«Церковные награды для меня самые дорогие» (комментарий в цифрах и фактах)

	В.Г.Распутин

Валентин Распутин: «Пошел в издательство, заключил договор - о стройке коммунизма, а написал «Живи и помни» (писатель о себе)

… Самое важное, что я имел все-таки смелость и ум родиться в глухой Сибири... В деревне, где все еще присутствовало — язык, и старые обычаи, и традиции, и люди, как говорится, прежней еще формации. То есть, они были совершенно не испорченные...

Отец работал начальником почты и случилась у него недостача... Ехал на пароходе, выпил, и у него срезали сумку с деньгами. Деньги небольшие, но за эти небольшие деньги давали большие сроки. Пришли описывать имущество... Но какое у нас было имущество? У матери — только зингеровская машинка швейная. Но деревня помогла: разнесла наше нехитрое имущество по своим избам. Описывать уже было нечего... Бедность. А потом деревня принесла больше, чем у нас было. Вот какие были отношения. Выживали вместе. Иначе было нельзя.

После смерти Сталина отец вернулся, работал в леспромхозе. Но здоровье было уже не то. На Колыме он работал в шахтах, это не так-то просто... Мы жили вместе с бабушкой. Бедно жили... Вся деревня жила бедно. Но выручали тайга и река... Я пропадал целыми днями на реке...

(Про рассказ "Уроки французского") За прототипом далеко не надо было ходить. Этим мальчишкой был я. Там вымысел большой, конечно, был. Учительница не играла со мной на деньги. Но помогала. Посылку с макаронами отправляла... Она этого не помнит, но я-то помню...

Для деревенского парня французский язык, все эти прононсы, произношение... не всегда у меня это получалось... Но постепенно я набирал и говорил неплохо. Позже, когда был во Франции, моего языка было достаточно, чтобы объясняться... Но я очень любил... Какие-то стихи заучивал... Я, деревенский парень, изучаю французский язык... Это поднимало меня на неимоверную высоту. В XIX веке только дворяне могли говорить по-французски, а тут я изучаю... Особенность какая-то... Может, это и подвигло меня к тому, что я стал писать понемногу.

Я всегда себя чувствовал свободным. Свобода — это понятие все-таки личностное, внутренняя свобода должна быть. Я не заставлял себя о чем-то писать. Однажды, в 1970-е годы, денег не было совсем, я пошел в издательство, заключил договор на очерк о стройке коммунизма. Усть-Илим или Абакан — Тайшет. А кончилось тем, что я написал "Живи и помни". Спрашивают: а где очерк? Я говорю, принес повесть: берите или не берите. Я и не думал писать об этом. Мне просто надо было выйти из положения тогда, взять немного деньжонок. Но я их отработал. Я принес им рукопись, которая была ничуть не хуже, чем о стройках коммунизма, так мне казалось.

Деревенщиков было немало, и я примкнул к ним... Примкнул и почувствовал себя удобно. Это был мой язык. Это была моя тема. И приобретенные в журналистике навыки сразу отошли на задний план, потому что это было не мое. Когда сегодня приходится смотреть, чем я занимался прежде, не то чтобы становится стыдно, а какая-то неловкость возникает. Фальшивая подъемность. А в деревенской литературе фальшивить уже было нельзя. Да и не требовалось этого. Читатель этого и не требовал и не ждал...

Среди русских названий, самых распространенных, коренных, название "Матера" существует везде, по всем просторам России. Есть оно и у нас, в Сибири. Я его со смыслом взял. Должно же название что-то обозначать. Фамилия должна что-то обозначать, не просто случайная фамилия. А тем более название старой деревни, старой земли.

Родина уезжала уже, родина затоплялась, — это "Прощание с Матерой". Вот эта работа была для меня главной. Ни рассказы, никакие другие повести. Вот для этого, может быть, я и нужен был. Для этого я как-то и сберег себя.

Для меня очень важно эмоциональное воздействие на читателя. Потому что литература обладает вот таким электрическим воздействием... Пожар в человеческих душах. Вот моя деревня — когда ее перенесли, она превратилась в леспромхоз. Делать там было больше нечего, только лес рубить. Вы знаете, занятие ведь тоже влияет и на настроение человека, и на качества его. Хорошо зарабатывали, но пьянка была, жуткая совершенно пьянка, какой сейчас даже нет. Это 70—80-е годы. Вырубать лес — это дело все-таки не благодатное, не Божеское. А все Приангарье только и зарабатывало на этом. Менялась нравственная атмосфера. Это меня поразило и заставило написать "Пожар".

"Сибирь" надо было написать. Это не публицистика, это очерки. Публицистика — это другое. Публицистика — это когда надо, чтобы кипело все. В очерке надо вести спокойный разговор. Конечно, Сибирь огромная. В книге семь очерков, их недостаточно. Есть Тобольск, есть Байкал, есть Иркутск, Кяхта, Горный Алтай, но этого мало. Я написал еще один очерк о Лене. Писался он в начале 90-х годов, когда так неспокойно все было и такая боль стояла... Бывало так, что я сплю и во сне чувствую, что болит... Сердце болит, душа болит.

Источник: Известия.Ru