Памяти монахини Иулиании (Соколовой) (комментарий в русле истории)

	Всея России чудотворцы в молении перед Божией матерью. Икона, XX в. в храме прор. Илии в Обыденном переулке. Работа мон. Иулиании

Ирина Языкова

Свет и во тьме светит...

Икона в Советском Союзе, 20-70-е гг.

Большая часть XX века в России прошла под знаком борьбы с Церковью и церковной культурой. Большевики провозгласили своей целью строительство нового общества, в котором не было места ни для Бога, ни для религии, ни для христианского искусства. Все семьдесят лет советская власть планомерно уничтожала Церковь: боролась с ней не только идеологически, но и физически истребляя духовенство, монашество, мирян, всячески чернила Церковь и в то же время старалась использовать ее авторитет в своих целях.

Храмы и монастыри безжалостно разрушались, но что еще ужаснее – осквернялись, в них устраивали коровники, гаражи, склады, кинотеатры, тюрьмы. Церковное достояние – иконы, книги, утварь – предавали огню или продавали за рубеж, в обмен на валюту. Кампанию по изъятию церковных ценностей 1922 года большевики обратили прямо против Церкви, обвинив священников в том, что те утаивают золото, не желая помочь умирающим с голода людям. На самом же деле изъятое из церквей шло на вооружение армии, на обслуживание нужд большевистской партии, обогащение частных лиц, в лучшем случае попадало в музеи и хранилища. С точки зрения новой идеологии некоторые из этих «отживших свой век раритетов» могли представлять ценность только как музейные экспонаты, причем нередко эти экспонаты использовались против Церкви: из них формировали атеистические музеи. Особенно для этого «подходили» чудотворные иконы и мощи святых.

Тем не менее, несмотря на чудовищную катастрофу, постигшую Россию в XX веке, именно это столетие вошло в историю как эпоха открытия иконы. И в условиях жесточайших гонений, вопреки, казалось бы, всякой логике, икона продолжала жить.

Призвание Марии Соколовой

После 1917 года условия в стране не слишком благоприятствовали развитию иконописания. Можно сказать, что в эти времена для Церкви из всех искусств важнейшим было искусство выживания. Тем не менее, и в советский период продолжалось изучение истории иконописи, происходили реставрационные открытия, появлялись научные публикации, устраивались выставки, музеи собирали и хранили произведения церковного искусства. И это было той почвой, которая, несомненно, подготавливала возрождение иконописной традиции, заявившей о себе во весь голос к концу столетия. Но и в середине века, в разгар войны безбожной власти против Церкви, иконописная традиция не прерывалась. Хотя продолжали писать иконы единицы, но это были настоящие подвижники.

Одна из них – Мария Николаевна Соколова (1899-1981), в иночестве – Иулиания. Жизнь матушки Иулиании – это целая эпоха в истории Русской Церкви, это свидетельство необычайной силы веры, христианской стойкости, подвиг исповедничества.

Мария Николаевна Соколова родилась в 1899 году, в Москве, в семье священника. Ее отец, Николай Александрович Соколов, был настоятелем церкви Успения Богородицы в Гончарной слободе на Таганке. Мать, Лидия Петровна, также происходила из московского священнического рода. Бабушка М.Н. по матери, Анна Николаевна, рано осиротевшая, воспитывалась митрополитом Филаретом (Дроздовым). Так что церковные традиции семьи были весьма глубоки и значительны. Училась Мария Соколова в V Московской женской гимназии ведомства императрицы Марии Федоровны, одной из лучших в Москве.

У девочки рано проявились незаурядные художественные способности, уже в три года она хорошо рисовала. Первым ее учителем рисования был отец, который был художником-любителем: в свободное от священнического служения время писал пейзажи маслом, делал прекрасные копии с работ В. Васнецова. Мольберт в его комнате никогда не убирался. Он и научил дочь владению кистью, красками, карандашом. И по окончании гимназии Марию Соколову приняли преподавать рисование в школе.

Это был 1917 год. Наступали суровые времена, новые хозяева жизни диктовали свои условия, и однажды молодой учительнице поручили прочитать детям атеистическую лекцию (это станет нормой для советской школы). Но Мария Николаевна, будучи глубоко верующим человеком, наотрез отказалась. И, конечно, тут же потеряла работу. Однако вскоре ей представилась возможность продолжить художественное образование – она поступает в частную студию Ф.И.ерберга и А.П. Хотулева. Овладев искусством рисунка, она получила диплом художника-графика и смогла поступить на работу в издательство, это давало ей довольно сносное существование.

Встреча с общиной на Маросейке

Ей было всего 12 лет, когда умер ее отец, которого она очень любила и уважала. Но вскоре в лице священника Алексия Мечева она обрела духовного отца, с которым установились доверительные отношения с первой же исповеди. О. Алексий Мечев (1859-1923) – известный московский старец, к которому стекались люди за духовным советом со всей России, даже из Оптиной пустыни посылали к нему нуждающихся в духовном окормлении. Ныне он причислен к лику святых как исповедник веры. Служил о. Алексий в московском храме свт. Николая в Клениках, на Маросейке, и этот приход стал родным дoмoм для Марии Соколовой.

В 1923 г. о. Алексий окончил свой земной путь. Настоятелем храма стал его сын – о. Сергий, унаследовавший от отца не только приход, но и искусство пастырства. Многие духовные чада о. Алексия охотно приходили к о. Сергию, среди них была и Мария Соколова.

Отцы Алексей и Сергей Мечевы

Отцы Мечевы, духовники одной из самых живых православных общин в советской России, были причислены к лику святых Собором Русской Православной Церкви 2000 г.
Смерть супруги стала для о. Алексея скорбным, но благодатным переломом: «... люди передо мною стали другими. Увидел я скорби в их сердцах и потянулось к ним мое собственное скорбное сердце; в их горе потонуло мое личное горе. Захотелось мне снова жить, чтобы утешать их, согревать их, любить их...» Сердечная устремленность ко Христу – в этом суть его духовности, по свидетельству оставленному нам С. Дурылиным, близко знавшим о. Алексея: ««Ум – это только рабочая сила у сердца», – любил повторять батюшка...
Оттого он никогда не отрицал ни науки, ни знаний, привлекая к ним и благословляя учиться, быть ученым, писателем и т.д. Но хотел, учил и требовал, чтобы эта рабочая сила была в работе у верховного хозяина и мастера жизненных сил – у сердца. Я десятки раз слышал это от него». Крестный путь о. Сергея прошел через лагеря и катакомбное служение. Он был расстрелян в Ярославском изоляторе 6 ноября 1941 г. В одной его проповеди читаем: «Самый наш большой грех заключается, может быть, в том, что забываем, что все мы соделываем свое спасение не одни, что все мы вместе идем по этому пути, все связаны друг с другом, как одного Тела – Церкви... Иного пути исполнения заповедей Христовых нет».

О. Сергий был большим знатоком древней живописи, собирал старинные иконы. С особым пиететом он относился к церковному искусству, предъявляя к нему высокие требования.

Несмотря на трудности тогдашней жизни, о. Сергию удалось провести реставрацию нижнего храма, он постоянно приглашал для поновления икон мастеров-старообрядцев (они считались тогда большими знатоками древней иконописи). Отец Сергий благословил Марию Николаевну обучаться иконописному искусству и познакомил ее с Василием Осиповичем Кириковым, известным реставратором и иконописцем, у которого она стала учиться иконописному мастерству. Это было в середине 20-х гг. Впоследствии Кириков говорил о Соколовой как о своей самой верной и преданной ученице, высоко ставил ее работы. Мария Соколова действительно глубоко восприняла все уроки своего учителя и сама впоследствии стала наставником для многих начинающих иконописцев.

Нужно себе представить, что такое 20-е гг. советской России – жестокий террор, разрушаются святыни, духовенство ослаблено обновленческим расколом и постоянной угрозой арестов, само существование Церкви поставлено под угрозу. Не самое благоприятное время для занятия иконописью. Но Мария Соколова именно в это время думала о том, как среди всеобщей разрухи сохранить те сокровища, что создавались Церковью веками, как передать последующим поколениям тот духовный опыт, что сконцентрирован в искусстве древности.

Молодая художница собирает все, что относится к иконописи: копирует старинные иконы и фрески, делает прориси, собирает иконописные подлинники. Копирование древних памятников – один из путей сохранения традиции, и не только потому, что эти памятники могут быть физически утрачены (как это и бывало в эти годы), но и потому, что копирование древнего образа дает необычайный опыт проникновения внутрь традиции, в сам процесс создания иконы. Впоследствии она писала о копии так: «Копируя икону, человек всесторонне познает ее и невольно приходит в соприкосновение с тем миром, который в ней заключен. Постепенно он начинает ощущать реальность этого мира, узнавать истинность данного образа, потом постигает глубину его содержания, поражается четкостью форм, внутренней обоснованностью его деталей и поистине святой простотой художественного выражения. Но чтобы так понять икону, нужно время, и иногда довольно длительное». [1]
В 1928-1929 гг. она много ездит по стране, что само по себе сопряжено с риском для жизни. Ее маршрут проходит по древнерусским городам – Новгород, Псков, Вологда, Ферапонтов монастырь, Ярославль – и повсюду она копирует старинные фрески. Сколько нужно было иметь мужества, чтобы в самый разгар антирелигиозной кампании ездить по закрытым монастырям и храмам, проявляя интерес к «идеологически чуждому искусству»? Но, видя физический и нравственный развал страны, Мария Соколова приняла на себя этот труд как своего рода миссию.

Примерно тогда же, в 20-х гг., она копирует чудотворный образ Владимирской Божьей Матери (тогда икона еще находилась в Успенском соборе Кремля), перед которой молились россияне в дни всенародных бедствий.[2] Ее копия – это не просто ученическая штудия, но молитва к Заступнице земли русской о духовном возрождении Отечества.

Задача иконописца

Однако не только копированием думала ограничиться Мария Соколова, ее сокровенным желанием всегда было создавать иконы. Как церковный человек, она хорошо понимала, что, покуда жива Церковь, будет потребность и в иконе. Но она хотела, чтобы в храмах были не мертвые живописные репродукции, а живые молитвенные образы. Ориентиром для нее была древнерусская иконопись, хотя в те времена повсеместно процветала любовь к поздней церковной живописи, высшим эталоном считалось письмо Васнецова, афонские иконы, в лучшем случае – Палех.

Мария Соколова почитала Андрея Рублева, Дионисия, более всего ценила московскую школу XV в. К счастью, она не была одинока в любви к иконе, в немногочисленной среде иконописцев были знатоки древнерусского искусства. В это время продолжали работать некоторые мастера дореволюционного поколения, конечно, не все из них сохранили верность иконописному творчеству, да и почвы для него уже практически не было.

Например, Павел Корин, который начинал как иконописец, учился в Палехе, расписывал церкви вместе с М.В. Нестеровым, в советское время занялся исключительно живописью, хотя продолжал с уважением относиться к древнему искусству.

Были и не столь крупные фигуры, но хорошо известные в церковной и иконописной среде. Один из них – Владимир Алексеевич Комаровский (1883-1937), получивший известность еще до революции иконописец, расписавший не один десяток храмов. Комаровский был близок к мечевской общине. Сохранилось его письмо 1930 года к о. Сергею Мечеву, которое является ценнейшим свидетельством духовной и интеллектуальной жизни тех лет. Как опытный мастер, Комаровский сразу же выделил Марию Соколову как перспективного иконописца. В своем письме о. Сергию он пишет: «Вы собрали на Маросейке целое собрание древних икон, привлекли опытных иконописцев. Среди членов Вашей общины Вы стремитесь возбудить интерес к делу «хваления Бога в лицах». Лучшим достижением в этом направлении служат работы М. Н. С. Она не только прекрасно усвоила технические приемы иконописания, стремится не только копировать, но и войти в сферу свободной композиции. Само по себе, как таковое, это уже «достижение» и, конечно, является выражением живой потребности».[3]

Интересы, которые были в иконописной среде 20-30-х гг., естественно, продолжают ту линию, что была намечена в начале века, когда российское общество бурно переживало открытие иконы: первые выставки древнерусских икон, выставки старинного церковного искусства, обсуждение эстетики и богословия иконы в художественных журналах и т.д.

Конечно, в Советском Союзе уже не было возможности обсуждать эти вопросы столь открыто, и, конечно, они волновали уже достаточно узкий круг церковной интеллигенции. Но и этот островок света свидетельствует, что оставались люди, готовые поддерживать огонь в светильнике. «Приходит другое время – является живая потребность и стремление к постижению Первообраза. Древняя икона восстает как недоступное прекрасное, как полнота церковности. Мы мечтаем об искусстве первообразном, которого мы лишены», – писал В.А. Комаровский.[4]

Помимо утраты многих древних памятников, иконописцы не могли не ощущать и других утрат – отсутствие школы, преемственности традиций, общий упадок церковной жизни. В том же письме В. Комаровский пишет: «Оживление интереса к иконе и поиски возможности вернуться к иконописи заставляют прибегать к помощи того иконописного ремесла, которое сохранилось еще благодаря старообрядчеству. Технические приемы ~ это единственное, что осталось от иконописи». [5]

Как человек творческий, Комаровский осознает недостаточность простого повторения образцов: «Икона, написанная со всем знанием иконописных приемов, хотя бы и со вкусом, но без творческого осознания законов иконописного дела, производит впечатление совсем обратное тому, какое она должна производить. Вместо собирания души, она ее рассеивает и беспокоит, как бы она не походила на древнюю икону высокого стиля ~ она фальшива, и тем более, чем более отдельные элементы походят на древние... Все это неправдиво и является следствием внешнего созерцания древних икон, без творческого восхождения к Первообразу... Нужно иметь творческий дар, чтобы древняя икона была дверью к Первообразу. Тут совершенно недостаточно иметь вкус и художественное дарование.
Что же делать? Или же совсем не писать иконописно? Думаю, что и это было бы неправильно. Даже и то знание, которое дает иконописное мастерство, нужно и полезно, но нечего обольщать себя надеждой, что через него есть выход к иконописи. Писать хорошо иконы с древних икон ~ это уже очень большое дело, тут приложимы дарование и вкус, недоступные современникам, ремесленным иконописцам. Написать хорошую копию, а не подделку – это уже дело художника-иконописца. Но чтобы подготовить путь к иконописи творческой, нужно совсем другое – осознание законов пластической формы, по существу таковой является форма иконописная. Научить этим законам почти невозможно: можно их только осознать, но можно, по крайней мере, и знать. В общем, положение как будто безвыходное, но ведь дело, на которое мы надеемся, почти чудо. Всякое усилие в этом направлении ценно, необходимо. Но суррогат иконописи, дающий иллюзорный вкус высокого стиля, и лицемерен, и вреден. Пусть же иконопись будет убога, но правдива. К форме мы не можем не стремиться, как не можем отказаться от стремления к познанию Первообраза».[6]

Все эти размышления, которые написаны в 1930-м году, важны по сей день. Но это письмо вдвойне ценно, потому что оно написано в те годы, когда разговоры об иконописании были почти непозволительными, и кому-то они могут показаться почти мечтой, потому что тогда никаких условий для создания икон не было и быть не могло. Но люди об этом думали. И это тоже было подготовкой той почвы, на которой прорастал новый росток иконописной традиции.

Этим жила и Мария Николаевна Соколова в 20-30-е гг., она могла бы подписаться под каждым из рассуждений В. Комаровского. Довоенные годы были для нее временем накопления знаний и материалов по древнему иконописанию, творческого и духовного становления.

Возрождение святыни

В 30-е гг. в России антирелигиозная пропаганда и репрессии против Церкви достигли своего апогея. В 1934 году был закрыт и храм свт. Николы в Клениках. О. Сергий Мечев отправлен в ссылку, где он принял мученическую кончину, приход разогнан. Начались годы тяжелейших испытаний: преследование, война, голод. По благословению о. Сергия Мечева, Мария Соколова стала духовной наставницей для многих людей из осиротевшей мечевской общины, перешедшей на полуподпольное, катакомбное, существование. Перед самой войной Мария Николаевна поселяется в поселке Семхоз, под Загорском, вблизи Троице-Сергиевой Лавры, с которой будет связана вся вторая половина ее жизни. Тогда Лавра была закрыта и, казалось, ничто не предвещало, что древняя обитель, основанная преп. Сергием Радонежским, великим молитвенником и заступником земли русской, однажды обретет новую жизнь.

Но уже во время войны в жизни страны стали происходить серьезные духовные изменения, обстоятельства заставили руководство, страны пересмотреть отношение к Церкви. Сталин, напуганный войной, стал заигрывать с духовенством, вернул некоторых епископов из ссылки, позволил восстановить Патриаршество, открыл небольшое количество храмов. Все это дало возможность Церкви немного свободнее вздохнуть.

В 1946 году вновь была возвращена Церкви Троице-Сергиева Лавра. После двадцати лет запустения и разрухи монастырь представлял жалкое зрелище: храмы закрыты, в двух из них – Трапезном и Покровском – устроены увеселительные заведения, вся территория завалена мусором, стены и башни разрушаются. По распоряжению правительства была создана комиссия для реставрации Троице-Сергиевой Лавры. Марию Николаевну Соколову пригласили принять участие в восстановлении древних росписей и икон монастыря. С группой помощников (в основном это были молодые художники и реставраторы) Мария Николаевна приступила к работе в Лавре. По благословению Святейшего Патриарха Алексия I (Симанского) заботами наместника Лавры архимандрита Пимена (Извекова, будущего Патриарха) были устроены два боковых придела в Трапезном храме – во имя преп. Серафима Саровского и свят. Иоасафа Белогородского. И Мария Николаевна написала иконы для этих приделов. А в самом Трапезном храме под ее руководством была расчищена древняя живопись. Отреставрированы росписи Смоленского храма, паперть Успенского храма, иконостас храма св. Иоанна Предтечи. По ее эскизам была расписана Серапионова палата. Она написала иконы для раки и сени над мощами преп. Никона, в том числе и житийную икону преподобного, а также образ учеников преп. Сергия, писала иконы в иконостас Академического храма, многочисленные иконы для лаврских церквей и ризницы монастыря.

В начале 50-х гг. она написала икону «Явление Пресвятой Богородицы преп. Сергию», взяв за основу клеймо с известной иконы Дионисия «Преп. Сергий в житии». В это время ее особенно привлекает иконописный стиль Дионисия, в котором древнерусская эстетика обрела свой завершенный вид. И та тонкость письма, которой отличаются иконы Марии Николаевны, перенята ею от дионисиевского искусства.

Одна из сотрудниц Марии Николаевны, И.В. Ватагина, вспоминает об этом времени так: «Надо представить себе это время. Казалось, что нет возможности работать для Церкви. Реставратор икон при музее – вот предел. Мой учитель из Третьяковской галереи И.А. Баранов с тоской говорил: «Если бы мы с тобой работали для храма, как бы горели сердца!». Но это были только несбыточные мечты. И вдруг!... Конечно, мне все представлялось чудом. Да так оно и было».[7]

Но этим чудом во многом иконописцы были обязаны годам самоотверженного и порой одинокого труда Марии Николаевны Соколовой. Все иконописцы с большой любовью и уважением относились к Марии Николаевне. Дружен с ней был архиепископ Сергий (Голубцов) (1906-1982), писавший иконы и когда был насельником Лавры, и будучи на архиепископской кафедре. Владыка Сергий, как и Мария Николаевна, стоял на позициях приверженности древней традиции иконописания, когда был архиепископом Новгородским, в 1962 г. им выполнен в стиле древнерусской живописи иконостас придела свв. Никиты Новгородского и Николая Мирликийского в церкви апостола Филиппа в Новгороде.

Многим обязан Марии Николаевне архимандрит Алипий (Воронов) (1914-1975), который нередко советовался с ней по вопросам иконописания. Как и владыка Сергий, он был пострижеником Троице-Сергиевой Лавры. До самой своей смерти он писал иконы. И в Псково-Печерском монастыре, где архим. Алипий с 1959 г. был наместником, им были заложены монастырские иконописные традиции, его стараниями была восстановлена и отреставрирована крепостная стена монастыря, обитель приведена в благолепное состояние, храмы расписаны внутри и снаружи.

Мария Николаевна пользовалась большим уважением не только среди коллег. Ее высоко ценили Святейшие патриархи – Алексий I и Пимен. Кстати сказать, оба они были знатоками и ценителями церковного искусства, и не раз по их просьбе она писала иконы. Ей заказывали иконы епископы, клирики, миряне.
Так в 1952-1954 гг., по просьбе владыки Гурия, который открывал в 1946 г. Лавру, а затем был переведен на Ташкентскую кафедру, Мария Николаевна писала иконы для храма преп. Сергия в Фергане. Иконы писались по образцу древнего иконостаса Троицкого храма Лавры. К сожалению, по причине удаленности Ферганы и трудности доставки туда икон, образы были написаны на холстах и в рулонах переправлены в Среднюю Азию. В этот храм владыка Гурий назначил настоятелем о. Бориса Холчева, который был духовным чадом о. Алексея Мечева, его хорошо знала и Мария Николаевна. В 1952-1953 гг. вместе с несколькими ученицами Мария Николаевна написала 17 больших икон в иконостас и 12 маленьких образов в Царские врата для двух приделов церкви Ильи Обыденного в Москве. Этот храм никогда не закрывался, и его очень любила московская интеллигенция. Многие члены мечевской общины ходили именно туда. Особого внимания заслуживают несколько икон русских святых, их вполне можно считать новыми иконографиями, созданными М.Н. Соколовой. Это «Святители Московские с иконой Владимирской Божьей Матери», «Святители Киевские с образом Божьей Матери Печерской» и образ «Всея России чудотворцев, молящихся за землю русскую». Мария Николаева понимала, что икона – это не просто произведение искусства, а воплощенная молитва, и в эти трудные годы Россия как никогда нуждалась в заступничестве русских святых. Такой образ в храме сразу становился призывом к прихожанам, он буквально взывал к их молитвенному предстоянию, и люди обращались с молитвой к святым об исцелении земли русской от мерзкого богоборчества и о спасении душ людских.

Война способствовала поднятию духа патриотизма в стране – официозного и спонтанного, идущего снизу, от народа. Это было общим настроением и в Церкви. Русские святые занимали особое место и в творчестве М.Н. Соколовой. Написанная ею икона «Собор Русских святых, в земле российской просиявших» стала своего рода иконописным гимном русской святости. Помимо этого она создала образы Собора святых града Владимира, Собора ярославских святых, Собора первосвятителей всея Руси, Собора святых святителей Российской Церкви.[8]

Большая дружба связывала Марию Николаевну с владыкой Афанасием (Сахаровым), епископом Ковровским (ум. 1962 г., причислен к лику святых на Юбилейном Соборе 2000 года), знатоком литургики и русской агиографии и агиологии. Владыка трудился над созданием русских святцев и привлек Соколову для создания лицевых святцев, в которых каждый из русских святых обрел бы свой иконописный облик. Он был и заказчиком многих ее икон, в частности, «Собора Русских святых, в земле российской просиявших», а также «Собора святых города Владимира», который он посвятил 800-летию основания города, бывшего не только его епархиальным центром, но и одним из древнейших русских городов.

Иконы Марии Николаевны Соколовой всегда узнаваемы, они обладают стилем, который свидетельствует о своем времени. И это несмотря на то, что сама она стремилась уйти от собственного «я» как можно дальше, раствориться в каноне, сдерживать эмоции. Умиротворенность, молитвенный настрой, духовная собранность характерны как для самой матушки, так и для ее икон. Она вдохновлялась живым источником древней иконы, ее работы дышат духом подлинно церковного искусства. Своим помощникам и ученикам она также прививала любовь к древней иконе и мудро вводила их в церковную жизнь, без которой невозможно стать настоящим иконописцем.

В 1958 г. Мария Николаевна организовала в Лавре иконописный кружок, которым руководила в течение 23 лет.[9] Она составила пособие по технологии иконописи, читала лекции в Семинарии, устраивала выставки работ учащихся кружка, ее иконы публиковались в «Журнале Московской Патриархии». Все это, несомненно, способствовало формированию понимания древней иконописи в церковных кругах. В то время, когда большинство предпочитало живописную икону, Мария Николаевна прививала вкус к традиционной иконописи. За советами к ней приезжали художники, реставраторы со всей страны.[10] Семена, посеянные талантливым иконописцем и мудрым педагогом, истинной подвижницей благочестия дали богатые всходы.

В 1970 г. Мария Николаевна Соколова приняла тайный постриг с именем Иулиании. Память святой мученицы Иулиании отмечается 30 августа, что совпадает с празднованием памяти другого святого – преподобного Алипия Печерского, первого из русских иконописцев, прославленного в лике святых. Сегодня ее многие знают как монахиню Иулианию, но всю жизнь прожив в Советском Союзе, она вынуждена была скрывать свой постриг, ничем не выделяясь среди обычных мирян. Единственное, чего Мария Николаевна не скрывала – была вера в Бога и ее преданность Церкви, которой она служила тем даром, что был ей вручен Богом в трудный для Церкви и страны час. Скончалась Мария Николаевна Соколова 16 февраля 1981 г. Ее отпевали как монахиню в Троице-Сергиевой Лавре, в храме преп. Сергия. Чин погребения совершил наместник Лавры архимандрит Иероним. Проститься с усопшей приехал Святейший патриарх Пимен. В течение жизни за бескорыстное и жертвенное служение Русская Православная Церковь отметила ее наградами – орденами святого князя Владимира III и II степени, преп. Сергия Радонежского и тремя церковными медалями.

Обновление традиции

Матушка Иулиания трудилась до самых последних дней своей жизни, хотя была уже тяжело больна. Последней ее работой был образ Св. Троицы над Святыми воротами Троице-Сергиевой Лавры. Этот образ в свое время стал вершиной и итогом жизни преп. Андрея Рублева, в нем выразился весь его художественный и богословский гений. Символично, что последнюю точку в своей иконописной деятельности матушка Иулиания поставила, создавая этот образ. Она использовала иконографию Андрея Рублева и найденную им гармонию небесного и земного в красках, линиях, свете. Но это был образ, через который она обращалась к живущим уже в XX веке.

Как известно, в основу рублевской иконы легло духовное завещание преп. Сергия: «Воззрением на Святую Троицу побеждать ненавистную рознь мира сего». Эти слова были движущей силой деятельности учеников Радонежского игумена, понесших весть о единении в любви во все уголки раздираемой междуусобицами и татарским игом Руси. В XX веке Россия вновь нуждалась в этом призыве, изнемогая под бременем безбожного режима, нравственно разлагающегося и калечившего души людей. Образ Св. Троицы написан матушкой Иулианией в самом начале 80-х гг., в то время власть вновь ожесточилась против Церкви, давала почувствовать свою железную руку, и далеко не всем было ясно, что конец этой власти уже предречен. Всякая проповедь и свободомыслие тогда подавлялись. Но бессловесный иконописный образ нес Благую весть открыто, в красках и образах, восполняя то слово, которое не могло еще звучать в полную меру в словесной проповеди.

Вскоре в стране стали происходить общественные изменения, обусловленные развивающимся все более явно религиозным пробуждением народа. Уже не только сверху, от церковной иерархии, сильно зависимой от светской власти, проявлялись самостоятельные инициативы, но и снизу, со стороны мирян, становилась все ощутимее духовная активность.

В 80-х гг. активизируется и иконописная среда, она расширяется, становится более разнообразной и творческой. Роль в этих процессах Марии Николаевны Соколовой неоспорима. Как пишет одна из ее учениц: «Большинство современных иконописцев в России – ученики монахини Иулиании или ученики ее учеников. А в начале она была одна...» [11] Среди учеников М.Н. Соколовой многие сегодня работают вполне успешно. Из них следует выделить о. Николая Чернышева, Ирину Васильевну Ватагину, Наталью Евгеньевну Алд» шину и других.

Конечно, число ее учеников определить трудно, как, наверное, невозможно сказать точно, какую долю в общем иконописном цехе они занимают. Начиная с послевоенного времени среда иконописцев медленно, но верно расширялась. Одни иконописцы были тесно связаны с Церковью, другие, напротив, не имели к ней отношения, одни приходили из профессиональной художественной среды, другие начинали учиться иконописи непосредственно у мастера без предварительной подготовки. Но совершенно очевидно, что уже к 80-м годам иконописная среда набрала вполне ощутимую силу, и в этой среде появлялись свои лидеры, учителя, мастера.

Вплоть до нач. 80-х гг. продолжала работать инокиня Иоанна (Рейтлингер), которая вернулась из Франции в Россию еще в 1955 г. В кон. 1970-х – нач. 1980-х гг. уже работал о. Зинон (Теодор). В это же время работал Адольф Николаевич Овчинников, крупнейший реставратор, известный своими копиями-реконструкциями древней живописи, которые можно рассматривать как самостоятельные образы. Немало можно было бы назвать имен, прямо не связанных с кругом матушки Иулиании, большинство из них нащупывали тот же путь к возрождению древних традиций иконы.

Примечания:

[1] Монахиня Иулиания (М.Н. Соколова), «Труд иконописца», Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1995, с. 37.

[2] Второй раз М.Н. Соколовой представилась возможность копировать эту икону, когда та была уже в Третьяковской галерее. Это было в 1971 г. Для этого понадобилось специальное распоряжение сверху, что было далеко не ординарным явлением для советских времен. Копия писалась специально ко дню интронизации Святейшего Патриарха Пимена и была ему подарена.

[3] Граф Владимир Комаровский, «Письмо об иконописи», «Православная икона. Канон и стиль», М. 1998, с. 150.

[4] Там же, сс. 157-158.

[5] Там же.

[6] Там же, ее. 158-160.

[7] Монахиня Иулиания (М.Н. Соколова), «Труд иконописца», цит. произв., с. 22.

[8] Более подробно об этих новых иконографиях см. гл. 8 книги И.Языковой «Се творю все новое». Икона в XX веке. La casa de Matriona, 2002, 3-я глава которой представлена здесь вниманию читателей сайта.

[9] В 1990 г. на базе этого иконописного кружка была создана Иконописная школа при Московской духовной академии. Образцы М.Н. Соколовой и разработанная ею методика легли в основу программы Школы. Ныне Школу возглавляет игумен Лука (Головков).

[10] Работая в Троице-Сергиевой Лавре, М.Н. Соколова много занималась реставрационными работами. Вплоть до 1980 г. она осуществляла руководство и надзор над реставрационными бригадами, расчищавшими живопись в храмах Лавры. В 1965-1967 гг. в Трапезном храме братией монастыря и бригадой реставраторов при ее непосредственном участии произведена расчистка и реставрация стенной живописи. В 1968 г. проведена большая работа по консервации и промывке икон древнего иконостаса Троицкого собора. В 1970-1971 гг. вместе с учащимися иконописного кружка она выезжала для реставрации икон и стенной живописи Казанского собора г. Дмитрова. В 1973-1974 гг. под ее руководством осуществлена реставрация икон главного алтаря Трапезного храма. В 1976 г. были отреставрированы иконы Никольского придела Успенского собора, притвора Троицкого собора, Предтечен-ского храма, многих икон из ризницы Лавры. Авторитет М.Н. Соколовой как реставратора разрушал мнение, насаждаемое в обществе, что в Церкви нет специалистов по сохранению древней живописи. Государство строго контролировало деятельность Церкви, касающуюся древних памятников, что бывало в некоторых случаях нелишним. Но в отношении работ М.Н. Соколовой у органов реставрационного надзора практически не было замечаний.

[11] Из воспоминаний И.В. Ватагиной. См. книгу «Труд иконописца», цит., с. 34.

(Ирина Языкова. «Се творю все новое». Икона в XX веке. La casa de Matriona, 2002. СС. 61-82)