко врезались в детскую память Апухтина, так сильно поразили его воображение, что даже в конце своей жизни, по свидетельству знакомых, он с удовольствием любил рассказывать про этот волшебный сон наяву, который оставил самое светлое воспоминание в его поэтической душе. Как дивное видение дней юности, как чудный отзвук какой-то неземной песни, эти воспоминания жили в чуткой душе поэта, пока, наконец, в конце его жизни уже не вылились в красивые, звучные стихи упомянутой выше поэмы "Год в монастыре". Трудно, конечно, разбираться в тех побуждениях и причинах, которые привлекли в Оптину Пустынь таких великих людей, как Гоголь, Достоевский и братья Киреевские. Трудно, конечно, теперь в достаточной степени выяснить, кто из них зачем сюда ехал и что они ожидали от Оптиной обители. Одно только можно с уверенностью сказать, что впечатления, вынесенные ими из этих поездок в Оптин монастырь, были в высшей степени светлы и отрадны. Одни из них, как Гоголь, в этих впечатлениях находили целебную, духовную силу, которая успокаивающим образом действовала на их больные нервы и болезненную душу; другие, как Достоевский, находили в них превосходный психологический материал для своих сочинений; наконец, третьи, как Киреевские, — разрешение и объяснение многих интересных проблем славянофильства. И нужно заметить, что во всех этих воспоминаниях, посвященных Оптиной Пустыни, во всех этих впечатлениях, воплощенных отчасти в художественные образы, красной нитью проходят глубокие неподдельные симпатии к строю и порядкам этого замечательного монастыря, сделавшегося волею судеб в прошлом столетии местом паломничества многих великих русских людей. Этот образцовый порядок в монастырской жизни не перестает существовать и теперь. Всякого, кому приходилось посещать Оптину Пустынь, поражал прежде всего этот особенный образцовый порядок в жизни обители. Нам кажется, что объяснение этого явления кроется в том обстоятельстве, что среди братии Оптинского монастыря необыкновенно большой процент интеллигентных людей, которые, отрекшись от света и мира, уже вполне сознательно несут подвиг отшельничества. И бывая теперь в Оптиной Пустыни и посещая могилы уважаемых старцев Макария и Амвросия, невольно воображением переносишься к тому времени, когда к этим смиренным инокам, поставившим себе целью в жизни в простоте сердечной разрешать запросы человеческой души, приходили такие гиганты литературной мысли, имена которых будут вечно служить лучшим достоянием родного народа.

В.А.Котельников

Старец Леонид и возникновение старчества в Оптиной Пустыни

Возлюбленные митрополиты и епископы, возлюбленные отцы и монахи, светлейшие профессоры, дорогие братья, сестры и друзья!

С великой радостью обращаю к вам приветствие, свое и общины. Мы радуемся вашему присутствию здесь, в Бозе, этому вашему сожительству с братией. Это подлинно благословение от Господа, и мы рады разделить с вами эти дни научного исследования, слушаний, братского диалога, сопоставления ради большего взаимопознания и особенно ради примирения между христианскими Церквами.

С великой радостью мы принимаем здесь значительное число епископов различных Церквей, которых я позволю себе назвать и поприветствовать особо: епископ Феофан Магаданский, делегат Его Святейшества Алексия II Московского Патриарха; епископ Каллист Диоклийский, представляющий Его Святейшество Варфоломея I и Константинопольский Патриархат; митрополит Илия Бейрутский, делегат Антиохийского Патриарха Игнатия IV. Также с нами епископ Ириней Слатинский, посланец Его Блаженства Патриарха Румынского Феоктиста, и митрополит Серафим Германский, от Румынской Православной Церкви, а также - митрополит Емелиан Силиврийский, от Вселенского Патриархата, монсиньор Сотир Феррара, монсиньор Пьерджорджо де Бернарди, который здесь от Епископской конференции Пьемонта, монсиньор Йохан Бонни, посланник понтификальной Комиссии по содействию христианскому единству. Я также рад приветствовать квестора Бьеллы, который своим присутствием хочет означить интерес квестуры к нашей конференции. Всем им хочу сказать: «Добро пожаловать!» - и выразить радость Общины принять их.

Маршрут, ведший нас в эти годы к познанию русской духовности, ко все более осознанной любви к Русской Православной Церкви, через слушание истории ее святости, через братские встречи, через обмен дарами (в принятии дар каждого становится даром для другого), этот маршрут ведет нас в этом году к углубленному раздумью о том, что очень существенно для передачи христианской веры, для жизни во Христе, о духовном отцовстве.

Уже в прошлом году, пройдя вместе «Путями русского монашества», мы увидели, что духовное наставничество неотделимо от внутренней жизни монаха и является краеугольным камнем монашеской общины, святой киновии.

И не только. Духовное отцовство, в частности смиренное служение тех отцов и матерей русского монашества, что описываются в «духовном наследии» старца Паисия, было в России одним из избраннейших инструментов для оживления связи, которая направляет - не формально, а реально - монашеский опыт, конкретный и существенный, стимулирует и укрепляет жизнь всей Церкви, полнокровно участвует в истории.

В истории монашества уже начиная с первого тысячелетия можно приметить два всегда присутствующих полюса, чтоб не сказать две различных традиции, являющие собой связь между монашеством и Церковью вообще. Одна традиция представлена прежде всего отцами пустыни, теми, кто проводил анахоретскую уединенную жизнь в Скиту, в Нитрии, в Келлии и в Вифаиде, что было возрождено в русской «северной Фиваиде» в XIV-XVI веках. Эта традиция характеризуется прежде всего как fuga mundi, некое бегство мира, которое порой рисковало стать бегством от Церкви...

Но в -России всегда была представлена также и другая традиция, в которой монашеская жизнь - духовная сердцевина Церкви. Эта традиция восходит к Пахомию и его киновийным монастырям, с их тесной связью с Александрийским Патриархом. Святитель Василий Великий дал ей теологическое обоснование, сделавшее киновийные общины способными к постоянной и динамичной связи со всей Церковью.

Линия развития Оптиной пустыни, появление в ней отца Моисея и анахоретов из рославльских лесов, которые, будучи призваны в Оптину калужским епископом Филаретом, основали скит не только для того, чтобы продолжить исихастскую жизнь, но также и для того, чтоб быть открытыми общественному служению, помнит пахомианское движение, его понимание монашеской жизни как служения Церкви и людям.

Вопрос, который ученики задавали отцам пустыни: «Отче, скажи мне слово», - будет звучать как обращение бесчисленных русских христиан к монахам Оптиной: «Батюшка, скажи мне хоть что-нибудь, хоть одно слово»...

Оптинский опыт, на протяжении более чем ста лет - от возрождения обители в начале XIX века до эпохи мучеников века XX o- стал великим училищем христианской и монашеской жизни, духовным движением, способным дать ответы на вопрошания современного человека.

Великие оптинские святые, канонизированные Русской Церковью в последние годы, были прежде всего людьми, способными слушать, вопрошать слово Божие и посему способными выслушать другого, заметить то, что горело в сердце брата, понять и различить помышления сердечные, взять на себя страдания, даже грехи и тяготы приходивших доверить их.

Что удивляет в образе старцев, так это прежде всего искусство обращать вопросы собеседников и направлять их к самой сути христианской жизни. Это великое мастерство духовных отцов Оптиной - обращение вопросов к главному. Было нормально, когда одни из приходивших в пустыню искали видений, другие устремлялись к небу, иные искали Бога в самоосудительном умервщлении плоти, в некоем бегстве в божественное, не признающем ничего дебелого, человеческого. Но отцы Оптиной отвечали, что место, где по преимуществу действует Дух Святой, - конкретная повседневная жизнь, человеческие взаимоотношения. Они обращались к смиренному познанию собственного человечества как к месту присутствия Бога, Его милосердия и любви.

Хотел бы обозначить по крайней мере три аспекта в опыте Оптиной, которые представляются мне все еще существенными для нас, живущих сегодня, - три аспекта, требующих осуществления. Мы находим их представленными, при некотором различии оттенков, в духовных творениях всех великих старцев, от Леонида и Макария до Амвросия и его учеников.

1. Во-первых, из опыта старчества в Оптиной становится ясно, что духовная жизнь прививается к жизни вполне человеческой и посему телесной. К жизни во плоти. Как напоминает апостол Павел, «мы ходим верою, а не видением» (2 Кор. 5:7). Итак, христианин не стремится уничтожить человечество, чтоб потеряться в божестве, желает не «совлечься, но облечься, чтобы смертное поглощено было жизнью. На сие самое и создал нас Бог, и дал нам залог Духа» (2 Кор. 5:4-5).

В связи с этим не удивляют слова лечащего врача старца Макария во время болезни последнего (возможно, это был К. К. Пфель), написанные им одному из скитских монахов: «Только теперь могу сказать, что я видел человека, говорил с человеком. Не знаю, почему я прежде его не видел, а 18 лет знакомства, кажется, могли открыть глаза. Вот как трудно видеть совершенство, а достигнуть до совершенства, я думал, не в натуре человека. Представьте себе теперь мое положение: увидеть человека таким, каким он должен быть. Я чувствую себя нездоровым: так нечаянно увидеть живой образец человека потрясло меня». Своей жизнью Макарий явил человека, каким его задумал Бог, человека, каким Бог его возжелал и каким создал.

Великая человечность старцев, их способность отвечать на вопросы практической, даже домашней жизни - не просто внешняя характеристическая черта. Эта способность рождается из существенной характеристики их христианства.

Только благодаря своему усердию в изучении Писания и Отцов, только благодаря познанию собственного сердца, и прежде всего познанию собственного греха, старцы могли произносить слово жизни применительно к духовному состоянию каждого из их духовных детей. Также и смирение великих оптинских отцов не есть одна из добродетелей, которой они следовали через аскетический подвиг, но проистекает из познания собственного внутреннего состояния, собственного ничтожества, просвещенного и преображенного благодатью и милосердием Божиим.

«Вы находите нужду во мне ко излечению язв ваших, - пишет Макарий одному из своих корреспондентов. - Но что я есмь? прах и пепел, и тож, имеющий много ветхого человека действий. Ищите врачества у премилосердаго Господа нашего Иисуса Христа; язва прободенного сердца Его, любвеобильного, для всех отверста, и всегда готова к омытию греховных наших скверн; токмо не удаляйтесь врача. Просите, ищите, толцыте во врата Его милосердия!».

Старцы направляли своих духовных чад к истинному внутреннему Учителю, к истинному Врачу душ и телес, к истинному духовному Предводителю, так чтобы Христос и Святой Дух управляли сердцем человека. Действительно, Святой Дух ~- вот внутренний Учитель, по учению апостола Иоанна: «Помазание. которое вы получили от Него, в вас пребывает, и вы не имеете нужды, чтобы кто учил вас; но как самое сие помазание учит вас всему, и оно истинно и неложно, то, чему оно научило вас, в том пребывайте» (1 Ин. 2:27).

Только Бог - истинный Педагог, истинный Конструктор... В определенном смысле, духовность прививается к человеческому сердцу от Самого Бога: кто не принял от Бога этого научения, не может вынести истинного света. Если существуют учители-носители божественного света, познавшие Бога, то только потому, что сам Бог открывается их уму, а также уму руководимых ими. В противном случае свет остается ослабленным, недейственным. 2. Подобное осознание духовной жизни христианина требует также надежного, образования, веры осмысленной, питаемой Священным Писанием и святыми Отцами. Необыкновенная издательская активность Оптиной пустыни имеет внутреннюю связь с этим человеческим, и одновременно духовным, требованием.

«Все, что написал вам, не от дел моих, но от отеческих писаний, что нашел по разумению моему нужным для вас, а паче напомнил и себе», - пишет Макарий3. Духовная жизнь должна быть напояема от источников великой традиции, начиная со Священного Писания, Далее он говорит: «Читайте духовные книги, творения греческих святых Отцов, и прочих наших церковных учителей. Невозможно скоро научиться всякому художеству, а кольми паче художеству художеств - духовной жизни и исканию спасения». Здесь слышится эхо того требования к духовной жизни, что было когда-то выражено Василием Великим.

Монашество Оптиной было монашеством «ученым» не в смысле эрудиции, но в значении премудрого познания Слова, в слышании, в размышлении, в созерцании, мы на Западе сказали бы - в пережевывании... Это «учение», берущее начало от усердия в изучении слова Божия, содержащегося в Писании, «учение», симфонически исследуемое и испытуемое всем церковным единством, привело в первом тысячелетии к богословию великих Отцов и Вселенских соборов.

3. Наконец, служение старчества не может быть отделено от всей общинной жизни Оптиной. Великие старцы не были отшельниками, они осуществляли свое служение внутри общины. Несмотря на усилия, прилагаемые монахами, стремившимися идти индивидуальным аскетическим путем (а таковых было немало в период основания), служение духовного отцовства появляется как фундаментальная величина для соединения общины в единое целое, а также и как служение общины для всех христиан и для всех людей.

Монашеская община не живет для себя самой, и тем более не живет сама собою. Именно в Оптиной это было наиболее очевидно, и это можно увидеть на примере диалога с интеллигенцией XIX. века. Община монахов живет милостью Божией, но в то же время она послана в мир, ищет быть некиим знамением любви Божией к людям.

Думаю, что для возрождения монашеских общин, а также для служения 'этих общин современному обществу именно тема. духовного отцовства является одной из животрепещущих тем Церкви как в России, так и на Западе. Именно это подчеркивал Патриарх Алексий II, рассуждая о необходимости в подлинных старцах, духовных мужах и женах, которые поддерживают великое возрождение русских монастырей в это последнее десятилетие, которые осуществляли бы дело катехизации, основанное на традиции и в то же время способное ответить на вызовы, в том числе социальные, современного мира. И мы должны помнить о том внимании и заботе, которые Патриарх Алексий проявил к духовным отцам, которые порой хотели бы какой-то автономии и даже хотели бы идти каким-то собственным путем, не считаясь с единством Церкви и епископами.

Но также и на Западе чувствуется все большая необходимость подлинного духовного отцовства, поскольку пред лицом чрезвычайного академического и культурного развития христианства часто трудно найти пастырей, способных, прежде всего к рассудительности, способных быть отцами в вере, а не только социальными тружениками.

Быть может, именно это и есть почва для возобновления диалога между Церквами Востока и Запада, если они оставят взаимные упреки, просходящие от различия в опыте и объединят, во исполнение Евангелия, усилия, для того чтобы противостоять вызовам современной культуры и всего современного мира.

Приступая к характеристике первого оптинского старца и начиная рассказ о становлении старчества в пустыни, уместно определить сам феномен, о котором пойдет речь.

Старец имеет в аскетике исключительное значение, хотя разные обстоятельства в истории православного монашества могли заслонять или искажать эту фигуру. Церковное предание во все времена напоминало об этом значении старца, и не случайно в России был так распространен и любим рассказ из Пролога от 15 октября о старце и ослушавшемся его ученике, подчеркивающий нерасторжимую духовно-мистическую связь между старцем и его духовным чадом. Суть этой связи в том, что возникает сокровенная духовная общность двоих, как бы качественно новое духовное существо, о чем сказано Апостолом: Христос разрушил стоявшую между двумя преграду, «дабы из двух создать в Себе Самом одного нового человека, устрояя мир, и в одном теле примирить обоих с Богом посредством креста» (Еф.2:15-16).

Чтобы действительно стать духовным чадом старца, надо совершить один из главнейших аскетических актов - «отсечение воли», т.е. абсолютно отказаться от своеволия, от следования собственным «похотениям», которые возникают из плотской природы человека, «набираются снизу чрез чувства и держатся в воображении чувственных вещей», замечает Григорий Палама. Собственной твоей волей должна стать только воля старца - и в малом, и в большом. Затем абсолютным законом послушания у старца становится «откровение помыслов» - постоянная и предельно искренняя исповедь о всех движениях души в бодрствовании и во сне.

Воля старца направлена ко Христу; идущие за старцем идут за Христом, как это постоянно подчеркивает Симеон Новый Богослов. Он же дал прекрасный образ световой цени, которая непрерывным «светолитием» связует Источник света через небесную иерархию и восходящий к ней ряд святых с тем, кто соединяется с самым последним (по времени), ближайшим святым этого ряда. Духовное соединение со старцем делает нас звеном «златой цепи», причастными нетварному свету.

Старец - духоводитель к Отцу; он возвращает своему чаду утраченное богосыновство. При этом богообщение через старца ни в коем случае не противостоит церковно-литургическому богообщению (в чем иногда неразумно упрекали старчество). Равно как и «откровение помыслов» не подменяет исповеди и не профанирует таинство покаяния. Старчество, как определяет его Г. П. Федотов, есть «особый институт преемственности духовных даров и служения миру»* , и потому его можно считать необходимым органом Тела Христова, Церкви. Для иных ее членов в иные времена общение со старцем становится едва ли не единственным способом преодолеть свое богосиротство. Василий Великий видел в монашеской киновии малую Церковь; так и старец с духовными чадами составляет малую Церковь, подобие общины учеников с Учителем во главе.

Старец - духоносен, и в этом источник его спасающего, просвещающего и целительного воздействия. Под этим углом зрения должно смотреть на православное старчество, памятуя, что это явление сверхприродного порядка.

Последняя оговорка не лишняя. Не только обыденное сознание, не только секулярная образованность, но и религиозно ориентированная философская мысль нередко склонны этизировать и психологизировать феномен старчества, тем самым неправомерно редуцируя его собственное содержание, пример чего подал еще В. Розанов**.

На самом деле старец входит в человека несравненно глубже слоя тварных его потребностей и интересов; старец затрагивает в каждом человеке нечто такое, что заставляет его пережить интимно-личное стояние пред Богом, обостренно личную вину перед Ним и сугубо личный путь спасения.

В старчестве реализовался персонализм православной аскетики. Через старца Отец взывает к нашему индивидуальному, только нашей личности присущему сыновству. Все мы раз-ли-чены у Бога; так же раз-ли-чены мы и у старца - и, конечно, не случайно оптинские старцы имели необычайную память, удерживая в ней сотни людей с неповторимо-личными подробностями их судеб, характеров, их немощей и прегрешений. В общении со старцем мы освобождаемся от нашего без-личного и мнимо-личного, спасаем свою личность от рассеяния в тварном мире. Старец всегда говорит исключительно «ко мне внутреннему», благотворит, любит вглубь единственного меня, собирает меня, разбросанного повсюду, и цельного уже меня раскрывает ко Христу.

Настоящее послушничество у старца, с полным «отсечением воли», с «откровением помыслов», есть соприкосновение двух личностей во Христе - рискнем прибегнуть к тринитарной терминологии - неслиянное и нераздельное. Не умаление личности, а во взаимном смирении и любовной открытости возрастание личности до богочеловеческой меры.

Именно такое старчество стало устанавливаться в русских монастырях с конца XVIII века - прежде всего благодаря Паисию Величковскому и его ученикам, которые прошли школу святоотеческой аскетики и «умного делания», усвоив там теоретические уроки «Добротолюбия» и практику духовного подвижничества и окормления.

Из учеников этих можно упомянуть иеромонаха Василия (в миру Владимир Тимофеевич Кишкин, из старого дворянского рода), подвизавшегося в Белобережской пустыни, старца Клеопу из Островской пустыни и другого схимонаха Клеопу из той же Белобережской, где он подвижничал вместе со схимонахом Феодором. Оба последних имеют уже самое непосредственное отношение к первому оптинскому старцу Леониду.

Его мирское имя было Лев Данилович Наголкин. Родился он в 1768 году в городе Карачеве Орловской губернии в мещанской семье, около десяти лет служил приказчиком у купца, торговавшего пенькой, много поездил по России, и это, собственно, все, что мы знаем о его жизни в миру.

Судя по всему, не было серьезных внешних причин для того, чтобы Льву Наголкину, молодому, здоровому, удачливому, оставлять мир и уходить в монастырь. Причины были, конечно, внутренние, но о них сам Лев никогда не говорил, и у нас нет источников, которые бы на эти причины указывали.

Тем не менее известно, что в 1797 году он поступает послушником в Оптину пустынь, но пребывает в ней на этот раз лишь два года, перейдя в Белобережскую обитель Орловской епархии, где настоятельствовал тогда упомянутый выше иеромонах Василий (Кишкин). В 1801 году послушник Лев был пострижен в мантию с именем Леонид, 22 декабря того же года рукоположен в иеродиакона, 24 декабря - в иеромонаха. Его аскетический авторитет среди монахов уже в ту пору был настолько высок и бесспорен, что братия в 1804 году единодушно избирает его настоятелем, о чем сам Леонид поначалу не знал. Он исполнял свое обычное послушание на квасоварне, когда ему сообщили об избрании и, даже не дав снять фартука, повезли оттуда на утверждение к архиерею.

Вскоре в Белые Берега переселился и отец Феодор, ближайшим учеником которого Леонид стал незадолго до того, во время пребывания в Чолнском монастыре. Теперь под руководством возлюбленного учителя Леонид приобщился к высшему иноческому деланию - непрестанной молитве Иисусовой. Впоследствии в духовном общении со старцем Феодором Леонид провел в разных монастырях без малого 20 лет, восходя на новые ступени аскетической лествицы. Восхождение это давалось ему ценой огромных усилий.

В нем особенно явственно выступало волевое начало аскетики, подвиг трудничества - в отличие от двух других великих оптинских старцев. Леонид может быть уподоблен ветхозаветному Иакову, в поте лица работающему у Лавана, чтобы сначала получить Лию, а затем уже Рахиль.

В старце Макарии будет явлен дух, уже высоко поднявшийся над телесной природой, к иным испытаниями и искусам, борющийся с «мысленными бесами». Возможно, не без Промыслительной помощи Макарий был свободнее от брани с «похотениями» плоти; наружным знаком того были его физические изъяны (неправильный череп, косноязычие). Лия, образно говоря, была дарована Макарию, к браку с Рахилью вела стезя новых подвигов.

В Амвросии несомненно торжествует дух, овладевший телесной природой вполне и парящий над нею. Ему, можно сказать, сразу была дарована Рахиль, вскоре родившая Иосифа.

В аскезе Леонида открывается захватывающее зрелище борющего могучую плоть духа, медленно, подчас в крайнем напряжении одолевающего плен природный. Напряжение это сказывалось иногда в своего рода душевных судорогах - в жестах юродства, о которых рассказывают очевидцы и автор жизнеописания старца.

Как и Серафим Саровский, Леонид отличался могучим телосложением, имел зычный голос; грива густых длинных волос придавала ему сходство со львом. Недаром отец Феодор называл его «смиренный лев». Кстати сказать, имя Лев, которое Леонид носил в миру, было вновь дано ему при пострижении в схиму. Чем более необузданной силы ощущал в своей плотской природе Леонид, тем более жесткими средствами смирял он ее - никогда, однако, не нарушая своей индивидуальной меры в подвижничестве. Чем громче заявляло о себе его природное своеволие, тем беспощаднее он отсекал свою собственную волю и предавал себя в волю старца Феодора. Он подчинил себя самой суровой дисциплине - и совершилось чудо аскетического перерождения: не потому, что был скован и внешней силой принужден, а по обновленной природе своей лев становился подлинно смиренным. Умиротворенный и просветленный дух освещал умным светом лик старца, сиял в его светлых глазах; весь облик его был выражением смирения и власти одновременно - замечательный парадокс аскетики. Но именно это сочетание (как напоминает нам Р. Гвардини) передает сущность любви Бога*** .

Впервые дар духовного наставничества обнаружился в Леониде на Валааме. Там он в 1811 году, ища уединения и безмолвия, поселился в скиту вместе с отцом Феодором. Отсюда начала распространяться слава о его даре, сюда потянулись иноки и вслед за ними миряне, жаждущие облегчения совести, разрешения сомнений, утешения и совета. Но Валаам тогда не принял паисиевой прививки.

Произошло первое столкновение возрождавшегося старчества с косной синодальной иерархией - в данном случае с ревнителем «Духовного регламента» (регулировавшего жизнь Русской Церкви в петровскую эпоху) валаамским настоятелем Иннокентием. Он не мог примириться с дерзким, беззаконным, как он считал, нововведением, усмотрев в старчестве покушение на его игуменскую власть. Братия действительно стала мало-помалу отходить от настоятеля, находя в старческом скиту свет богомыслия, высокий пример подвижничества. Приезд обер-прокурора Синода князя А. Н. Голицына, который почти все время пробыл в келье старцев и даже вызвал туда настоятеля, только усугубил конфликт. Мало помогло вмешательство митрополита, который после жалоб настоятеля и выяснения дела велел оставить старцев в покое. Покоя здесь уже быть не могло; Леонид и Феодор перебрались в Александро-Свирский монастырь.

Когда скончался отец Феодор, Леонид стал искать подходящее место для себя и своих учеников. Узнав об этом, преосвященный Филарет (Калужский, впоследствии Киевский) предложил ему поселиться в новоустроенном ските при Оптиной пустыни. Но еще пять лет Свирская обитель не отпускала Леонида, и лишь в конце 1828 года ему удалось переселиться в Площанскую пустынь (где он встретился с отцом Макарием, будущим старцем), а через полгода обосноваться в Оптиной.

С приходом туда Леонида, с упрочением старчества стали освобождаться от накопившейся рутины представления о целях и путях подвижничества. Внешняя аскеза стала утрачивать былое господствующее значение, уступая место более тонкой и сложной аскезе внутренней. Подвиг телесный становился приготовлением к более тяжелому, но и более важному для христианина подвигу духовному.

Для эпохи «обрядового исповедничества» была весьма типична фигура своего рода аскета-«материалиста». Как бы в параллель торжеству вещественности, владычеству плоти в миру, возводилось в идеал сугубое умерщвление плоти в аскезе. В монашестве, держащемся такого направления, возобладало «внешнее делание»: крайне суровый пост, изнурительное бдение, вериги. Это требовало, конечно, сильной, но грубой воли, действующей зачастую обособленно, отдельно от «духовного разумения». Такая воля, достигнув психофизической власти над телом, тем часто и удовлетворялась, на том и застывала - неприметно ввергая подвижника в грех самодовольства и превознесения над ближним. Аскету такого типа был мало внятен зов внутренней близости к Христу; нередко его духовная личность оставалась в запустении. В этой среде находила себе оправдание и даже поощрение умственная скудость и душевная сухость, столь часто препятствовавшие религиозному просвещению и деятельной любви к ближнему.

Был аскет такого типа и в Оптиной - схимонах Вассиан, прославившийся тем, что проводил всю четыредесятницу в суровом посте, питаясь только в два праздничных дня. Уверовав в свою исключительную праведность, он вознегодовал против старчества, внутреннего подвижничества и вместе с другими недовольными стал писать доносы епископу на отца Леонида и отца Моисея.

Об интимно-духовной жизни отца Леонида известно очень немногое. Очевидно, богословско-философские аспекты Священного Писания и Предания его мало интересовали. Религиозно-нравственные устремления его нашли исчерпывающее выражение в аскетической практике, где он следовал тонко и глубоко понятым им святоотеческим наставлениям и урокам отца Феодора. И в «умном делании» он, вероятно, достигал высших ступеней богообщения. Об этом позволяют догадываться некоторые беседы его с учениками, когда старец говорил о необходимости молиться «всем сердцем и всем помышлением своим, всем умом своим», указывал на скрытые в человеке источники молитвенного вдохновения, которые отверзаются «или постоянным углублением в себя, по учению Отцов, или мгновенно Божиим сверлом»**** .

Поначалу и в Оптиной не обошлось без недоразумений: слишком непривычным оказался для некоторых ее старожилов новый, «еретический», как представлялось им, порядок старческого окормления. Пугал духовный авторитет старца, смущало обилие текущего к нему народа.

Это было не что иное, как свойственное всякому движению историческое беспамятство, возникающее на больших хронологических дистанциях. Начала и основания постепенно погружаются вглубь, закрываются наслоениями, выпадают из ближнего ряда понятий. Остается костенеющий свод установлений, которые могут регулировать деятельность, но не могут ее вдохновлять. Так случалось и с аскетикой.

А хулителям Леонида следовало бы вспомнить, что основатель монашества Антоний Великий, проведя 35 лет в безмолвии и уединенном подвижничестве, стал затем (по выражению Афанасия Великого) «благим врачом» для всего Египта. Так же поступали и многие столпники. А преподобный Исидор Пелусиот, заботясь о спасении христианских душ, писал учительные письма - их было не менее десяти тысяч - к лицам разных сословий и состояний.

На Леонида жаловались, просили запретить паломничество к нему. Во избежание неприятностей архиерей повелел перевести Леонида из уединенной кельи на пасеке в монастырь и не допускать к нему мирян. Старец смиренно подчинился приказу, взял в руки келейную свою икону Богоматери, Владимирскую, и с пением «Достойно есть...» пошел в свою новую монастырскую келью. Но ни запретить старчество, ни отлучить старца от иноков и мирских было уже невозможно. В 1837 году в Оптину приезжал митрополит Киевский Филарет, и благодаря его вмешательству гонения на Леонида прекратились и была восстановлена его схима.

К старцу приходили самые разные люди. И с каждым из них (а многие посещали его неоднократно), в каждый момент Леонид безошибочно избирал необходимые тему и тон разговора. Он быстро и верно схватывал состояние пришедшего и ситуацию общения. Но, главное, он узнавал скрытые немощи и грехи, которые человек подчас прятал и от самого себя и которые лишь много позже становились известны окружающим, а от них уже и свидетелям старческой беседы. Спустя годы последние могли оценить настоящий смысл намеков, в свое время понятных и чувствительных лишь собеседнику старца. Иной раз то были даже не намеки, а как будто моментальные касания целительного ланцета воспаленного места в душе, вскрытие тайного абсцесса, облегчающее совесть и ум грешника. Именно так это происходило в общении с Леонидом скитского иеромонаха отца Илария (в миру Иван Иванович Гурьянов), которого долго мучили забытые им самим прегрешения. Леонид умел пробуждать покаянную память, которая только и открывает простор для метанойической активности человека, ибо дает реальную возможность ощутить себя другим перед Богом, достойным прощения и милости Его. И это несравненно полнее и глубже освобождает сознание от болезненного давления вытесненных в подсознательную сферу отрицательных рефлексий, чем то могли достичь в следующем столетии психоаналитические процедуры.

Вместе с тем отец Леонид нередко оставлял серьезный тон и уснащал свою речь шутками - то в простонародной манере (на что был большой мастер), то совершенно неожиданно для многих, впервые с ним познакомившихся, прибегал к тонкой иронии и приводил, как всегда кстати, анекдоты из римской истории (которую хорошо знал из старинных переводов Тацита и других авторов).

В силу праведности своей отец Леонид мог дерзновенно предстоять пред Господом за человеческие грехи в надежде на милосердие Его. Так, не восставая против установлений Церкви, а на себя лично принимая несанкционированный Церковью, но христианский по смыслу своему акт, он оставил нам совет о молитве за самоубийц, повод к чему дало несчастье, постигшее его ученика Павла Тамбовцева, чей отец покончил с собой. Есть основания полагать, что эта молитва вошла в обиход в России; позже на нее указывал и старец Амвросий***** . Словно вслед этим наставлениям Леонида писаны Достоевским те страницы «Братьев Карамазовых», где старец Зосима развивает тему самоубийства и возможности молитвенного заступничества за самоубийц.

Слава о подвижничестве отца Леонида распространилась не только в России, но и на православном Востоке. На Афоне о старце узнал инок Парфений (в миру Петр Агеев), впоследствии знаменитый духовный писатель, игумен Гуслицкого монастыря.

Возжелав увидеться с Леонидом и получить наставления, он в сентябре 1841 года добрался до Оптиной, беседовал со старцем и оставил нам выразительное описание этой встречи****** .

Ближайших учеников у отца Леонида было немного, и среди них особое место рано занял инок Макарий.

Его послушничество у Леонида началось в Площанской обители, а продолжилось затем в Оптиной. Отец Леонид очень скоро оценил большую искушенность Макария в богомыслии и во «внутреннем делании» и смотрел на него не как на ученика, а скорее как на друга и сподвижника. Их отношения были отношениями духовного братства; для всех иноков, для близких к ним мирян они составляли как будто единый ум и единую волю в двух лицах, «так что когда не стало отца Леонида, осталась живою другая половина его - отец Макарий»******* , - характеризует их историк русского подвижничества. В Оптиной Макарий помогал отцу Леониду вести переписку, и, в сущности, они были действительно соавторами многих учительных писем; недаром же, подписывая их, Леонид всегда ставил рядом со своим именем имя Макария. Последний, еще при жизни старца став духовником обители и скитоначальником, ничего не предпринимал без совета отца Леонида.

Незадолго перед кончиной (он преставился 11 октября; 1841 года) Леонид прямо указал на Макария как на своего преемника. Макарий стал вторым оптинским старцем.

Примечания.

* Федотов Г. П. Святые Древней Руси. Париж, 1985. С. 235-236.

** См.: Розанов В. Около церковных стен. Т. 2. СПб., 1906. С. 106-107, 126; Розанов В. Темный лик. СПб., 1911. С. 35-36.

*** Гуардини Р. Познание веры. Брюссель, 1955. С. 44.

**** Поселянин Е. Русские подвижники XIX века. СПб., 1901. С. 221.

***** Собрание писем старца Амвросия к монашествующим. Вып.2. Сергиев Посад, Ч1909. С.106.

****** Сказания о странствии и путешествии по России, Молдавии, Турции и Святой Земле постриженника Святыя Горы Афонския инока Парфения. М., 1856. Ч. 1. С. 275-280.

******* Поселянин Е. Указ. Соч. С. 224.

По материалам сайта Оптинского подворья