«Наш век — век малодушия…» (Часть I) (комментарий в аспекте культуры)

	Вид Свято-Троицкой Сергиевой Лавры с юго-восточной стороны. Литография Биешебуа, сер. XIX в.

Иван Дронов

Знакомство с Россией

(Глава из книги И. Дронова, «Путь консерватора. Очерк творчества», о В. Мещерском)

Пользуясь расположением и полным доверием наследника, Мещерский прочно забрал в свои руки подготовку его к предстоящему царствованию. Цесаревич Александр уже с 1866 г. присутствовал на заседаниях Государственного совета, принимал участие в работе некоторых комитетов: Польского, Кавказского и др. Однако Мещерский считал такую деятельность малопродуктивной. Знакомиться с Россией, по его мнению, следовало не по чиновничьим бумагам и столичной бюрократической возне, а по впечатлениям от живой действительности, увиденной собственными глазами. Поэтому он призывал наследника, во-первых, как можно больше путешествовать по российским городам и весям, а во-вторых, непосредственно общаться с разномастными людьми из провинции. Наследник, также имевший предубеждение против «бюрократического» Петербурга, охотно соглашался с этими мыслями, однако был слишком тяжёл на подъём и выезжал из столицы нечасто.

Мещерский и здесь оказался незаменим. В 1867-1869 гг. по заданию МВД князь совершил несколько путешествий по европейской части России с целью обследования состояния административного аппарата на местах. Он побывал в ряде губерний великорусского центра, Юго-Западного и Северо-Западного края. Опыт и наблюдения, полученные в этих командировках, создали у Мещерского тот запас сведений, из которого он черпал материал для своих идейных конструкций в течение нескольких последующих десятилетий. И 20 лет спустя, доказывая Александру III необходимость учреждения должности земских начальников, Мещерский ссылался на свой тогдашний опыт: «В чём не сведущ, в то не суюсь; но в вопросах провинциального быта, без малейшего самомнения, скажу, что знаю дело это хорошо, и никто меня не собьёт с толку: не даром 8 лет в молодости изъездил 18 губерний» [1]. Благодаря длительному соприкосновению с бытом провинции князь считал себя стоящим в своей общественно-политической деятельности на твёрдой почве русской действительности в противоположность тем «беспочвенным» и «безнародным» либералам-интеллигентам, чьи взгляды навеяны шелестом книжных страниц. Обвинение в «незнании России» было наиболее частым в его полемике с политическими противниками.

Свои мысли и впечатления от увиденного в поездках по стране Мещерский подробно описывал в корреспонденциях к цесаревичу Александру. Эти отчёты служили для того одним из основных источников информации о положении на бескрайних просторах России [2]. Для нас же они являются важнейшим материалом для анализа настроений и взглядов Мещерского, менявшихся по мере ознакомления с положением дел в российской глубинке. В письмах Мещерского нашли своё отражение самые разные процессы пореформенной эпохи: и становление новых судебных и земских учреждений, и деятельность крестьянского самоуправления, и политика «обрусения» на окраинах», и судьба дворянского сословия. Однако какой бы предмет ни рассматривал князь, его наблюдения сводились к признанию несостоятельности гражданского общества в России.

Как впоследствии утверждал сам Мещерский, в середине 1860-х гг. либеральный образ мыслей ничуть не претил ему, и реформаторский курс Александра II находил в нём самого ревностного сторонника. «В то время, испытывая поневоле действие сильно напиравших на жизнь либеральных стремлений, я иногда чувствовал себя колеблющимся и, во всяком случае, твёрдым хозяином своих политических убеждений, как после, далеко ещё себя не чувствовал», — признавался он [3]. Отголоски этих либеральных увлечений князя проявлялись в искреннем негодовании против «крепостников», саботирующих процесс обновления, и в горячем уповании на преображение России посредством освободительных реформ, которые нередко звучали в его письмах. Однако открывшаяся перед его взором картина повседневной жизни проходящей сквозь горнило преобразований страны произвела существенную метаморфозу в круге его понятий. «Вначале, как и все, я верил в будущность земских учреждений, — вспоминал князь в 1897 г., — но рядом лет приведён к необходимости изменить своё убеждение и заменить его новым: убеждением в непригодности и бесполезности земских учреждений; как все, я верил в будущность суда присяжных, но рядом лет приведён к признанию, что это уродливое и нелепое учреждение, столь же похожее на правосудие, как обезьяна похожа на человека. Как все, я верил в патриотизм печати, но прошли года, и я радикально изменил своё убеждение, поняв, что она рынок для одних и орудие политического растления для других. Но так менять убеждения вряд ли предосудительно: наоборот, порядочный человек должен менять свои убеждения, когда жизнь ему доказывает их ошибочность…»[4]

Этот переворот во взглядах, действительно, растянулся у Мещерского на долгие годы, но не подлежит сомнению решающее воздействие на него впечатлений от путешествий по России во второй половине 1860-х гг.

В тот период особый интерес вызывала у молодого князя и его августейшего корреспондента имперская политика на национальных окраинах. Эпоха реформ вскрыла немало нарывов, вызревавших десятилетиями под официальным глянцем николаевского царствования. Национальные противоречия вырвались наружу польским восстанием 1863-1864 гг., сепаратистским брожением в Остзейских губерниях и даже на Украине [5]. Непосредственная угроза территориальной целостности и державному величию страны естественно выдвигала национальный вопрос на передний план. Разрешение этого вопроса на землях бывшей Речи Посполитой требовало от правительства «признать Западный край неотъемлемо своим, русским, достоянием Земли Русской» и «стать твёрдою ногою на почву, облитую столько раз русскою кровью и русским трудовым потом», чтобы осуществить «обрусение», понимаемое Мещерским как безусловная ассимиляция. Поэтому речь здесь должна идти «не о борьбе русского элемента с польским, но об уничтожении последнего до корня».

Из пяти основных средств обрусения, называемых Мещерским, — «1) администрация русская, 2) крестьянское дело и мировые учреждения, 3) духовенство, 4) народное образование и 5) усиление русского землевладения», — четыре последних предполагали активное участие гражданского общества. Однако последнее в деле поистине государственной важности показало свою полную негодность. В письмах 1869 г. о Юго-Западном крае князь не раз с сожалением констатировал бессилие «общества», «отсутствие русской силы, нравственной, умственной, промышленной и торговой». «Самая грустная сторона киевской жизни, — писал он, — это разъединение всех составных частей его общественного житья-бытья. Так и кажется, что не будь здесь администрации и её деятельности, всё бы заснуло и замерло; а между тем Киев снабжён всеми условиями, благоприятствующими самостоятельному развитию общественной жизни, имея и Духовную Академию, и Университет, и огромный по многолюдству состав управления, и торговую деятельность, и сосредоточение Военного управления округа. Все эти отдельные части составляют отдельные друг от друга миры, не связанные между собою никакими мыслями; нет единства, нет дружной работы, нет, следовательно, опоры для русского начала, над усилением и прочным водворением коего трудится одна администрация с её ограниченными средствами, космополитическими тенденциями и поверхностными чисто чиновничьими приёмами…»[6]

В удручающей пассивности и безучастности общества князь усматривал и главную причину «еврейского засилья», приметы которого в Юго-Западном крае на каждом шагу бросались ему в глаза. «Сколько кажется, — писал он, — сила евреев, или, по крайней мере, одна из их сил, заключается в нашем бессилии, в нашем разъединении, в отсутствии всякой солидарности между разными сословиями или слоями общества. Есть здравые и светлые мысли, но нет инициативы и единства их осуществлять. Таковы, например, мысли о необходимости учредить ремесленные школы для облегчения крестьянам возможности не нуждаться в ремесленниках-евреях; такова мысль о необходимости усилить мелкое землевладение в крае русскими людьми, чтобы ослабить еврейскую силу арендаторов и эксплуататоров имений, такова мысль о поднятии вообще умственного уровня народа, чтобы избавить его от гнёта еврейского мошенничества; но все эти мысли, — кому их осуществлять? Неужели всё правительству да правительству? Вот при этой-то неподвижности самого общества, всё возлагающего на правительство, трудно ожидать чего-либо существенно действительного против возрастания еврейской силы…» [7]

Несостоятельность общества усугубляет сложность задач, стоящих перед властью. Она обязана принять на себя бремя общественной инициативы, неизбежно выходя при этом за рамки своей компетенции. Но это не должно смущать истинных государственных мужей, которых Мещерский призывал брать пример с М.Н.Муравьёва. Ибо на западных окраинах «положение осадное для всякого русского элемента: поляки так и стерегут той минуты, когда правительство признает край умиротворённым, заснёт и провозгласит принцип общего действия законов; ни один из поляков не положил оружия, ни одно фанатическое пламя не угасло, ни одна польская сила не ослабела: всё ждёт и всё бодрствует. Отсюда вывод один: русская администрация в этом крае должна жертвовать законностью для русских интересов, должна зорко и ежеминутно следить за каждым движением поляка и неумолимо, удар за ударом, преследовать одну задачу: уничтожение этого элемента не силою штыка, но силою русского ума, русской воли, русской мысли, облечённые в диктаторство...»[8]

Между тем правительство Александра II, в котором во второй половине 1860-х гг. задавали тон П.А.Валуев и шеф жандармов П.А.Шувалов, а также правительственные агенты на местах (прежде всего генерал-губернаторы Северо-Западного края А.Л.Потапов и Юго-Западного — А.М.Дондуков-Корсаков) оказались отнюдь не на высоте своей задачи. О последнем, например, Мещерский писал, что «в нём нет ни горячего русского чувства, ни чувства, без которого человек не есть гражданин своего государства — народной гордости»[9]. Валуев, по оценке князя, «был не русский, а космополитический государственный человек»[10]. Вообще Мещерскому всюду, и в особенности на окраинах, бросался в глаза «недостаток не в уме, а в русском национальном чувстве в среде административной»[11].

Деятельность подобных администраторов проникнута равнодушием к «русскому делу», их ум занимают лишь карьерные интересы, в жертву которым они всегда готовы принести интересы национально-государственные. «Не могу выразить, Ваше Высочество, — жаловался Мещерский цесаревичу в письме от 3 августа 1869 г., — сколько грустных дум наводит это слово «русский» в применении к государственной жизни. Оно насмешка, сарказм, шутка в мыслях наших государственных людей; а пока это будет, мы далеко не можем идти по пути распространения свободы в нашем государстве. Чем больше наблюдаешь, чем больше вникаешь, тем больше убеждаешься, увы, что ни к чему правительство так не относиться враждебно и недоверчиво, как ко всему, что носит вывеску и предъявляет права русского. Немецкий вопрос, польский вопрос, вопрос печати, вопрос земства, вопрос мировых посредников, вопрос Славянства в Константинополе — везде правительство враждебно смотрит на ту сторону, где являются интересы русские, и готово им изменять, только бы не казаться твёрдо и открыто отстаивающим русские интересы...»[12]

Но и в провинции Мещерский встречал «везде то же преследование всякого даже в зародыше русского начала, как только это начало не есть мёртвое чиновное или, что ещё хуже, предательское и изменническое»[13]. Поэтому «всё как будто замирает в механизме администрации», и князю даже приходило в голову подозрение в существовании заговора с целью «довести равнодушием Россию до революции и тогда уже приняться вновь за железную опеку»[14].

Спасти государственный организм от атрофии, оживить бюрократическую рутину в силах только прилив истиннорусских, почвенных сил, заглушаемых и попираемых петербургскими «космополитами», заполонившими правительственные учреждения. Земское самоуправление казалось Мещерскому в 1860-е гг. именно тем средством, которое откроет, наконец, простор для созидательной деятельности патриотов, даст кадры толковых и честных работников, искренно радеющих о благе своего Отечества, а не своего кармана. «Земство, — писал он наследнику 16 октября 1868 г. из Харькова, — по-моему, выше всех реформ царствования, после крестьянской; она не может сравниться ни с одною, с Петровского до нашего времени по своему значению в настоящем и для будущего, ибо она имела счастье быть с самого начала реформою чисто русскою, не смешанной ни с какими западными политическими примесями, а по тому самому сроднившеюся с Россиею во всех её слоях и сферах; крестьянин так же, как и высший по образованию гражданин, одинаково доступны земству, так же как и земство доступно столь же крестьянину, сколько боярину и священнику...»[15]

Лишь выдвижение на авансцену политической жизни России земских тружеников, выходцев из коренной России, могло, по мнению Мещерского, поколебать всевластие столичной безнациональной бюрократии. «Петербург, когда в нём жизнь человека пустила глубокие корни, — писал князь наследнику, — мешает любить и понимать Россию. Он искусственный, а не природный центр государства; оттого все проявления его так часто ложны и так часто вредны для России. Обольщение Петербурга заключается в той лёгкости, с которою каждый русский жизненный вопрос может, по-видимому, быть разрешён; Качалова [16] многие у нас в министерстве и в мин[истерстве] фин[ансов] серьёзно считают полусумасшедшим; не удивляйтесь этому: в этом факте выражается всё гибельное различие между Петербургом и Россиею и весь смысл тех затруднений, о которых я говорю. Качалов, один из многих непетербургских русских, его процесс мыслей совершенно иначе образуется, чем логика Шумахера, Рейтерна, Шувал[ова] и т. под. государственных людей. Логика относительно русского какого-либо вопроса у Качалова сложилась в течение 10 и более лет добросовестного труда ознакомления с народными нуждами, логика же Шувалова, Рейтерна, Тимашева и К созидает готовые представления о России не десятки лет, а в 10 минут, в ту минуту, когда им предлагают место и они отвечают: “Да”...»[17]

По мере углублённого изучения положения на местах и накопления информации о земских делах у Мещерского нарастало разочарование в «самоуправлении». Он с огорчением замечает в деятельности земства ненавистные черты той самой бюрократии (волокита, показуха, коррупция и т.п.), могильщиком которой в сфере общественной инициативы они должны были стать. Например, из Курской губернии князь сообщал цесаревичу (20 августа 1868 г.): «Каково здесь земство Вы будете иметь понятие по следующим фактам из жизни земства Обоянского уезда, в коем я нахожусь: земское собрание ассигновало 6 т[ысяч] р[ублей] на народные училища; открыто 7 школ, в них учащихся 9 мальчиков и никого более. Земство ассигновало 10 т[ысяч] р[ублей] на народное здравие; в уезде один земский врач, ни разу не бывший ни в одной деревне и ни у одного больного и получающий 1000 р. жалованья. Сломался в деревне мост. Член Земства доносит, что нужно на исправление моста 480 рублей; пока о том производится переписка, крестьяне сами починяют мост и ремонт этого моста им стоил 40 рублей. Земская управа, узнав об этом, приходит в ярость, ибо ей помешали взять себе 440 рубл. в карман, и жалуется на самоволие станового пристава, распорядившегося с крестьянами починить мост. Вот образцы земской жизни в Курской губернии; почти во всех уездах они одинаковы...»[18]

Однако вину за названные и прочие беспорядки князь в то время возлагал не на сами принципы земской реформы, а на дурное исполнения замысла законодателя, и ещё конкретнее — на местную дворянскую элиту, не способную отрешиться от крепостнических привычек и замашек, от барского пренебрежения общественными обязанностями, от косности и инерции. Свою долю ответственности за провалы в попытках наладить общественное самоуправление должны нести, по мнению Мещерского, и представители коронной администрации — «дураки-губернаторы». «За исключением Дена, один за другим перебывали здесь (в Курске. — И.Д.) губернаторы или взяточники, или крайне неспособные», — писал он[19].

Своими сомнениями по поводу перспектив земских учреждений Мещерский делился с цесаревичем. «Вы однажды требовали от меня сведений о земстве, — писал ему князь, — ныне в Москве собрано губернское земское собрание. Должно быть налицо 90 с чем-то членов; знаете ли, сколько явилось? Два раза явилось столько, что Гагарин (председатель Московского земского собрания. — И.Д.) должен был закрыть собрание, т.е. менее 33-х членов!!! Из остальных 60 более 10 даже не прислали сказать “имей мя отреченна” (как в притче Евангелия о приглашённых на брачный пир), а просто не явились! Вот крупная грустная черта из жизни русского земства: если в столице России два года после дарованных ему прав 2/3 лиц отрекаются добровольно от своих прав, одни под влиянием равнодушия, другие потому, что приехать на земское собрание в Москву из какого-нибудь захолустья в 100 и более вёрст расстояния от Москвы слишком дорого стоит, то по этому можно судить, как прививается эта реформа к жизни, и вовремя ли она применена к России?.. Я готов, после всего, что видел и слышал, или по крайней мере почти готов проникнуться одним убеждением: земство как собрание — учреждение несостоятельное, но как способ, развязывающий руки одному или двум деятелям в разных уездах, — благодетельной учреждение. Пока земство в своих собраниях шумит и целые часы посвящает пустым прениям, в уездных управах, прикрытые уединением и скромною безызвестностью, одно лицо дельное и добросовестное работает практически и в пределах возможного трудится для благосостояния народного...»[20]

Классическое воплощение такого «дельного и добросовестного» работника Мещерский встретил в лице харьковского губернатора П.П.Дурново. Князь не скрывал, что жёсткие авторитарные методы управления Дурново означали для подчиненных ежовые рукавицы, однако именно такие методы оказывались эффективнее, чем что бы то ни было иное в российских условиях: «Дурново — олицетворение губернатора-деспота, но умного деспота, что всегда и во всякой местности пригодно... Признаюсь, что не желал бы быть в зависимости от такого губернатора; сознавая всё своё значение и всю свою силу, он, чтобы управлять, должен быть пашою, а сидеть под пашою, даже когда этот паша — Бисмарк, не совсем-то уютно и привольно. Но губернаторов таких давай Бог побольше! Пока ещё там, где забирается власть в одни руки, там гарантия благосостояния...»[21]

Нельзя не почувствовать в этом «пока ещё» нотки сожаления и одновременно робкого упования на то, что в будущем с развитием гражданственности в России положение изменится. Ныне же духовное ничтожество и неспособность к самодеятельности общества вынуждают власть, чтобы быть адекватной, обращаться с ним в духе восточных сатрапий. «Если сказать себе, что Петербург — Россия и что Россия в Петербурге, то, пожалуй, с грехом пополам, станешь верить гигантским шагам России на пути прогресса, — размышлял князь. — Если же посмотришь на Россию в Курске, то, увы, придётся во многом разочароваться. Здешний губернатор Ден — что-то вроде паши в своём пашалыке; а между тем не знаешь: одобрять ли такой образ действий как согласный с уровнем здешнего общества, или удивляться ему и приходить в негодование от деспотизма Его Превосходительства как несогласного с потребностями времени; не знаешь же потому, что курское общество нечто вроде населения какого-нибудь пашалыка или какой-нибудь провинции в Китае…» [22]

Таким образом, резюме впечатлений Мещерского от российской действительности было в пользу единоличной власти. При этом князя нельзя обвинить в предвзятости, ведь он, выезжая из Петербурга, напротив, с симпатией и надеждой отзывался о земстве. Однако зрелище доморощенного self government было столь разочаровывающим, а местами и жалким, что «внук Карамзина» воочию убедился в том, что роль авторитарного управления не только в верхах, но и внизу, ещё далеко не исчерпана. «Не знаю, — писал Мещерский, — будет ли то время на Руси, когда общество будет представлять собою действующую единодушно единицу, но пока всякое явление хорошее следует приписывать инициативе и уменью одного лица; везде en petit et en grand [23] всё Пётр 1-ый, созидающий из народной грубой силы что-то стройное, — но увы! — созидающий на время, пока он жив, а за ним, или, вернее, после него — одно лишь воспоминание о былом в связи с тем, что не могло истребить время...»[24]

В этом отзыве Мещерского нет ни злорадства в отношении новых учреждений, ни восхищения бюрократическим администрированием, но лишь констатирование печального факта («увы!»). По его тогдашним убеждениям, которые князь исповедывал публично, «многого правительство не может исполнить без участия общества», ибо «правительство создаёт учреждения, общество наполняет их жизнью» [25]. Следовательно, паралич общества опасен для судеб нации, а это не могло не тревожить любого гражданина и патриота.

Совершенно такие же впечатления вынес князь из многолетних исследований крестьянского самоуправления в пореформенной деревне. «Таким образом, — подводил он итог этим исследованиям, — привились к миру государственных крестьян единоличное учреждение волостного головы и волостного писаря. Всё, что этого единоличного характера не имело, всё коллегиальное и затем все благотворительные учреждения, всё то, как несогласное с их уровнем, стояло между ними как бы насильственно»[26]. Однако даже эти «единоличные учреждения» в крестьянской среде подверглись быстрой деградации.
В волостных судах царит «не совесть, а водка»[27]. Выборы сельских старост и волостных старшин производят своего рода отрицательный отбор. «Эти должностные лица, — писал Мещерский, — неся ответственность за исправный внос платежей по своему селу, в то же время представляют из себя самый жалкий класс париев, бедных, глупых, безнравственных, словом, никуда не годных, которых по тому самому крестьяне и избирают в эти должности. Почти везде они жалованья не получают, а идут в эту должность или по принуждению, или взамен того, чтобы не идти в Сибирь на поселение по приговору общества за порочное поведение, или потому, что общество, его избирающее, принимает на себя платить за этого старосту все подати. Оттого, когда мировой посредник сменяет старосту в виде наказания, последний бросается ему в ноги и благодарит за такую милость, а когда, напротив, посредник назначает кого-либо в старосты, этот опять же бросается в ноги и умоляет пощадить его и уволить от этой ужасной казни». Причину подобных неурядиц князь усматривал в том, что «крестьяне больно не любят хорошего старшину в этом смысле и как только они видят, что избранный ими старшина начинает деятельно приниматься за взыскание недоимок, они очень скоро спихивают этого старшину под каким-либо законным предлогом и заменяют его слабеньким и безгласным».

Все эти факты позволили Мещерскому иронизировать над «торопливостью и необдуманностью петербургских наших реформаторов и устроителей судеб России»: «Составители крестьянских учреждений, созидая эти живые должности и весь этот мир self government, имели, вероятно, перед глазами не грубые массы народа, требующие над собою и опеки, и строгого присмотра, но каких-то идиллических граждан-пастушков со всеми добродетелями жителей Аркадии и всеми совершенствами цивилизации гражданина Америки или Англии» [28].

Условия России требуют бдительного надзора и контроля над течением общественных дел, в том числе и крестьянских, со стороны власти. В письме к наследнику из Сумского уезда Харьковской губернии (19 сентября 1868 г.), где Мещерский присутствовал на вечере у предводителя дворянства «с чинами земства, мировыми посредниками и некоторыми господами из дворян», князь суммировал свои наблюдения: «Вообще, приходишь к грустному, но тем не менее правдивому убеждению, что опека над крестьянами безусловно необходима. Я убеждение это усвоил себе ещё после первой моей поездки, ибо положение госуд[арственных] крестьян, благодаря этой опеке, слишком красноречиво повсеместно указывало на благодетельные её результаты. В Петербурге моё убеждение встретило почти единодушное негодование и противоречие; такая мысль, дескать, не сообразна с условиями времени, свободы, крестьянину нужна самостоятельность для развития, и т. под. В теории всё это верно, но каково моё удивление, когда третьего дня на этом вечере в один голос даже люди более передовые признали это моё убеждение единственно верным; они пошли даже далее: не только нужна опека для блага крестьян, но, по их мнению, необходимо безусловно всех крестьян поставить в такие отношения к мировым посредникам, в каких были государственные крестьяне к своим окружным начальникам, а мировых посредников следует обратить в окружных начальников со всеми атрибутами их полновластия… В Изюмском уезде я это же мнение слушал от весьма умного, но передового товарища прокурора… Этот отчасти красный товарищ прокурора говорил, что по его добросовестному, хотя и грустному убеждению, мировой посредник должен быть преобразован в чиновника от правительства с прямым подчинением губернатору; странно, что почти то же говорил Дурново в нашей беседе о крестьянах!..» [29]

В этих рассуждениях Мещерского чётко вырисовывается прообраз должности земского участкового начальника, агитации за введение которой князь отдал немало сил в царствование Александра III. Правда, в конце 1880-х гг. земский начальник представлялся князю не только агентом коронной администрации, но преимущественно уполномоченным по крестьянскому управлению от уездного дворянства.

Дворянству в письмах и публицистике Мещерского 1860-х гг. также уделяется довольно много внимания. Князь в то время отнюдь не был безусловным апологетом дворянства. Взгляды его на «благородное сословие» весьма критичны. Прежде всего, по мнению князя, дворянство, увлекшись политическими поползновениями, оставило в пренебрежении свою главную задачу — руководство крестьянской реформой. Наиболее вопиющий характер это приобрело в Тверской губернии: «Здесь мировые учреждения с их представителями резко разделяются на два лагеря: лагерь консерваторов и лагерь либералов. Целые уезды составляют отдельные лагери: Новоторжский, например, есть главное поприще либеральных деятелей-посредников! Это родина Бакуниных. Зато ни один уезд в России так плохо не вёл дело составления уставных грамот: более половины не окончено, так что приходится отправлять туда мировых посредников из других уездов. Само собою разумеется также, что нигде так скверно не взыскиваются подати, повинности и оброки, как в Новоторжск[ом] уезде; словом, нигде дешевый либерализм не заявил себя столь торжественно несостоятельным, как в Тверской губернии…» [30]

Во Владимире губернский предводитель граф Апраксин, по словам Мещерского, «из лагеря ультраконсерваторов и мечтателей о великом значении Дворянства как исторического сословия». А между тем, «из помещиков Владимирской губернии, которых чрезвычайно много, 9/10 не заглядывала в свои имения ни прежде, ни после мансипации; это всё князья и графы, живущие в Питере, ораторы по делу земства и конституции, но никогда не видевшие, как живёт у них крестьянин во Владимирской губ[ернии], отчего во многих местностях здесь крестьянский вопрос ещё далеко не разрешён, тогда как в других губерниях он уже окончен» [31]

Не без гневных нот в голосе Мещерский клеймил крепостнические замашки некоторых бывших душевладельцев. Так, например, 10 июля 1869 г. в письме из Екатеринослава князь писал цесаревичу: «Губ[ернский] Предвод[итель] Струков… всегда пьян, пьян даже во время Губ[ернских] земских собраний, когда он председательствует. Это тип самодура-помещика, коего жизнь немыслима без Васек, Гришек и Мишек, крепостных людей, над которыми во дни оны упражнялась помещичья блажь, помещичьи кулаки, помещичья милость руколобызания и т. под. Ни земство, ни прогресс — ничего не переделало этого самодура… Таким уродам пора сходить со сцены долой, а не стоять во главе дворянства или земства губерний, для одного — они комическая ветошь прошедшего, для другого, то есть для земства, — тормоз и преграда всему дельному, новому и свободному…». [32]

Однако недворянские элементы производят на князя ещё более разочаровывающее впечатление. Даже наиболее продвинутые слои (купечество, предприниматели) являли крайне скудную среду общественных и культурных деятелей: «Увы! Вглядываясь в наши центры промышленности и торговли, каковы Иваново, Рыбинск и другие, выносишь грустное впечатление: нет в них могучей общественной жизненной силы, способной создавать и хотеть самостоятельно; всё разрозненно, всё пропитано узкими заботами как бы нажить рубль на рубль, но в то же время к всему другому всё безжизненно и с какою-то болезненною апатиею ищет над собою опеки и под её игом произносит, как бы сквозь полусон вечную фразу: «виновато правительство»!..» «Какое правительство в состоянии и управлять, и с тем вместе думать и действовать за каждого из 60 миллионов в государстве!» — раздражённо восклицал Мещерский [33].

Поэтому дворянство при всех своих недостатках оставалось в глазах Мещерского единственной достаточно подготовленной и способной к общественной инициативе силой: «Дворянство всё-таки и доселе, несмотря на все его слабости и уродливые иногда проявления, осталось тою средою, единственною доселе, откуда являются наши дельные люди в сфере общественной; оно — масса образованных людей, и людей, которых жизнь так слагалась, что позволяла держаться разумной середины в увлечениях и крайностях нынешнего времени»[34].

В целом весьма богатые и разнообразные наблюдения Мещерского над развитием пореформенных процессов в России сложились в определённую систему взглядов. В основание этой системы легло постепенно выработавшееся у князя убеждение в том, что «общество» в России недееспособно. Внешнее раскрепощение в ходе реформ 1860-х гг. обнажило его внутреннюю несостоятельность. Поэтому администрация, как и встарь, оставалась единственным организатором и вдохновителем любого общественного движения, вне неё — застой и упадок. Но и администрация оказывается бессильною и впадает в бюрократический маразм, если её не подпитывает энергия, исходящая от «сильной личности» наподобие М.Н.Муравьёва. Ибо, как удостоверился Мещерский, в России по-прежнему всё зависит от лиц, а не от учреждений. При этом вялость и бесплодие бюрократии есть следствие её космополитизма, отчуждённости от коренной России. Оживляющая любое дело личная энергия рождается патриотизмом, бескорыстной преданностью «русскому началу». Следовательно, ротация элит, вытеснение с ключевых ролей в управлении представителей космополитической клики ревнителями «русского начала» — условие успеха реформ и дальнейшего поступательного развития страны.

Примечание:

[1] ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 897. Л. 62.

[2] Так, например, 6 апреля 1869 г. наследник записал в дневнике: «Получил от Мещерского письмо из Вильны на 9 листах в 35 страниц. Письмо очень интересное и дельно написано; я читал с удовольствием и совершенно почти усвоил себе положение настоящего времени в этом крае...» (ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 302. Л. 151 об.-152).

[3] Мещерский В.П. Воспоминания. С. 198.

[4] Мещерский В.П. Дневник, 23 июня // Гражданин. 1897. 26 июня. № 49. С. 17.

[5] Анализу «украйнофильства», его источников и исходящих от него угроз посвящено письмо Мещерского к цесаревичу Николаю от 29 февраля 1864 г. (РГАДА. Ф. 1378. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 21-24 об.). По мнению князя, в основе украйнофильства, которое им характеризовалось как «политические бредни», лежит «ловкая махинация полонизма» и происки нигилистов. Именно их «нечёсаные гривы, только прикрытые малороссийскими тенденциями», он увидел за национально-культурной бутафорией «хохломанов» (ср.: Мещерский В.П. Воспоминания. С.174-175). Подобная трактовка национальных движений как «орудия всемирной революции» в 1880-х гг. развивалась К.Н.Леонтьевым на страницах «Гражданина».

[6] Письмо Мещерского цесаревичу Александру от 1 июля 1869 г. из Киева // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 895. Л. 62.

[7] Мещерский — цесаревичу, 3 августа 1869 г. из Киева // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 895. Л. 106.

[8] Мещерский — цесаревичу, 28 марта 1869 г. из Вильно // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 895. Лл. 5 об.- 6.

[9] Мещерский — цесаревичу, 1 июля 1869 г. из Киева // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 895. Л. 56.

[10] М.Н.Муравьёв также отзывался о Валуеве как о «космополите и преданном одной мыс-ли и желанию воспользоваться европейскою известностью и похвалой» (Скальковский К.А. Наши государственные и общественные деятели. СПб., 1890. С. 107).

[11] Мещерский — цесаревичу, 13 июня 1871 г. из Франценсбадена // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 895. Л. 247 об.

[12] ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 895. Л. 105.

[13] Мещерский — цесаревичу, 6 сентября 1869 г. из г. Острог Волынской губернии // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 895. Л. 135.

[14] Мещерский — цесаревичу, 1 июля 1868 г. из с. Троицкое Московской губернии // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 894. Л. 406 об.

[15] ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 894. Л. 475.

Высокую оценку земства разделял с Мещерским в ту пору и цесаревич Александр: «Тоже пишите о земстве, — просил он князя в письме из Дании 7 июня 1867 г., — и как они идут, это одно из нужнейших и лучших учреждений, которое было сделано у нас, и я сильно стою за него» (Oxford Slavonic papers. Vol. 10. 1962. P. 111).

[16] Качалов Николай Александрович (1818-1891) — в 1860-х гг. председатель Новгород-ской губернской земской управы. Для Мещерского Качалов в те годы служил эталоном здравомыслящего и энергичного «русского» деятеля.

[17] Письмо Мещерского из Ниццы 12/24 апреля 1868 г. // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 894. Лл. 366 об.-367.

[18] Мещерский — цесаревичу, 20 августа 1868 г. // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 894. Л. 410.

[19] Там же. Л. 411-411 об.

[20] Мещерский — цесаревичу, 10 сентября 1867 г. из Москвы // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 894. Л. 308 об.-309.

[21] Мещерский — цесаревичу, 28 августа 1868 г. из Харькова // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 894. Лл. 414, 416.

[21] Письмо Мещерского великому князю Владимиру Александровичу от 19 августа 1863 г. // ГА РФ. Ф. 652. Оп. 1. Ед. хр. 606.

[22] в малом и в большом (фр.).

[23] Мещерский — цесаревичу, 28 августа 1868 г. из Харькова // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 894. Л. 414.

[24] Мещерский В.П. На Юго-Западе России. Письмо VI // Московские ведомости. 1869. 9 августа. № 174. С. 3.

[25] Мещерский В.П. Из путешествий по России. Письмо XXVIII // Русский инвалид. 1868. 4 апреля. № 90. С. 3.

[26] Мещерский — цесаревичу, 12 сентября 1868 г. из г. Ахтырка Харьковской губернии // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 894. Л. 435.

[27] Мещерский — цесаревичу, 26/27 сентября 1868 г. из Полтавы // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 894. Лл. 446, 447 об., 451.

[28] ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 894. Л. 440-440 об.

47 Письмо Мещерского цесаревичу Николаю из Твери от 27 ноября 1863 г. // РГАДА. Ф. 1378. Оп. 2. Ед. хр. 1. Л. 16-16 об.

[29] Письмо Мещерского цесаревичу Александру из с. Иваново Владимирской губернии от 19 июня 1867 г. // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 894. Лл. 244 об.-245.

[30] ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 895. Л. 89 об.

[31] Письмо Мещерского цесаревичу от 3 июля 1867 г. с парохода «Наяда» на Волге между Рыбинском и Тверью // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 894. Л. 260-260 об.


[32] Мещерский — цесаревичу, 4 октября 1868 г. из Харькова // ГА РФ. Ф. 677. Оп. 1. Ед. хр. 894. Л. 454 об.


[33] Письмо Победоносцева от 29 декабря 1879 г. // ОР РГБ. Ф. 120. Карт. 9. Ед. хр. 47. Л. 19 об.


[34] Мещерский — цесаревичу, 1 июля 1871 г. из Франценсбада // Исторический архив. 2000. № 3. С. 151.