К 150-летию коронации императора Александра II (комментарий в русле истории)

	Императорский поезд в Москве в День коронации

Чин коронования на Руси

(Глава из книги «Царский сборник» М.:Паломник, 2000 г. СС. 752-771

До сих пор с определенностью не установлена хронологическая дата появления Царского венчания на Руси. Сохранившиеся литературные памятники, единогласно выводя его из Византии, в то же время дают разноречивые хронологические показания. Одна группа памятников указывает первовенчанного Русского Князя в Великом Князе Владимире Всеволодовиче Мономахе (годы правления – 1113 – 1125), другая приписывает первовенчание Великому Князю Владимиру Святому (годы правления – 972 – 1015). Разница значительная на целое столетие. Мы по достоинству оценим эту разницу, если примем во внимание, что конец X в. и начало XI в., как мы видели, в Византии является переходным моментом для чина коронования: в этот период чин вступает в новую стадию развития. Очевидно, что для правильного освещения истории русского коронационного чина, стоявшей в зависимости от византийского, не безразлично будет, станем ли мы начало венчания на Руси возводить к X в. или относить к началу ХП века. Неизбежно, таким образом, требуется более или менее определенное решение вопроса о том, какое из двух хронологических показаний достовернее.

	Шапка Мономаха

Пользовалось широкой распространенностью сказание «О поставлении Великих Князей Российских на Великое Княжение святыми бармами и царским венцем, откуду бе, и како начаша ставитися». Вот его содержание: «В лето 6722 (1114) бысть Князь Великий Владимир Всеволодович, рекомый Мономах... Той бо Мономах прозвася от таковыя вины. Егда сяде в Киеве на Великое Княжение, начать совет творити со князи и с бояры и с вельможи, глаголя тако: Егда аз мал есмь, иже прежде мене царствовавших?... Якоже Князь Великий Олег взял с Царьграда велию дань и здрав возвратися во свояся; а потом Князь Великий Всеслав Игоревич взял на Константине граде тяжчайшую дань... И ныне убо ищу совета: и кий совет ми воздаете? Отвещаша же князи и бояре и воеводы его: мы есмы вси раби твои под твоею паствою и властию. Владимир же совокупя многия тысящи воинства, отпустил их на Фракию Царьграда область; и поплениша их довольно и возвратишася. Тогда бе в Царьграде благочестивый Царь Константин Мономах... Отряжает убо послы к Великому Князю Владимиру Всеволодовичу: митрополита Ефесскаго Неофита и с ним двух епископов, Митилинского Евстафия и Стратига Антиохий-ского, и иных своих благоверных. Со своея же царския выи снимает животворящий крест из самого Животворящего Древа, снимает же от своея главы Царский венец; посылает же ожерелье, сиречь святыя бармы, яже на плещу свою возлагаше, и цепь от злата Аравиискаго сковану и иные многие дары царские... крабийцу сердоликову, ею-же Август царь римский веселяшеся», и посылает «сии честные дары, от поколений царских жребий, на славу и честь и на венчание Великаго и Самодержавнаго Царствия» Великому Князю Владимиру. Цель дара такая: «Мы просим мира и любви, яко да церкви Божия будут и все Православие в покое; яко да нарицаешися отселе Боговенчанный Царь». «Оттоль и до ныне, – говорится в конце сказания, – тем Царским венцем венчаются Великие Князи, егда поставляются на Великое Княжение Российское».[37]

Сказание заключает несколько исторических несообразностей, почему называется прямо «сказкой».[38] Во-первых, как сам Владимир Мономах заявляет, он в детстве получил наименование Мономаха [39]; во-вторых, неизвестно, чтобы Владимир Мономах вел войну с Византией, и трудно даже допустить эту войну, так как, по летописи, он вел лишь охранительные войны (с половцами), а не наступательные; в-третьих, сказание допускает грубый анахронизм. Владимир Мономах не мог вести войны с Константином Мономахом, потому что был Великим Князем с 1113 года, а Византийский Император Константин Мономах умер в 1055 г.[40] Этот анахронизм давно был замечен и давно уже старались его устранить; отстаивая присылку инсигний Владимиру Мономаху, указывали виновника ее в современнике Владимира Мономаха Византийском Императоре Алексии Комнине, приславшем на Русь инсигнии Константина Мономаха. Из XVII в. даже дошла грамота, якобы Алексия Комнина к Владимиру Мономаху, в которой говорится о тех же посылаемых им инсигниях, какие перечисляются в сказании.[41] Но эта попытка исправить хронологическую несообразность сказания не имеет под собой исторической почвы. В-четвертых, Константин Мономах присылает Владимиру дары с митрополитом Ефесским Неофитом, но в списке Ефесских митрополитов имени Неофита не отыскивается.[42] Наконец, фиктивный характер сказания явствует из того, что до начала XVI в. великокняжеские инсигнии не называются Мономаховыми. По-видимому, вполне естественно было бы найти таковое название их в «духовных» грамотах Великих Князей, но его и не оказывается. Упоминая те же княжеские инсигнии, какие мы находим в повести: шапку, бармы, цепи и крабийцу, эти грамоты не называют их Мономаховыми. Так в первой княжеской духовной, дошедшей до нас, духовной Великого Князя Иоанна I Даниловича Калиты (1328 г.) мы читаем: «а при своем животе дал есмь сыну своему Семену: 4 чепи золоты, 3 поясы золоты, 2 чаши золоты с женчуги, блюдце золото... а из золота дал есмь сыну своему Ивану: 4 чепи золоты, пояс больший с женчугом, 2 чашки золоты, блюдо серебрьно... а из золота дал есмь сыну своему Андрею: 4 чепи золоты, две чары золоты... А из порт моих Семену кожух черленый, шапка золотая, а Ивану коць великий с бармами; Андрею скорлатное портище сажено з бармами».[43]

Очевидно, тогда еще не знали ни о каких фамильных Мономаховых регалиях. «Чепей» было 12 и ни одной из них особенного значения не придавалось. Они ценятся лишь, как металл, как золото, наряду с поясами, чарами, чашами и чашками, блюдами и блюдцами. Шапка одна, но барм два экземпляра и ни один из них не считался специфическою принадлежностью Великокняжеского достоинства, так как Семен Великий Князь не получает барм, а достаются они

младшим князьям Ивану и Андрею. Бармы здесь просто княжеская одежда (порты), которою сам князь «наряжает» свои коци и кожухи, и Семену предоставляется самостоятельно соорудить себе бармы. Нет здесь также крабийцы сердоликовой и креста животворящего. В последующих грамотах, правда, уже неизменно старшему князю передаются чепь золотая, шапка и бармы [44], являются коробка сердоликовая [45] и крест животворящий [46], но о Мономахе ни слова. Между тем, так естественно было бы встретить упоминание о нем, если бы это были наследованные от него регалии; встречаем же мы здесь такие точные и определенные показания: крест (икона) Парамшина дела [47], крест Петра чудотворца [48], крест золот Борисоглебской, крест золот Михайловской Владычень» [49], «икона Филофеевская» [50] и многое другое. Крест животворящий далее является лишь в начале XVI в. [51], коробка сердоликовая лишь во второй половине XVI в.[52] Естественно было бы встретить далее наименование Великокняжеских регалий Мономаховыми в подробно изложенном чине венчания внука Иоанна Ш Князя Димитрия Ивановича 1498 г., но мы его в чине этом не находим.

Из сказанного вытекает, что начало XVI в. можно считать приблизительно периодом появления «сказки» о Мономаховых регалиях.[53] Если обратить внимание на политические условия конца XV и начала XVI вв., мы найдем, что они вполне благоприятствовали возникновению сказания и его популярности.

Могущество Великого Княжества Московского росло. Оно давно уже подчинило многих удельных князей, превратившихся в московских придворных бояр, а во второй половине XV в. нанесло решительный удар и старой новгородской свободе. Самые внутренние отношения московской власти все больше изменялись в смысле окончательного единодержавия и самодержавия. Московский Великий Князь величал себя «единым» Государем всея России [54] и часто писался «Царем».[55] В то же время в русском обществе начинает циркулировать идея, что Русское государство является прямой преемницей павшей Византийской Империи. Москва – третий Рим, занявший место второго Рима после его падения. София Палеолог, последняя представительница исчезавшего Царственного Дома, вступившая в 1472 г. в брак с Иоанном Ш, по мнению русских, принесла на Русь последние заветы павшей Империи. По крайней мере, тогда же Иоанн III заменил русский герб римским двуглавым орлом.

Указанные притязания на единодержавие и византийское преемство нуждались в историческом оправдании. Таким оправданием и явились легенды, как, например, о белом клобуке и т. д. К числу этих легенд принадлежало и наше сказание. Что в нем могло найти себе оправдание притязание на единодержавие, видно из того, что Иоанн Грозный упорно ссылался на это сказание, доказывая им свое право на Царский титул в своих дипломатических сношениях с польским королем Сигизмундом Августом, не хотевшим признать за ним этого титула.[56] Находила в сказании опору и идея византийского преемства. Митрополит Макарий писал в Степенной книге, что Владимир принял дары «мужества ради своего и благочестия и – не просто рещи – таковому дарованию не от человек, но по Божьим судьбам неизреченным претворяюще и преводяще славу Греческого Царства на Российского Царя».[57]

Понятно также, почему в повести выведена личность Мономаха. Как обстоятельно доказано слово «Мономах» у русских считалось синонимом Самодержца.[58] Ясно, что Самодержец Владимир должен был получить из Византии и инсигний.

Итак, анализ повести обнаруживает, что венчание нельзя относить ко времени Владимира Мономаха. Когда же оно появилось на Руси?

Тот же самый Иоанн Грозный, ссылаясь в оправдание своего Царского титула на Владимира Мономаха, якобы получившего Царские регалии из Византии, одновременно

с тем ссылался и на венчание Владимира Святого. «И Василию с товарищи говорити: Государь наш зоветца Царем потому: прародитель его Великий Князь Владимир Святославич, как крестился сам и землю Русскую крестил, и Царь Греческий и Патриарх венчали ево на Царство Русское, и он писался Царем» [59], «а как преставился, ино и образ его на иконах пишут Царем».[60] Сведения о венчании Владимира Святого у Иоанна Грозного подкрепляется при посредстве иконографии. Иконография и доселе лучшее подтверждение, что первовенчанным князем на Руси был Владимир Святой. Во Владимирском (на Клязьме) Успенском соборе была фреска, несомненно, ХП в., на которой Владимир Святой изображен в венце, усыпанном жемчугом, с жемчужным крестом на верху и в далматике.[61]

Память о венчании Владимира Святого сохранилась и в произведениях русской народной письменности. Так, например, известная «Повесть о Вавилоне» в некоторых редакциях заканчивается повестью о вторичном переходе полученных Византийским Императором Львом, инсигний на Русь при Владимире Святом.[62] Но мы имеем письменные свидетельства о венчании Владимира Святого и не легендарные только, а и исторические.

После того, как у Иоанна Грозного вышли с польским королем Сигизмундом Августом продолжительные препирательства из-за Царского титула, и когда приводимые относительно Царского титула доказательства признаны были с польской стороны неудовлетворительными, Иоанн почувствовал потребность высшей санкции своего Царского сана и обратился с этой целью к Константинопольскому Патриарху, прося его, чтобы он «о его венчанье благословенье свое соборне отписал своею грамотою».[63] Тогда господствовало убеждение, что «венчание (Царское) не имеет власти совершать не только митрополит, но и никакой другой Патриарх, кроме Римского и Константинопольского». Возложение венца считалось привилегией этих двух Патриархов.[64] Патриарх благословил и успокоил его сперва сам только, а вскоре затем собрал собор, на котором и составлена была благословенная Иоанну Грозному грамота за подписью Патриарха, 31 митрополита, одного архиепископа и трех епископов. В качестве основания для дарования Великому Князю Московскому: «Быти и именоватися во Цари законного и благочестивейшего, увенчанного и от нас законно, купно и церковно», указывается то, что он «и от рода изводится и крове Царские», именно «от приснопамятные Царицы и государыни Анны».[65] Эта Анна – супруга Вел. Кн. Владимира Святого, сестра Греческих Императоров Василия и Константина.[66] Но это только одно основание. Другое основание указывается в том, что Великий Князь Владимир получил из Греции Царский венец, диадему и другие Царские инсигнии и одежды. Эти инсигнии были возложены на него по воле Греческого Императора и по благословению Патриарха Константинопольского, митрополитом Ефесским и патриархом Антиохийским.

Доказательство в пользу того, что Владимир Святой получил инсигнии из Византии, а не другой князь, можно находить в следующем. Как у восточных, так и у западных Императоров было в обычае «князы в цари производити и давати им титли и венцы».[67] Этого мало. Раздаяние атрибутов царского достоинства было почти постоянным, когда языческий князь принимал христианское крещение. Хлодвиг, принявший в 495 г. крещение, получил от Императора Анастасия Царское пурпуровое облачение и золотую корону. В 552 г. Зтафий, Царь Лазов, приняв крещение, отправился домой из Константинополя увенчанный Императором Юстинианом, неся римский Царский венец и белую шелковую хламиду.[68] Дар регалий, таким образом, был даром неофитам и, Владимир, как таковой, как государь, принявший крещение со всем своим народом, как равноапостольный Князь, получил инсигнии из Византии.

Из всего доселе сказанного явствует, что венчание на Руси началом своим восходит ко времени Владимира Святого, т. е. к X веку. И так как в X в. в Византии в употреблении был краткий чин венчания (как он передан у Константина Порфирогенита и в евхологионе Гоара) и миропамазание, употребленное в этом веке однажды при исключительных обстоятельствах, еще не вошло в обычай и утвердилось в чине лишь в следующем веке, то нужно полагать, что этим кратким чином и венчан был Владимир Святой. Но так как далее существовало воззрение, что венчание могло совершаться только Патриархом, и так как, с другой стороны, по смерти Владимира Русь раздробилась на уделы, и Великий Князь Киевский потерял власть, какую имел прежде, то и венчание в собственном смысле у нас уже не могло совершаться и действительно не совершалось до самого конца XV в. Оно у нас было заменено епископским благословением на княжение, совершавшемся на основании краткого византийского чина коронования и в то же время при своей русской бытовой обстановке. Летописи дают скудные сведения о княжеском венчании, но, однако, из них можно извлечь нечто определенное, подтверждающее высказанную мысль.

Обычно, говоря о перемене на княжеском троне, летописи выражаются так: «седе на столе», «седе на княжение на столе дедне и отчи» – или: «посади на княжение».[69] Иногда они прибавляют многозначительную подробность: «седе в Киеве на столе деда своего и отца своего, с честию великою».[70] Последняя заметка – глухой, но ясный намек на то, что посажение на престол или восшествие на престол (иде на стол [71] – inthronisatio) соединилось с какими-то церемониями. В других местах эта честь называться чином, «порядом», и поряд этот связывался с храмом. «Ярополка князя во Владимере на столе посадиша, в святей Богородице, весь поряд положше».[72] Ясно, что интронизация совершалась в храме по известному порядку и имела церковный характер. Это летопись подтверждает еще несколько раз. Про Вячеслава Владимировича она передает, что избранный на Великокняжеский престол он «въехал в Киев, и еха к святей Софьи, и седе на столе деда своего и отца своего».[73] В других местах летописец сообщает, что приезжавшего торжественно встречали. Так «пришедшю (Константину Всеволодовичу) Новугороду, изидоша со кресты противу ему с честью великою множество народа, с епископом Митрофаном, от мала и до велика; и пришедшю ему в церковь святыя Софья, и посадиша и на столе, и поклоншеся, и целоваша и с честью» [74]; «вниде Вячеслав в Кыев, и людем с митрополитом сретшим его, и посадиша и на столе» [75]; «Володимер Мономах седе в Киеве, усретоша же и митрополит Никифор с епископы и со всими Кияне, с честью великою, седе на столе отца своего и дед своих».[76] Встреченного вели в главный храм города и там сажали на престол. Как происходило само посажение, летопись не говорит, отмечая почему-то лишь, что из храма князь ехал на Великокняжеский двор и там обедал. «Изяслав от святой Софьи поеха, и с братьею, на Ярославль двор, и Угры позва с собою на обед и Кияны, и ту обедав с ними на велицем дворе на Ярославли, и пребыша у велице весельи».[77] Только Ипатьевская летопись проговаривается. Говоря о вокняжении Мстислава во Владимире на Волыни (1287 г.), она пишет: «Приехав, Володимер еха во пископью ко святей Богородицы: и созва бояры Володимерьскыя, и местиче Русции и Немце, и повеле передо всими чести грамоту братну, о даньи города Володимеря. Епископ же Володимерьский Евьсегней благослови Мьстислава крестом воздвизальным на княжение Володимерьское».[78]

Очевидно, чин был несложен: интронизация имела главное значение; о ней почти только и говорит летопись. С этой стороны, княжеское постановление сходно с епископским постановлением. Это последнее, по дошедшим о нас сведениям, совершалось так: по окончании хиротонии, когда митрополит снимал с себя облачения, новопоставленный ожидал в ризах «посажения на стол», который был уже приготовлен пред дверями алтаря; протопоп, другие попы и клирошане вели новопоставленного и сажали на этом столе; затем с одной стороны протопоп, а с другой – поп, брали его «под пазуху» и троекратно поднимали его на ноги и снова сажали, каждый раз провозглашая: «ис полла эти, деспота». После этого, «от стола отведши», провозглашали ему многолетие, которое повторяли певцы на обоих клиросах.[79] Так в главных чертах совершалось, без сомнения, и посажение князя на стол. Оно имеет аналогию и в греческом чине, сохранились его следы и в последующих чинах. В первом дошедшем до нас чине венчания (1498 г.) прямо замечено, что он выработан на древней основе, и в нем посажение занимает очень видное место.[80] Этот же чин дает нам понять, что благословение князя воздвизальным крестом, о котором однажды упоминает летопись, не случайное явление, а обычная принадлежность княжеского посажения: чин говорит и о нем. При благословении князя крестом читалась молитва: «Господи Боже наш. Царю царствующих...» Это та же молитва, которая и доселе сохранилась в чине коронации, и которую мы находим в евхологионе Гоара. Из XIV в. сохранился потребник, в котором мы встречаем весь Гоаровский чин венчания в славянском переводе. Перевод –буквальный, рабский и в нем не видно никакой попытки приспособить чин к русским потребностям. Очевидно, чин этот в употреблении не был. Но тут же рядом с чином переписана особо выделенная из чина указанная молитва с заглавием: «Молитва еже благословити Царя и Князя».[81] Возлагались ли в храме на князя какие-нибудь одежды, как инсигнии? Едва ли. Мы уже указали ранее обстоятельства, которые не благоприятствовали введению нас полного венчания. Благодаря им, инсигнии Владимира Святого не могли сделаться наследственными у Великих Князей, а удельным и совсем их негде было взять. Если летопись и говорит о том, что как те, так и другие носили какие-то особенные одежды: коць и клобук, то в то же время дает понять, что это были обыкновенные одежды, а не инсигнии.[82] Право ношения их, очевидно, определялось рождением, не церковным чином. Еще яснее подтверждает это Ипатьевская летопись, которая под летом 6763 (1255) записала: «Приела папа (Иннокентий IV) послы (князю Галицкому Даниилу), носяще венец и скипетр и коруну, еже наречется королевьскый сан, рекый: «Сыну! приими от нас венец королевьства»83. Очевидно, князь не имел инсигнии. Инсигнии являются впервые в самом конце XV в., когда по политическим условиям возможным стало венчание, или коронация, в собственном смысле. В это-то время входит в употребление и весь чин византийской коронации X в. без миропомазания. Что именно в таком виде нужно представлять себе историю на Руси, видно и из того, что летописцы сохранили нам подробное описание венчания в 1498 г. Им он казался новостью. Рассматривая его, мы новость видим только в том, что на Князя в церкви возлагаются Княжеские одежды, как инсигнии; все остальное имеет прецеденты в древности.

Итак, после единичного случая венчания в X в. у нас венчание в собственном смысле впервые является в XV в. и с этого времени непрерывно совершается, постепенно усвояя византийские черты.

У Великого Князя Иоанна Ш умер старший сын Иван. Недовольный своим другим сыном Василием, он решил передать Великокняжеское достоинство своему внуку Димитрию Иоанновичу и 4 февраля 1498 г. «благословил и посадил его на Великое Княжение». Посажение было в присутствии митрополита Симона, архиепископа Ростовского Тихона, 5-ти епископов и всего священного собора и совершено было так. В Успенском соборе «уготовили место большее, на чем и святителей ставят, а на том месте учинили три стулы: Великому Князю да внуку да митрополиту; и среди церкви налой, а на нем положили шапку да бармы». При входе Князей в собор, в дверях, встретил их митрополит и благословил крестом, а затем «со всем собором начал молебен Пречистой да Петру Чудотворцу; и по «Достойно есть» и по тропарех, митрополит и Князь Великий сели на своих местах, а внук стал у амвона. И потом Князь Великий и митрополит велели внуку прийти к себе, и внук стал на вышней степени у места, не въеходя на место». Великий Князь говорил «речь» митрополиту, чтобы он внука «на Великое Княжество благословил»; после «речи» внук вступил на место, и митрополит, встав, благословил его крестом, а диакон произнес малую ектению, за которой последовала коронационная молитва: «Господи Боже наш, Царю царствующих». И по возгласе велел митрополит двум архимандритам принести бармы и, взяв их, передал Великому Князю, а тот возложил на внука, причем, митрополит снова знаменал внука крестом. Следовала другая коронационная молитва: «Тебе Единому Царю», после которой тем же порядком произошло возложение на внука шапки; митрополит благословил его при этом рукою и произнес крещальную формулу и архиепископы и епископы, вшед на место, благослови внука руками, и митрополит, и Князь Великий сели на своих местах; «а внуку Князь Великий велел сести подле себя»; и внук, поклонившись ему до пояса, сел на своем месте, седев мало», все трое встали и слушали ектению, в котоой вставлено было прошение о новом Князе, и после ектении митрополит прочел молитву: «О Пресвятая Госпоже Дево Богородице». «По молитве», сидя, все трое слушали многолетие, после которого Князьям принесены были поздравления от духовенства, князей и «всех людей». Затем митрополит сказал поучение внуку и сделал отпуст молебну, а потом была Литургия, после которой внук ходил в Архангельский и Благовещенский соборы; и там, и здесь были ектений с отпустом, и внук прикладывался ко кресту.[84]. Нужно отметить, что этот чин в подробностях далеко ушел от греческой основы (X в.). Венчание совершалось же, как и в Византии, на амвоне, но на нем стулы идаже для митрополита; в Греции последнего никогда не было; инсигнии на аналое, а не в алтаре, встреча в дверях храма, молебное пение, благословение крестом и благословение рукою с произнесением крещальной формулы все это не имеет места в чине греческого коронования X в. Но основа русского чина все-таки греческая: те же молитвы, то же венчание от венчанного, та же ектения, многолетие, поздравление и поучение. Чин венчания Димитрия Иоанновича дошел до нас в одном списке в таком виде, который представляет собою ни более, ни менее, как церемониал, имеющий в виду венчание, как будущее. Ясно, что чин наперед составлялся и составитель его, взяв за основу византийский чин венчания X в., пополнил его «стариной», некоторыми чертами из позднейшего византийского чина венчания, как он совершался в соединении с миропомазанием, и некоторыми оригинальными чертами.

Чин венчания Димитрия Иоанновича послужил образцом для последующего времени. Чин венчания Кн. Василия Иоанновича не сохранился. Чин венчания Иоанна Васильевича Грозного (16 января 1546 г.) повторяет чин венчания Димитрия Иоанновича и даже в литературном изложении обнаруживает прямую зависимость от него. Но новые политические идеи внесли и нечто новое в чин. В чине прямо заявлено, что Великий Князь был венчан «прародителя его венчанием, Царя Великаго Владимера Мономаха» и, действительно, под явным влиянием повести о Мономаховых регалиях, на Иоанна Грозного пред первою коронационного молитвою возложен был крест из Животворящего Древа. Но в этом только и разница собственно в венчании; в остальном полное подобие.

Кроме краткого чина венчания Грозного, сохранилось в нескольких редакциях подробное описание его, в котором говорится и о миропомазании Грозного.[85] Но был ли в действительности Грозный помазан? Хотя невольно возникают вопросы, которые могут, по-видимому, оставлять под сомнением миропомазание Грозного. Оно озаглавлено так: «Чин, како подобает помазати Царя». По-видимому, заглавие слишком обще. Частный ли в виду случай? Но так как миропомазание теперь употреблено в первый раз, то естественно возникает вопрос: как оно совершается? По какому чину? Когда возник этот вопрос, поручено было кому-нибудь навести справки и составить чин. Неизвестный составитель чина, выполнив заданную работу, озаглавил ее так, что заглавие лишь точно отвечало на предложенный ему вопрос. Затем этот чин, вероятно, так точно и буквально был выполнен, что уже не было нужды описывать, как совершилось миропомазание; последующие писатели ограничивались простой прибавкой чина миропомазания к описанию венчания [86] или лишь вставляли в чин «как подобает помазати Царя» в потребных местах имя Иоанна Грозного. Почему в письме к Патриарху Иоасафу и в ответной грамоте последнего говорится только о венчании, а о миропомазании ни слова? Нужно припомнить, что «венчание» было в Византии и у нас техническим термином, обнимавшим собою и помазание. В смысле технического термина понял «венчание» в письме Грозного и Патриарх, так как в соборной грамоте он признает венчание полным, совершенным «законно и церковно», и ничего не говорит о необходимости его дополнить помазанием. Мы вправе были бы ожидать, что Патриарх, давая Грозному право именоваться Царем, порекомендовал бы ему и помазаться, если бы письмо Грозного понял в том смысле, что он был только венчан, и не помазывался при этом.

Итак, нужно думать, что Иоанн Грозный был первым Помазанником на Русском Престоле, и миропомазание его совершено было таким образом. По причащении священнослужителей отверсты были царские врата и архидиакон с протодиаконом пригласили Царя «на помазаие святаго и великаго мира и к причастию святых и животворящих Божественных Христовых Тайн». Царь подошел к царским вратам, снял венец и отдал скипетр. В это время архиепископы и епископы вынесли на золотом блюде св. Mиpo, и митрополит, взяв его своими руками и перекрестив трижды, помазал Царя на челе, ушах, персях, плечах и руках, произнося каждый раз: «Печать и дар Св. Духа, аминь», потом отер помазанные места «вамбаком (т.е. губкой) чистым». За помазанием непосредственно было причащение здесь же вне алтаря по мирскому чину, после чего Царь отошел на свое место.

По греческому чину Царского миропомазания прошлась русская рука, и русский чин его разнится от греческого временем совершения миропомазания, местами помазания и формулой помазания. В таком виде чин вошел в употребление, но продолжал пополняться новыми чертами, из которых одни касаются подробностей ритуала и имеют русское происхождение, другие представляют постепенное усвоение греческого чина. Рассмотрим это постепенное осложнение чина.

Начиная с венчания Феодора Иоанновича (1584 г. июня 30) регалии («Царский сан») приносятся в Успенский собор пред приходом Царя и в дверях собора встречаются с каждением; затем кадят их по положении на аналой. Выход Царя бывает «по Царскому чину» – торжественный и впереди Царя всегда идет царский духовник с крестом и со святой водой, которой и кропит путь крестообразно. По входе Царя в собор, Царь прикладывается к иконам и мощам и принимает благословение от Патриарха по обычаю. По возложении венца митрополит (впоследствии Патриарх) берет его за десную руку и «поставляет» на Царском месте. Является скипетр, который вручается Царю с произнесением определенной формулы. По вручении скипетра митрополит снова берет Царя за десную руку и сажает на трон. На Литургии при малом входе и по прочтении Евангелия Царю приносят целовать св. Евангелие. После великого входа на Царя возлагается цепь аравийского злата. В определенные моменты Литургии Царь снимает шапку или венец и стоит с непокрытой головой.

В чине венчания Бориса Феодоровича Годунова (1598 г. сентября 3) было много особенностей. Крещальная формула, произносимая при возложении венца, была сказана с такой прибавкой: «Благочестивый Царь и Великий Князь Борис Феодорович, всея Руссии самодержец, Богом венчавает главу свою венцем Царствия в долготу лет в род и род». Борису после возложения венца дано было в левую руку яблоко (держава) с произнесением особой формулы, а затем уже в правую руку скипетр. Перед помазанием Патриарх читал две больших молитвы: одну вслух, другую – «втай». По миропомазании Патриарх сам снова возложил венец не главу Бориса и возгласил: «аксиос» и прочел еще две молитвы вслух. На последующее время из этих прибавлений осталось лишь «яблоко» и венчание Василия Иоанновича Шуйского (1606 г. июня 1) и Михаила Феодоровича (1613 г. июня 11) совершены были в остальном согласно с чином венчания Феодора Иоанновича.

В венчании Алексея Михайловича новостью является помазание его «и на браде и под брадою и на вые» пред миропомазанием он прикладывался к местным иконам Спасителя и Божией Матери87.

Венчание Феодора Алексеевича (1676 г. июня 16) составляет эпоху в истории коронационного чина на Руси. После обычной речи Царя о желании венчаться на Царство, Патриарх вопросил его: «Великий Государь! Царь и Великий Князь Феодор Алексеевич, како веруеши и исповедуеши Отца и Сына и Святаго Духа?» и Царь прочел Символ веры, после чего Патриарх «глаголал»: «Благодать Пресвятаго Духа да будет с тобою». За сим последовала обычная «речь» Патриарха, после которой Царь снял бывшую на нем «одежду» и возложил на себя «Царскую одежду». Какая это была одежда, указаний на это нет; выходит, однако, нечто подобное греческому возложению «порфиры». Ранее в венчании этого не было и бармы, представлявшие собою «оплечье», возлагались на ту одежду, в какой Царь являлся в церковь. После миропомазания Царь через царские врата введен был в алтарь и за затворенными вратами приобщен св. Тайн по чину священническому. Помазание на браде и под брадою не было, но на вые было.[88]

Совершенно согласно с чином венчания Феодора Алексеевича совершено было 23 июня 1682 г. двойное венчание Петра и Иоанна Алексеевичей.[89]

Итак, лишь во второй половине XVII в. произошло у нас полное усвоение окончательно установившегося греческого чина коронации. Не усвоенным осталось участие Царя в великом выходе и Царское каждение в алтаре. Впрочем, должен отметить, что усвоение греческого чина совершалось со многими оригинальными изменениями и дополнениями. Даже знаменательный обряд вручения новопоставленному Государю акакии, если не исполнялся у нас буквально, то заменялся другим подобным обычаем. Непосредственно после венчания Цари наши следовали из Успенского собора в Архангельский для поклонения гробницам предков (с XV в.). По основательному соображению прот. А. В. Горского, здесь, по древнему выражению, «прощаясь у фобов», видели они и кончину престающаго (2 Кор. 3, 13).[90]

В XVIII в. чин коронования подвергся новой метаморфозе и получил тот вид, какой имеет и доселе. Петр Великий принял титул Императора, и новое величие власти соответственным образом квалифицировало чин. Прежде всего, это отразилось на положении предстоятелей Церкви при коронации. При венчании Царей им принадлежало выдающееся место. Митрополит или Патриарх во время венчания восседал в церкви на особом возвышении рядом с Царем. Совсем другой порядок вещей сложился при коронации Императоров. Сначала они сидят, но на особых скамьях, устроенных от Императорского трона до амвона по обеим сторонам; с течением времени уничтожены, и эти сидения и предстоятели Церкви вообще имеют уже чисто служебное положение, какое имели Константинопольские Патриархи при венчании византийских автократоров.

В остальном перемены сказываются не сразу, и венчание совершается «по чиновнику Царского венчания». Разница лишь в том, что вместо барм употребляется порфира. Да, кроме того, чин осложняется введением в него 100-го псалма, который поется при входе Императора в собор. Так совершена была коронация Императора Петра II 25 февраля 1728 г.[91]

Уже из сказанного видно, что перемены в чине коронования лишь сближали его с византийским чином. Это сближение пошло далее и выразилось в принятии византийского обычая коронования Императриц.[92]

15 ноября 1723 г. Император Петр Великий издал манифест о своем высоком намерении короновать свою супругу Екатерину Алексеевну. 7 мая 1724 г. ее коронация была торжественно отправлена в Москве, причем, было стремление сохранить греческую основу чина и западноевропейские коронационные обычаи вводились лишь постольку, «поскольку по греческому закону позволяется». Касались эти обычаи более декоративной обстановки коронационной церемонии и светского ее элемента. Коронация Императрицы была совершена так. После «речи» Императора Петра о своем желании короновать Императрицу Новгородский архиепископ Феодосии взял на то уготованный стручец и, омочив его в миро, крестообразно помазал Государыню на челе, персях и обеих руках, произнося при этом крещальную формулу. Другой же архиерей хлопчатой бумагой отер помазанные места. Императрица затем приобщена была св. Тайн по чину мирских человек.[93]

Подобным же образом совершалось коронование Императриц и впоследствии, с той лишь особенностью, что прежде возложения короны на Императрицу Император снимал со своей головы корону и ею прикасался к главе Государыни. Кроме того, миропомазание их совершалось только на челе.Несколько иначе совершалось коронование «правящих» Императриц. Регалии на них возлагались или первенствующим архиереем (во время коронации Анны Иоанновны), или ими самими (Елисавета и Екатерина II). Для причащения они вводились во св. алтарь, где принимали св. Тайны по чину священническому. Так совершены были коронования Анны Иоанновны 28 апреля 1730 г. [94], Елизаветы Петровны 25 апреля 1742 г. [95] и Екатерины II 22 сентября 1762 г.[96].

Чин коронования вновь был пополнен при Анне Иоанновне двумя молитвами, которые и утвердились в чине. Это, во-первых, произносимая коленопреклоненным Государем умилительная молитва Царю царствующих, в которой Царь благодарит за удостоение величайшего на земле звания и просит о божественной помощи в его великом служении, и, во-вторых, молитва, произносимая при общем коленопреклонении – благодарственная за дарование Царя по сердцу и просительная за Царя. Эти молитвы составляют оригинальную православно-русскую черту в чине, неизвестную чину греческому и чинам западным [97]. Составлены они, вероятно, известным архиепископом Феофаном (Прокоповичем), который и короновал Императрицу Анну Иоанновну.

Завершением в образовании русского чина священного коронования является чин коронования Императора Павла Петровича 5 апреля 1797 г.[98] Начиная с него, для священного коронования существует уже определенное и неизменное «церковное чиноположение». Действительно вполне согласно с его чином совершено было коронование Императоров: Александра 1-го 15 сентября 1801 г.[99], Николая 1-го 22 августа 1826 г. [100], Александра П-го 26 августа 1856 г. [101], Александра Ш-го 15 мая 1883 г. [102] и Царя-Мученика Николая II-го 14-го мая 1896 г. Не была лишь усвоена последующим временем одна особенность в коронации Императора Павла

Петровича: возложение им на себя древне-византийского далматика, после которого уже надета была им порфира.

Отличительное свойство чина коронования «по церковному чиноположению» то, что пение, в соединении с которым совершалось коронование и прежде, теперь получило более законченный и стройный вид через включение в него новых, приличных случаю, прошений ектений, тропарей, паримии из Исайи 49, 13-19, чтений из Апостола (Рим. 13, 1-7) и Евангелия (Мф. 22, 15-22).. Регалии неизменно возлагаются самим Государем, который лишь принимает их из рук первенствующего архиерея.

Следя за историческими судьбами русского чина коронования, мы приходим к тому заключению, что его образование определялось теми же условиями, какие действовали на образование греческого коронационного чина. Изменение политических условий Русского государства и развитие государственной власти соответственным образом отражалось на чине, причем, он постепенно воспринимал в себя греческие элементы, дополняя и изменяя их, и в то же время пополнялся оригинальными и самобытными русскими чертами. Это постепенное образование его, закончившееся в конце прошлого столетия, создало современный чин, вполне и со всею рельефностью выражающий ту же идею, какую стремился воплотить в себе и греческий чин священного коронования, какую, хотя и не всецело, выражали и наши прежние коронационные чины – идею тесного союза Царя с народом через Царский завет с Церковью, которая есть и душа, и совесть народа.

Примечания:

37. Древняя Российская Вивлиофика. Издание 2-е. Часть VII. М. 1788. С. 1-4.

38. Костомаров. И. И. Русская история в жизнеописаниях ее главн. деятелей. Т. I. 3-е изд. СПб. 1888. С. 67.

39. Поли. собр. Русск. летописей. Т. I. СПб. 1846. С. 100.

40. Января 11-го. Muralt. Essai de chronographie Byzantine. Petersbourg. 1855. С 625 и 641.

41. Синопсис, или сокращенная история, собранная от разных авторов. СПб. 1718. С. 199-201; Карамзин. История госуд. Росс. Т. II. Прим. 220,221.

42. Le-Quien. Oriens christianus. Paris. 1740. С. 687.

43. Собрание государственных грамот и договоров. Часть 1-я. Москва. 1813. №№ 21 и 22. С. 30-34.

44. Там же. №№ 25, 26, 30, 34, 39, 41, 86 и 87.

45. Впервые в духовной Ивана Ивановича в 1356 г. №№ 25 и 26, С. 40 и 42.

46. Лишь в духовной Ивана III в 1504 г. Там же. № 144. С. 398. Получен им, несомненно, по духовной от Кн. Мих. Андр. Верейского в 1486 г. Там же. № 121. С. 301.

47. №№ 25 и 26. С. 40 и 42; № 34. С. 61 и др.

48. № 86. С. 206; № 144. С. 398 и др.

49. № 144. С. 398.

50. № 86. С. 206.

51. № 25. С. 40.

52. №144. С. 398.

53. Явилась она, однако, не позднее 1523 г. Журн. мин. народ, проев. 1891. Т. 277. С. 55.

54. Собр. госуд. гр. Т. 5. № 22, 23, 36, 68 и др.

55. Там же. №№ 7, 67, 75 и мн. др.

56. Сборник Импер. Русского Исторического Общества. Т. 59, СПб. 1887. С. 287, 292,313 и др.

57. Вестник Европы. 1894. 1. С. 278.

58.Чтение в Общ. Истории и Древн. Росс. 1860. Кн. 1. Отд. I. С. 42-43.

59. Сборн. Русск. Истор. Общ. Т. 59. С. 437, 474, 504, 519, 527, 537.

60. Там же. С. 527.

61. Об иконографических изображениях св. Владимира, см. статью Н. И. Петрова: «Древние изображения св. Владимира» во «Владимирском сборнике в память 900-летия Крещения Руси». Киев. 1888. Копия Владимирской фрески, хромолитографически воспроизведенная художником В. А. Барвитовым, была впервые помещена в книге П. Н. Батюшкова: «Холмская Русь». СПб. 1887. С. 6. Еще можно ее видеть в книге «Празднование 900-летия Крещения русского народа в Киеве». Киев. 1888.

62. Слав, сборн. Т. 3. С. 139-140.

63. Соборная Грамота духовенства Восточной Церкви, утверждающая сан Царя за Вел Кн. Иоанном IV. Изд. кн. М. А. Оболенским. М. 1850. С. 33.

64. Там же. De officiis palatii Const. С. \1. Р. 90. Относительно Царского миропомазания то же самое. Nicephorus Gregora. Hist. Byz. Lib. И. С. 2. 3. 26. Русск. перев. СПб. 1862. С. 24.

65. Соборн. Грам. С.11.

66. Поли. Собр. Русск. Лет. Т. I. С. 47.

67. Архим. Иоанн (Раич). История разных словенских народов. Виенна. 1794. Ч. 1.Кн. 1. Гл. 18. § 11. С. 215.

68. Malala I. Chronographia. Lib. 17. P. 412-413. Др. примеры см. у Раича. Там же. С. 215-217.

69. Поли. Собр. Русск. Лет. Т. I. С. 63, 70, 74, 78, 85, 87, 93, 95, 149 и др.

70. Там же. С. 2, 56. Ср. С. 4.

71. Там же. С. 1,96.

72. Там же. С. 1, 159.

73. Там же. Т. 2. С. 57.

74. Там же. Т. 1.С. 177-178.

75. Там же. С. 134.

76. Там же. С. 2, 4; см. еще: Т. 1. С. 136; Т. 3. С. 33 и др.

77. Там же. Т. 2. С. 56.

78. Там же. Т. 2. С. 216.

79. Барсов Е. В. Древнерусск. памяти, венчания. С. XVI.

80. Собр. Госуд. Грам. Т. 2. № 25. С. 28.

81. Чин в переводе напечатан у Е. В. Барсова: Указ. соч. С. 25-31. Сн. С. XIII. Прим. 4 и С. 116-125.

82. П. С. Русск. Лет. Т. 2. С. 72; Т. 5. С. 146, 185. Собр. Госуд. Грам. Т. 1.№№21 и 22.

83. П. С. Русск. Лет. Т. 2. С. 91.

84. Чин поставления на Великое Княжение Кн. Димитрия Ио-анновича. СПб. 1865.

85. Барсов. Е. В. С. 42-90.

86. В Древн. Росс. Вивлиофике.



87. Др. Росс. Вивл. С. 234-303. Кн. VII. 2-е изд. Барсов. С. 91-97.

88. Др. Росс. Вивл. Кн. VII. 2-е изд. С. 304-372; Барсов. С. 98-106.

89. Др. Росс. Вивл. С. 403-484. Ср.: Барсов. С. 91-97.

90.0 священнодействии венчания и помазании Царей на Царство в Прибавл. к Твор. св. Отцов. 1882 г. Т. 29. С. 147.

91. Барсов. С. 107-115. Церемониал коронования Императора Петра II. СПб. 1858.

92. В своем манифесте о желании короновать супругу Петр ссылается на византийскую практику, указывая те же самые примеры, какие мы привели ранее.

93. Описание коронации Ее Величества Екатерины Алексеевны. СПб. 1724-Москва 1725.

94. Описание коронации Императрицы Анны Иоанновны. Москва. 1730.

95. Обстоятельное описание коронования Императрицы Елисаветы Петровны. СПб. 1744.

96. Обстоятельное описание коронования Императрицы Екатерины И. СПб. 1854.

97. Западные чины коронации см. в книге: Ceremonies et coutumes religeuses de tous les peuples du monde. T. 7. 2 partie. Amsterdam. 1743. P. 109-122.

98. Чин действия, каким образом совершалось коронование Е. И. В. Павла I по церковному чиноположению. Москва 1797. Петр III не был коронован в свое время. О его посмертной коронации Импер. Павлом I см. у В. И. Жмакжа в ст.: Коронация Русских Императоров и Императриц (1724-1856) // Русская старина. 1883. Т. 37. С. 527-529.

99. Чин действия, каким образом совершилось коронование Императора Александра I. Москва. 1801.

100. Чин действия, каким образом совершилось коронование Е. И. В. Государя Императора Николая Павловича, Самодержца Всероссийского, по церковному чиноположению. Москва. 1826.

101. Чин действия, каким образом совершиться имеет священнейшее коронование Е. И. В. Государя Императора Александра Николаевича, по церковному чиноположению. СПб. 1856. Чин действия, каким образом совершилось священнейшее коронование Е. И. В. Александра Николаевича, по церковному чиноположению. Москва. 1856.

102. Описание его коронации в «Церковном вестнике». 1883 г.