Иванов день: от Купалы к Предтече (комментарий в свете веры)

	Рождество святого Иоанна Предтечи. Новгородская таблетка, XVI в.

Елена Голубева

Рождество Предтечи и Крестителя Господня Иоанна совпадает с днем летнего солнцестояния. Народный календарь объединил обе даты в Иване Купале, открывающем сезон праздников плодородия. За Купалой следуют Ильин день (когда крестьяне несли в храмы «под свято», освящать, «новые новины», прежде всего, хлеб из муки нового урожая), три Спаса (медовый, яблочный и Успение, госпожинки, – окончание жатвы), рождествинки (Рождество Пресвятой Богородицы – праздник окончания сбора урожая) и Покров (завершение весенне-летнего сельскохозяйственного цикла).

Основная цель сложного комплекса купальских народных обрядов состояла в том, чтобы найти и уничтожить нечистую силу (ведьму, колдуна), поселившуюся среди живых и угрожающую благополучию общины. С древнейших времен (I тысячелетие до н.э.) праславяне в день летнего солнцестояния жгли общественные костры из всевозможного антисанитарного и пожароопасного мусора, отгоняя нечисть, грозившую людям, домашним животным и растениям болезнями и внезапными пожарами. Историк И.П.Сахаров в «Сказаниях русского народа» указывает, что купальские огни назывались «живыми», «лесными», «царь-огнями», «лекарственными» и добывались, как и в незапамятные времена, трением друг об друга двух кусков сухой древесины. Прыжок через такой огонь, якобы, очищал от порчи и болезни. Колдуны и ведьмы, согласно суевериям, боялись купальского костра и от участия в ночных игрищах старались уклониться. В этой связи киевская легенда о ведьминских плясках на Лысой горе в купальскую ночь – возможно, уже христианская интерпретация языческих обрядов защиты от нечистой силы. Обычаи купаться в водоемах и водить хороводы вокруг почитаемых деревьев в ночь на 24 июня также служили способами выявления нечисти в человеческом облике.

В то же время Купала – праздник, открывающий сбор урожая. Вплоть до XX в. с Иванова дня начинались покосы и сбор летних лекарственных трав. В купальскую ночь язычники, а затем и новокрещенные смерды после проверки-очищения «лекарственным» огнем «соучаствовали» в плодородии земли. Попытка уклониться от совершения этого ритуала расценивалась как злонамеренный отказ от общественных работ и каралась вплоть до изгнания. Борьба Церкви с ритуальным блудом «не удовольствия для, а хлебушка ради», в конце концов, привела к тому, что купальские игрища утеряли оргиастические элементы. Правда, пастырское попечение о крестьянах повсеместно приобрело систематический характер, а также было взято под контроль светской власти лишь спустя пол-тысячелетия после Крещения Руси. Так, глава 92-я Стоглава сообщает: «Еще мнози от неразумия простая чадь православных христиан во градех и селах творят еллинские бесования, различные игры и плясание, против праздника Рождества Христова, великого Иоанна Предтечи и в нощи на самый праздник, весь день и до нощи, мужи, и жены, и дети, в домах и по улицам обходят, и по воды глумлы творят всякими плясаньями и игрании гусльми и иными многими виды, сиречь играми и скаредными образовании.<…>И тем Бога прогневляют, в неведении согрешают простая чадь, никем же возбраняеми, ни обличаеми, ни запрещаеми, ни от священников наказуеми, ни от судей устрашаеми». В той же главе содержится запрет всем жителям городов и сел «отныне и впредь» посещать такие игрища, но «по святым церквам Божиим на молитве упражнятися и пением Божественным услаждатися, и святаго почитания Божественного со вниманием слушати, и на Божественных Литургиях со страхом стояти, и потом брашном и питем в домех своих учреждатися вкупе о Бозе ликоствующе с священническим чином, и с други своими, и маломощных питающее и веселящееся во славу Божию.<…> И о том благочестивому Царю по всем градом и по селом своя царская заповедь учинить».

Возможно, ко временам, следующим за Стоглавом, относится возникновение праздника Купальницы – кануна Купалы. Утром этого дня крестьяне парились в бане, затем завтракали т.н. обетной или мирской кашей, после полудня и до вечера купались в открытых водоемах. Во многих российских губерниях был распространен обычай в этот день также парить в бане нищих и убогих, а затем угощать их мирской кашей.

	Ночь накануне Ивана Купалы. Худ. Г. Семирадский

И.П. Сахаров приводит выдержку из духовных стихов про убогую вдовицу Купальницу и князя-боярина Неупокоя Мироновича. Князь был бездетен и сильно горевал об этом. Он увидел сон: «а кабы за Киевом, подалей перевесища, лежит, никем не знаема, убогая вдовица во хворости и болести». Князь услышал голос, повелевающий взять вдовицу к себе во двор, поить и кормить ее до исхода души. Неупокой Миронович разыскал нищенку. Она была уже столь немощна, что помнила только свое имя – Купальница и родной город – Новгород. Князь позвал ее к себе во двор.

И в отповедь молвит ему та убогая вдовица:
Спасибо те, князь-боярин дорогой,
На ласковом слове, на великом жалованье.
А созови ты наперед того нищую братию,
Всех калик перехожиих,
Да напой и накорми
Сытой медовой,
Кашей грешневой.

Князь послал своих слуг по дорогам и перепутьям созывать нищих. Когда все «калики перехожие» собрались на княжьем дворе, пришла и убогая вдовица Купальница.

И выходил туто к ним князь-боярин дорогой,
Бил челом всей нищей братии,
Каликам перехожиим,
Поил, кормил их сытой медовой,
Кашей грешневой.
С той поры поселилась у князя-боярина во дворе
Убогая вдовица Купальница;
Со той поры строил он кормы ежегод
Про всю нищую братию,
Про всех калик перехожиих;
А на тех кормах была сыта медовая
Да каша грешневая.
И жила та убогая вдова Купальница
У князя-боярина до исхода души.

Если придерживаться научного суеверия, что мифологии всех народов должны походить на некие известные образцы (Древняя Греция, Древняя Индия и т.д.), трудно устоять перед соблазном пофантазировать о Купальнице и Купале как о персонификациях воды и огня. Однако в летописных источниках эти божества не упоминаются. Купала, морена, кострома и т.п., – местные названия чучела, символизирующего нечистую силу и беду, которое уничтожали (сжигали, топили, разрывали на части) в завершение праздника. Сам факт изготовления такого чучела не может служить доказательством наличия одноименного культа, - таково мнение историка Б.А.Рыбакова. Добавим, в европейских (немецких, французских, испанских, чешских и т.д.) весенних карнавальных обрядах, в которых принимали участие не только миряне, но и католические клирики, изготавливалось и уничтожалось чучело смерти, зимы или чумы. При этом никто не утверждает, что немцы и французы в XIII-XVII вв. поклонялись чуме.

Что же касается Купальницы (нищенки, которая сподобила гордого князя-боярина «бить челом всей нищей братии» и выделять «всякое богачество на все доли убогие»), то она вообще никак не участвует в праздновании летнего солнцестояния и упоминается именно в связи с традициями благотворительности. В целом, складывается впечатление, что Купальница является продуктом христианского переосмысления купальского очищения: не в «лекарственном» огне, а в воде, не самого себя, а нуждающегося, соответственно, не исцеление тела огнем, а очищение души милостыней.

Почему все-таки Купальница, а не какая-либо мужская версия Купалы? Потому что убогая вдовица, забывшая по старости даже свой род, – бесправнейшее и беспомощнейшее существо, у нее нет заступников, кроме Господа и Его слуг. Калики перехожие, за которых просила князя вдовица Купальница, согласно народным воззрениям, были самыми верными и бескорыстными последователями Христа после широко почитаемых святых угодников Божиих. Князь Неупокой Миронович, конечно, оказывал большую милость нищей братии, но всеми забытая вдовица без роду и племени совершила для них, а значит, и для Самого Господа, больше: она учредила традицию ежегодного благотворительного угощения. Находясь на последней ступени социальной лестницы, Купальница стала первой среди калик перехожих, которые, в глазах русской народной культуры, претворяли в жизнь учение Христово. Юродство как добровольный отказ от всех мирских благ во славу Божию, нелицемерное смирение в нищете и забвении, почиталось русскими крестьянами выше священства и царства.

Казалось бы, если крещенное мировосприятие русского народа переработало Купалу в Купальницу, приурочив память об убогой вдове к кануну Иванова дня, то семантике рождества Пророка и Крестителя Господня Иоанна следовало бы оказать особое внимание. Однако в обширном сборнике П.А.Бессонова «Калики перехожие» содержится только один стих, посвященный Рождеству Предтечи (№233). В этом тексте выделены три момента в житии пророка: чудесное рождение от престарелых родителей, пустынничество и Крещение Господне. Судя по лексике, стилю и близости к евангельскому повествованию, он не является продуктом именно народного творчества:

Ангел с небесе
Радость принесе
Во Иудею:
Сына зачнеши,
Имети будеши
Архиерею.
Отрока,
Пророка
Родиши,
Узриши,
От престарелых чресл,
От неплодных ложесн…

Текстов, непосредственно посвященных пустынническим подвигам Иоанна Предтечи, у Бессонова нет ни одного, но русских стихов на Крещение Господне приведено несколько (№№ 332-337). Они, подобно предыдущему, рифмованы и соблюдают церковную догматику, прежде всего, догмат о Троице, т.е. явно принадлежат перу образованных клириков. Текстов о Крещении, имеющих русские народные корни, в «Каликах перехожих» нет. По-видимости, стихи на Крещение пополняли репертуар бродячих певцов постольку, поскольку Крещение Господне – Великий Двунадесятый церковный праздник. Авторские стихи на Крещение попадали в поле зрения народной культуры, уже получив широкое распространение среди грамотных людей как душеполезное чтение, много раз переписанными и подправленными, и усваивались (скорее, вызубривались) бродячими певцами с устного воспроизведения. Отсутствие же оригинальных русских народных стихов о Крещении Господнем объясняется тем, что «народ не понял или даже не заметил недоступного ему догмата Троицы». [1] Действительно, сложно рассказать о Крещении Господнем, не затронув троической догматики:

На Иордане всех Спаситель
Днесь прииде Искупитель.
Плещет пророк руками:
«Веселитесь, Господь с нами!»
Отец свыше возглашает.
Рожденнаго возвещает:
«Сей есть Сын Мой возлюбленный,
В человека облеченный!»
Дух же свыше, аки птица,
Низлетает, голубица.
Отцу быти Сына равна
Изъявляет и преславна...

Ивану Постному или воспоминанию усекновения честной главы Крестителя Господня в «Каликах перехожиих» Бессонова посвящен только один стих (№ 342). Подобно вышеописанным, он рифмован и представляет собой пересказ жития Иоанна Предтечи.

	Святой Предтеча и Креститель Господень Иоанн. Новгородская таблетка, XV в.

В качестве образцов именно народной духовной поэзии об Иоанне Крестителе П.А.Бессонов приводит два стиха из Черногории и Сербии в параллельном русском переводе (№№ 338, 339). Сюжетные мотивы этих текстов встречаются во многих произведениях русского народного творчества, не имеющих прямого отношения к церковному чествованию Предтечи и Крестителя Господня.

Походила Госпожа Пречистая,
Она ходит землею и светом,
А на руках носит Своего Сына.
Сына Своего, Христа Иисуса.
Она встретила Креститель-Ивана,
Госпожа так говорит ему:
«Ну-ка, Иван, кум Мой,
Пойдем мы на воду Ердана,
Окрестим Христа Моего Сына!
…
Стал Иван своего Крестника крестити:
От страха у него выпала книга.

Он увидел, как возмутилась речная вода, упали лесные деревья, и разломилось на четыре части небо.

Говорит ему Госпожа Пречистая:
«Вода ума не теряла,
Вода, кум, забрала себе силу,
Ибо от Христа она освятится;
А лес – он Христу поклонился;
А небо – оно не сломилось,
Но ангелы небо растворили,
Поглядеть им, как Христа мы крестим.

Успокоившись, Иван-Креститель раскрыл свои книги и окрестил Христа, Который, в Свою очередь, окрестил Ивана.

В сербском стихе также говорится о кумовстве между Богородицей и Иваном-Крестителем, однако здесь это отношение устанавливается по ангельскому велению:

Говорят Ей Богородице ангелы шестокрылы:
«Ради Бога, Мария, Свята Дева!
Ты поди во тот сад зеленый,
Нарви Ты Божьяго Древа,
Поди потом к Креститель-Ивану,
Перед ним Ты поклонися,
Поцелуй Ты черную землю,
И тогда ему говори Ты:
– Будь мне кумом, Иван Креститель,
Окрести ты Христа Бога истинна!»

Русская народная культура вобрала в себя предания о святом родстве пророка со Христом и Богородицей. В частности, в стихе, озаглавленном «В неделю Пасхи и о сошествии во ад Иоанна Предтечи» (№ 417), Креститель Господень прибывает в преисподнюю как полномочный посланник Спасителя, возвещающий скорое сошествие Христово в ад, Его победу над диаволом и избавление праведников из адских мук. Об отношениях кумовства между Богородицей и Иваном Предтечей говорится и во многих вариантах русских «Хождений Богородицы»: Святая Дева ищет по миру своего Сына, Предтеча встречает Ее, расспрашивает и затем указывает, где искать Христа.

Ходила Дева по чисту полю.
Искала Дева Иисуса Христа,
Иисуса Христа, Сына Божьяго, Единородного.
А на встречу Деве – Иван Предтечь:
«О, что же Ты, Дева, ходишь-гуляешь?»

Мотив родственных связей между Спасителем, Богородицей и Предтечей реализуется в рамках тех же «Хождений» в виде трех святых гробниц в церкви-усыпальнице, построенной на Сионской горе из трех деревьев (кипарисового, анисового, барбарисового):

Во тех гробницах три святых лежат:
Во первой-то гробнице Иоанн Предтечь,
Во второй-то Мать Пресвятая Богородица,
А в третьей- то Сам Иисус Христос.
Как над первой-то гробницей
Свечи горят, лампада теплится,
Над второй цветы цветут лазоревые,
А над третьей-то гробницей
Святые ангелы поют.

Церковь на Сион-горе – не «соборная, богомольная», вокруг которой обычно строится повествование о делах мира дольнего, а родовая усыпальница Горьнего Священноначалия. Сообразно идее святого родства Иоанна Предтечи и Сына Божия, в некоторых стихах о Страшном Суде грешники просят прощения сначала у Заступницы Богородицы, затем – у Христа, потом – у Иоанна Предтечи, за которым следуют Архистратиг Божий Михаил, архангел Гавриил и т.д. Просьбы о прощении остаются без ответа, но грешники и не рассчитывают на него. Они прощаются с самой надеждой на спасение, постепенно обрывая связи с вечной жизнью, начиная с самой важной и заканчивая незначительной, и одновременно погружаются в адскую муку абсолютного сиротства. В земной жизни и даже в смерти «слово расставания «прощай!» <…> не напутствие другому, а просьба к нему о себе, просьба о прощении за грехи вольные и невольные, явные и тайные, действительные и мыслимые. <…> Исходный тезис – признание себя хуже, ниже, виновнее того, к кому обращаешься с просьбой о прощении. Итоговый тезис – живая нужда в прощении и бесконечная надежда на нравственное, духовное воскресение (возрождение) даже для того, кто находится в бездне греха». [2] Страшный Суд отменяет эту надежду на воскресение, однако грешники все равно смиренно просят прощения у своих судей, даже понимая, что навсегда изгоняются из жизни вечной.

	Страшный Суд. Новгородская икона кон. XV в.

Вечная жизнь противопоставлена адским мучениям. Она изображалась в народной картине мира как нерасторжимое родство твари и Творца, которое наследуется праведниками. Евангельское «елицы же прияша Его, даде им область чадом Божиим быти, верующим во Имя Его» (Ин. 1:12) было понято буквально, в следствие чего народные представления о патриархальных общинных и родовых отношениях получили онтологический статус. Святость – это родовое отличие насельников Царствия Небесного, и Предтеча, по праву наследования, принимает прощание грешников вслед за Христом, но прежде Михаила, Небесных воинств Архистратига.

Отдельного рассмотрения заслуживает черногорский стих «Царь Диоклетиан и Креститель Иван» (№ 136):

Пьют вино двое названных братьев
На припеке по край соленого моря.
Один – Диоклетиан-царь,
А другой – Иван Креститель.

Испив вина, оба названных брата затеяли игру: Иван-Креститель кидал яблоко, а царь – корону. Утонуло яблоко в глубоком в море. Царь пообещал его достать, просил только не уносить царского венца, в чем Креститель поклялся Богом.

Тогда царь уплыл в море,
А Иван на Небеса полетел,
И предстал он пред Господом,
И речь перед Ним говорил:
«Боже Вечный и Пресвятый Отче!
Поклясться ли мне Тобой криво,
Унести ли мне венец у царя?»
Господь ему речь говорил:
«О, Иван, слуга Моя верная!
Поклянися Мною три раза криво,
Только не моги клясться Моим Именем».

Вернулся Иван-Креститель на землю, а царь выплыл из моря с яблоком. Опять затеяли они игру, Иван намеренно утопил свою игрушку и заплакал. Опять Диоклетиан пообещал вернуть фрукт, только просил Ивана не уносить царского золотого венца, в чем Креститель поклялся Богом трижды. Царь спрятал венец под шапку, посадил подле нее зловещую птицу и снова нырнул в море. Креститель заледенил море двенадцатью льдами, схватил венец и полетел на Небо. Закаркала зловещая птица, Диоклетиан обо всем догадался. Он проломил лед головой,

Потом развернул свои крылья.
За Иваном пустился в погоню.
Достиг его при Вратах Небесных,
За правую ухватил его ногу,
Что прихватил, то и оторвал.
В слезах Иван пришел перед Господа,
Светлое солнце принес на Небо,
И Богу Иван пожаловался,
Как его царь изувечил.
Тогда говорил ему Господь:
«А, не бойся, Моя слуга верная!
Я сделаю так и всякому!»
То и деянье, а Богу во славу.

В иных вариантах этого апокрифического «деяния» Иоанна-Крестителя венец царя Диоклетиана прямо назван солнцем, а Диоклетиан («Дамиан», «царище-Дамианище», - отрицательный персонаж во всех памятниках славянской традиции) – властелином глубоких вод и подземного царства. Увечье, которое нанес царь Ивану-Крестителю, согласно сербской легенде, Господь сделал подъемом в середине стопы у всех людей.

	Св. Иоанн Креститель, Кипр, XV в.

В целом, следует признать, что стих «Царь Диоклетиан и Креститель Иван» христианский лишь по имени одного из главных героев. Этот текст имеет черты космогонического и антропогонического мифов: касается если не сотворения мира и человека, то окончательного их формирования. В то же время, рассказ о соучастии Ивана-Крестителя в космо- и антропогонии – логическое продолжение тезиса о родственных связях между Сыном Божиим и Иоанном-Крестителем. Здесь Иван запросто летает к Господу на Небеса и задает Ему вопросы, немыслимые для жесткой субординации между Творцом и тварью. Как мог Креститель Господень стать названным братом безбожному царю Диоклетиану, по своей ли инициативе «Божия слуга верная» затеял кражу венца-солнца, как, наконец, соотносится поступок Крестителя Ивана с заповедями Господними, - эти моменты создатели стиха не освящают, видимо, посчитав их несущественными. Почему? Потому что «свой своему поневоле брат»; начнешь рассуждать о поступке Крестителя Ивана, закончишь ропотом на Промысел Божий.

Русская традиция не знает стихов, подобных «Царю Диоклетиану и Крестителю Ивану». Следы апокрифического предания о соучастии Крестителя Господня в обустройстве мира содержит стих «Двенадцать пятниц»:

Вознесся Христос на Небеса
Со силами Небесными,
С Иоанном Крестителем.

Логично предположить, что космогонический и антропогонический сюжеты с участием Ивана Крестителя на Руси трансформировались в сказки про Ивана-дурака и Ивана Царевича. Оба варианта опираются на каноническое житие Иоанна Предтечи и апокрифические сказания о нем.

Креститель Господень родился у престарелых родителей и был наречен, по Божиему велению, неродовым именем. Одно это обстоятельство существенным образом ослабляло кровные связи Предтечи с родственниками. Уход в пустыню и проповедь покаяния довершили разрыв родственных уз, кроме тех, которые «иже не от крове, ни от похоти плотския, ни от похоти мужеския, но от Бога родишася» (Ин. 1:13). Пророк совсем не стремился к социальному успеху, более того, он рискнул обличать фарисеев – великая дерзость для иудея того времени. И в то же время смирение Иоанна Предтечи было столь велико, что он, несмотря на страх Божий, смог исполнить свою миссию – стать Крестителем Господним. Ради правды Божией пророк не испугался царского гнева, и своей смертью стяжал жизнь вечную.

Иван-дурак и Иван Царевич (нередко оба образа сливаются в один) – отринуты, осмеяны и порой обмануты своим ближним окружением. Иван-дурак в сказках совершает бессмысленные, на первый взгляд, поступки: просит заплатить за работу щенком и котенком, а они затем спасают ему жизнь, вместо ночного сна, идет сторожить могилу отца, который дарит ему волшебного помощника, говорит бессмыслицы, оказывающиеся пророчествами и т.д. Во многих сказках об Иване Царевиче старшие братья выгоняют его из дома, оклеветав перед отцом или поручив ему заведомо невыполнимое задание. По дороге он никак не может добыть себе пропитание, потому что жалеет зверей, птиц и рыб, делится со всеми встречными своими скудными запасами, но тем самым приобретает себе помощников и друзей. Иван-дурак и Иван Царевич берутся за решение труднейших задач, не по заранее обдуманному плану в расчете на вознаграждение, а всецело подчиняясь стечению обстоятельств вплоть до готовности к смерти. «Удача возможна только в крайнем случае, когда Иван Царевич готов к смерти, когда он фактически оказывается в ее царстве, но, делая там единственно правильные ходы, <…> находит выход из нижнего мира и возвращается к жизни преображенным». [3] Достигнутое в конце сказки преображение главного героя формулирует принципы народной аксиологии. Рассудок гонителей Ивана оказывается ограниченным, а их корыстные планы – невыполнимыми. Тогда как иваново юродство оборачивается мудростью, а его бескорыстные поступки получают высшую награду. В этом смысле Иван Царевич (Иван-дурак) – «образец достижения высшего успеха. Он - <…> основатель культурной традиции, демиург в том смысле, что совершенные им деяния как бы приравниваются по значению к космогоническим актам, непосредственно продолжают их на человеческом уровне, образуют социальную структуру человеческого общества и задают как высший социальный статус, так и правила его достижения». [4]
Иван-дурак – образец достижения высшего успеха?! Тезис трудно переварить вне контекста «иудеям – соблазн, эллинам - безумие»; русская культура и эту фразу восприняла буквально. Герой русских сказок – не умалишенный от рождения, а от ума (расчета, корысти) отказавшийся по своему решению, юродивый. Буквальное же прочтение слова юродивый – «отвергнутый родом», выродок [5], но еще и урожай, который отвергается-извергается породившим его растением. Именно поэтому подвижники, жившие вопреки общинной жизни (не искавшие стяжания, мирских удовольствий и славы, систематически нарушающие общепринятые правила поведения), столь много этой общиной почитались, независимо от наличия или отсутствия чудес и пророчеств. Юродивые уходили из мира, оставаясь в мире, на виду у всех. Особенность ситуации состояла в том, что малейшее поползновение подвижника на доступные всем прочим мирские блага всегда была чревата переменой статуса юродивого-изверга на юродивого-изгоя. Изверг и на земле – небожитель, а изгой презираем и зачастую лишен права даже называться человеком. Не только страх Божий, но и пристальное внимание общины, гораздо менее Господа снисходительной к человеческим слабостям, удерживало подвижников от искушений впасть в мирскую прелесть. Удивительно, что при наличии столь строгого контроля находились люди, готовые, буквально, «душу свою положить» за веру и дело Христовы вслед за сонмом блаженных Божиих.

Этот сонм возглавляет Иоанн Предтеча – первый новозаветный святой, и, в глазах народа, первый христианский мученик. В стихе о двенадцати пятницах прямо говорится, что пророк принял смерть от Ирода «за веру Христову». Пустынничество и мученичество Крестителя Господня являлись достаточными основаниями для всенародного почитания его именно как образца христианской жизни, о чем свидетельствует популярность имени Иван среди всех слоев населения дореволюционной России. От Предтечи ждали не столько чудес, сколько наставничества в деле спасения.

Вместе с тем Иоанн Креститель – кум и друг Божий. На этом основании народная культура выводит пророка из-под власти времени. В частности, в некоторых стихах о Страстях Христовых не Иоанн Богослов, а Предтеча принимает от Господа заповедь заботиться о Богородице. Распятый Господь утешает Пресвятую Деву словами:

Я оставлю с Тобой, Матерь, святого
Того ль Ивана Предтечу,
Крестителя, друга Христова.

Вневременное наставничество Иоанна Предтечи было более значимым для народной картины мира, чем события его временного жития. Именно поэтому Бессонову удалось собрать столь мало духовных стихов, посвященных рождеству Крестителя и усекновению его честной главы. В тех немногих текстах, которые все же вошли в репертуар калик перехожих, пророк назван архиереем (стих о рождестве) и наставником (на Усекновение главы):

Молим тя, Крестителю, пречистая главо,
Честный Иоанн, пророческая слово!
Настави нас стезями благими шествовати,
А мы должны живот твой всегда прославляти.

Своеобразие отношения русских крестьян к Иоанну Предтече и связанные с именем пророка архетипы народной культуры отражены в некоторых вариантах стиха «Царевич Иоасаф и Пустыня». По сюжету, ветхозаветный праведник Иоасаф с юности возлюбил Господа более всех благ дольнего мира и пожелал поселиться в пустыне.

Ко той же ко пустыне приходит
Молодой царевич Осафий:
«Прекрасная ты, пустыня,
Любимая моя мати!
Прими меня, мать-пустыня.
От юности прелестныя,
От своего вольного царства,
От своей белой каменной палаты,
От своей казны золотыя!
Научи ты меня, мать-пустыня,
Волю Божию творити!
Да избави меня, мать-пустыня.
От злыя муки от превечной!
Приведи ты меня, мать-пустыня,
В Небесное Царство!»

	Высохшее русло реки Выг

Красивая такая легенда, ничуть не хуже европейских сказаний о битвах рыцарей с драконами! Однако это не набор метафор, а быль. Когда Патриарх Никон затеял радикальный пересмотр всей русской богослужебной практики, и это было расценено активными верующими из простого народа как намеренное ослабление христианских позиций перед язычеством, популярность идеи спасения в пустыне от мира, погрязшего во грехах, необычайно возросла. Раскольники бежали на север и в Сибирь, скрываясь «в великих болотах и топях, где и пешему ходить с нуждою: сыскивать никак не возможно».<…> Непролазные дебри дремучих лесов указаны были как места самые угодные Богу и как обязательные храмы для молитвы. Молитва должна возноситься так, чтобы ни один посторонний и чужой глаз не дерзал ее оскорбить. Понадобилось новое крещение для очищения от мирской скверны, перемена имени, особенный способ поклонения Богу и особенные молитвы, полное и совершенное отречение от мира и выход из него в леса и подполья на всю жизнь». [6]

От одного из таких пустынных раскольничьих скитов берет начало крупнейшее в XVIII-XIX вв. беспоповское Выголексинское общежительство. Первые поселенцы-раскольники на реке Выге обитали среди непроходимого заболоченного леса. А «в 1828г. в Выговском суземке проживало свыше 2800 человек. В пользовании общежительства находилось свыше 800 десятин пахотной земли, доходы Выголексинского общежительства в это время составляли до 200 тыс. руб. в год». [7] В 1857г. в результате систематических мер Императора Николая I по искоренению раскола Выголексинское общежительство прекратило свое существование, но к тому времени и пустынь перестала быть пустынью. Раскольники отправились искать спасения в места, еще более отдаленные от традиционных русских центров Православия. В XX в. на старообрядческие укромные таежные поселения неожиданно натыкались геологи-разведчики. Вслед за геологами к раскольникам отправлялись фольклорные экспедиции для сбора сведений о том состоянии народных верований и обрядов, которое, казалось бы, давно кануло в лету в обжитых регионах России. Кстати, поговорки о сибирском здоровье, выносливости и живучести своим появлением обязаны именно обитателям старообрядческих скитов: пустынное жительство было не каждому по силам.

	Пороги реки Выг

Возвращаясь к стиху о царевиче Иоасафе, стоит привести ответ матери-пустыни юному праведнику. Она предупреждает его, говоря:

И нет во мне царского пойла;
Есть-воскушать – гнилая колода,
Испивать – болотная водица!

И в другом варианте этого стиха:
Во мне, во пустыне,
Житие смертельное:
Во мне, во пустыне,
Всякие нужды восприняти,
Терпя, потерпети,
Трудом потрудиться,
Постом попоститься,
И Богу помолиться.
…
Во мне, во пустыне,
Гнилая колода,
Болотная вода.
Во мне, во пустыне
Тебе будет житии
Грустно и тошно:
У меня ли, у пустыне,
Тебе негде разгуляться,
Не с кем думу подумать
И не с кем слова говорити!

«Гнилая колода» – не метафора. Как свидетельствует, опираясь на личный опыт, публицист начала XX в. С.В.Максимов, хлеб в лесных раскольничьих общинах состоял лишь на четверть из ячменной или ржаной муки. Остальное, в лучшем случае, составляла ячменная или ржаная солома. В основном же, недостающие три четверти восполняли мукой, получаемой из высушенного и перемолотого молодого древесного слоя сосны – заблони.

Не испугавшись пустыннического грустного и тошного жития, царевич настаивает на своем уходе от мира, приводя следующие контраргументы:

Про тебя, шатер-пустыня,
Все архангелы хвалят,
А преподобные прославляют.
Во тебе, мать-пустыня,
Предтеча пребывает.

А раз в пустыне «Предтеча пребывает» – Креститель и друг Христов, то не нужно никаких иных наставников ко спасению. Старообрядчество беспоповского толка и держалось пустынниками – подвижниками и бессеребрениками, сильными своей простой и ясной верой, но, к сожалению, мало сведущими в богословии. От поучений таких пустынников происходят многочисленные христианские суеверия и апокрифические предания. К примеру, легенда о смерти девицы Саломеи, попросившей у Ирода на блюде главу Иоанна Крестителя. Согласно легенде, она вмерзла в речной лед по шею; в попытках освободиться, она воспроизвела танец, которым ублажала Ирода и его гостей; льдина сдвинулась, и девице льдом отрезало голову.

«Что особенно характерно для русского духовного типа: это, конечно же, философски и теологически совершенно необразованный аскет, чудотворец и ясновидящий, типичный русский «старец» (духовный пастырь), каким его изобразил Достоевский в образе Зосимы».[8] Надо признать, не только старообрядцы почитают высказывания старцев выше постановлений Церкви и даже поучений святых отцов, но и многие верные чада Русской Православной Церкви. И это – не столько мода на старчество, сколько требование общерусской культурной парадигмы, особым образом воспринявшей евангельское повествование о житии Иоанна Предтечи.

Примечания:

1) Федотов Г.П. Стихи духовные, М., 1991, С.121

2) Топоров В.Н. Святость и святые в русской духовной культуре, М., 1995, С.479

3) Иванов В.В., Топоров В.Н. Иван Царевич//Славянская мифология, М., 1995, С. 203

4) Там же, С. 202

5) Cм. иером. Алексий (Кузнецов). Юродство и столпничество. М., 2000, С. 60

6) Максимов С.В. Собрание сочинений, Т. 20. Крестьянский быт, СПб. 1913, С. 123, 126

7) Панченко Ф.В. Выголексинское общежительство// Православная энциклопедия, т. X, М. 2005, С.60

8) Франк С.Л. Духовные основы общества., М., 1992, С. 492