К 20-летию Чернобыльской трагедии (комментарий в аспекте культуры)

	"Зона отчуждения" Чернобыльской АЭС

Мой родной город Чернобыль

Людмила Белецкая

Чернобылем пугают, напоминая о последствиях катастрофы, случившейся на тамошней атомной станции. А для меня он – милый провинциальный городок, где прошло мое детство. И где бывала потом, уже после аварии, много раз.

20 лет назад Чернобыль был тихим провинциальным городком

Место моего рождения – Чернобыль. При новых встречах, чтоб избежать лишних чужих эмоций, упоминаю просто Киев. Никак не думала, что моему тихому полесскому городку уготовлена такая вот печально-мировая слава.

Тот день, 26 апреля 1986 года, помню в деталях. Я, в то время корреспондент украинской молодежной газеты, собиралась в Припять – городок атомщиков, что в 18 километрах от Чернобыля. Комсомольцы устраивали там некое показательное мероприятие. Хотела уехать в Чернобыль до выходных, – повидать моих тамошних родственников, а потом уж отправиться на комсомольскую тусовку.

Но было так тепло (в конце апреля 1986-го в Киеве вовсю бушевало лето), что решила: надо бы помыть окна в моей киевской квартире.

Нынче у меня не осталось в живых никого из моих чернобыльских родственников

В Чернобыль решила отправиться с утра в понедельник. Позвонила в редакцию – предупредить, что поеду прямо туда, не заезжая на работу. Моя завотделом, не вдаваясь в подробности, предложила: приезжай лучше сюда: там случилась какая-то авария.

Сколь серьезна эта авария, мы, журналисты республиканской молодежной газеты, понятия не имели. Ни в тот день, ни в последующие...

Писала репортаж о первомайской демонстрации на Крещатике, потом с моей кузиной пошли в больницу к нашей тете – она из Чернобыля и ее прооперировали в Киеве за пару дней до аварии. «Не выйду я из этой больницы, – уверяла нас тетя Женя. – Мне приснилась комната с новыми обоями».

Она вышла из больницы, прожила еще несколько лет в новой квартире, что им с мужем выдали в киевском пригороде. Стены в их новом жилище были оклеены обоями. В их чернобыльском доме стены покрашены белой краской. Моя тетя так и не вернулась в свой дом.

Нынче у меня не осталось в живых никого из моих чернобыльских родственников.

Рыжая Ирка

Первый раз после аварии отправилась в Чернобыль в середине мая 1986 года. До этого по служебным делам слетала в Красноярск и аккурат к своему дню рождения вернулась в Киев. Через пару дней вместе с семьей подруги устроили у нее дома праздник.

Традиционный День Победы отмечали вместе, решая одновременно, как отправить из Киева дочь подруги в Батуми. Наутро все вместе поехали в аэропорт Борисполь.

К тому времени купить в кассе билеты, хоть железнодорожные, хоть авиа, было уже практически невозможно. Несмотря на отсутствие официальной информации, народ просто бежал из Киева.

Дочке моей подруги было всего четыре года. Очередь у стойки, где регистрируют улетающих, – с километр. Наш расчет только на пассажиров: кто-то возьмет Ирку с собой «в качестве передачи». Другого выхода просто не видели.

Стоим с ней – такой маленькой и рыжей, а ее мама мечется в поисках пассажиров, готовых доставить ее в Батуми к бабушке. Я обнимаю рыжую малышку, и мне на ладони капают ее слезы... наша враз повзрослевшая Ирина при этом не издает не единого звука...

Нас заметил какой-то солдат. Он летит в Батуми и готов доставить Ирку по адресу – записка с указанием улицы, дома и батумского телефона в кармане ее куртки.

Моя подруга ушла уговаривать аэропортовскую власть, Ирка стоит возле меня, слезы продолжают молча капать на мои руки, а солдат застыл рядом и терпеливо ждет, хоть посадка уже и закончена.

«Ладно, иди к дяде», – сдалась служащая. Солдат тут же ухватил Ирку за руку, и они отправились в самолет. В Батуми он передал ее прямо в руки бабушки. Мы даже не спросили, как зовут этого солдата...

База отдыха стала военной

Договорилась с комсомольским работником из ЦК (центрального комитета), что он возьмет меня с собой в Чернобыль. Приезжаю в назначенное время, а мне говорят: они все уже уехали. На перекладных добираюсь до города Иванково – где-то посередине меж Киевом и Чернобылем. Этот городок оставался последним доступным после аварии местом – дальше начинается зона.

В запретной зоне приходилось и приходится работать многим людям

Комсомольский работник был немало удивлен, увидев меня в Иванкове. «Я же сбежал от тебя», – признался. Зря, только создал мне дополнительные сложности. Отделаться от назойливой журналистки уже не было возможности. Мне выдали средства защиты – пластиковую шапку для волос, вроде тех, что для душа, и марлевую маску. Поехали в Чернобыль.

По дороге проезжали села, которые были уже как бы в зоне. Это совсем не мешало тамошним детям гонять мяч на пыльных дорогах. И никаких защитных средств у них не было. Радиация – коварный враг: ее же не видно, дети рвались на улицу, а лето просто буйствовало тогда в конце апреля.

Приехали. Размещаемся на базе отдыха киностудии имени Довженко, что совсем рядом с Чернобылем. Симпатичные домики, речка. Упоительно чистый сосновый воздух – радиация не пахнет.

Тут же возникла проблема – где меня разместить? Оказалось, я единственная женщина в этом лагере. Старший отправил меня ночевать на продовольственный склад – такой же домик, только заполненный продуктовыми наборами – сыр, колбаса, консервы, печенье – их выдавали всем, кто участвовал, как говорили тогда, в ликвидации Чернобыльской аварии. Первыми ликвидаторами, что жили на этой базе отдыха, были киевские метростроители и донецкие шахтеры – они вели подкоп к поврежденному реактору.

Поставили мне кровать на этом складе, выдали спецодежду – штаны и куртку. Вечером кто-то поймал в местной речке большую рыбину. Притащили улов к дозиметристу – его прибор трещал так, что было слышно всем нам, стоявшим рядом. Рыбу было велено выбросить немедленно.

Уснуть в ту ночь так и не удалось. За окном все время звучали команды насчет перемены смен, а потом в дверь постучал комсомольский лидер киевских метростроителей: Люда, хорошая новость, пиво привезли!

Не было никакого желания пить пиво в четыре утра, но дверь пришлось открыть – я же как бы сплю на продуктовом складе.

Потом отправились в Чернобыль – по дороге пыль была такой, что никакая маска от нее не спасала. На кукурузном поле между Чернобылем и Припятью – с него мы в детстве тайно таскали початки – сидели вертолеты. Вдалеке виднелась труба поврежденного реактора. Полнейшее ощущение войны, хоть и видела ее только по телевизору.

Столько каберне, как в то лето, я не выпила за всю предыдущую жизнь

Общее воспоминание Киева 1986 года: постоянно мокрый асфальт, в столицу стянули едва ли не все украинские машины-поливалки в надежде прибить к земле радиацию. Угробила за то лето несколько пар босоножек. Поражали пустотой детские площадки – всех детей вывезли из города.

А еще на каждом шагу в Киеве продавали красное вино, просто как воду. Нас тогда убеждали, будто оно помогает выводить из организма радиацию. Мы в это охотно верили – столько каберне, как в то лето, я не выпила за всю предыдущую жизнь. А кроме вина, нам помог выжить тогда юмор – это был небывалый всплеск анекдотов. Эти анекдоты – отдельная страница чернобыльской аварии.

Но мне тогда на базе отдыха киевской киностудии было вовсе не до смеха. Признаюсь, в первый раз поразила тогда мысль: зачем я здесь, возле этого кукурузного поля, где сидят теперь вертолеты? Ну напишу яркую заметку в газету, и что? Стало как-то очень неуютно...

Страшно

Написала. После этого ездила в Чернобыль еще много раз. Что казалось потом странным – мне не было страшно идти одной по этому безлюдному городу.

В опустевшем городе становится не по себе

Вот моя улица Интернациональная – наш дом 103 у самого поворота к речке Припять.

Слева от нас жила моя подружка Лариска, а здесь Таня – их дома смотрят на меня пустыми окнами. И всюду потрясающе пахнет яблоками – первая осень после аварии, но урожай никому не нужен.

На углу груша-дичка... мы так любили в детстве эти маленькие подгнившие груши. Наш дом... все та же калитка, двор. В коридоре не вижу на стене старинного барометра моего деда. Этот старый прибор всегда мне нравился, тайно мечтала получить его в наследство. Украли барометр.

От дома дошла до кладбища – там похоронены мои дедушка с бабушкой. К могилам не подойти – трава на кладбище была ростом с меня. Пойду – соберу всю радиацию, подумала я, остановившись у кладбищенских ворот.

Может, это и глупо звучит, но всякий раз, когда бывала в Чернобыле после аварии, не покидала мысль: ну не может меня убить город, где я родилась.

Понимаю абсурдность такой идеи – столько чернобыльцев погибло.

За почти пятнадцать лет своей канадской жизни растеряла немало моих чернобыльских друзей – расстояние и годы не способствую дружбе, убедило меня время.

Потеряла связь с Любой Ковалевской – в 1986 она была редактором многотиражки ЧАЭС. За несколько дней до аварии Люба Ковалевская написала в газете «Литературная Украина» статью, в которой говорила о том, с какими нарушениями строилась эта станция.

Чуть позже она вспоминала о том, что в момент аварии в 1986 году чернобыльские атомщики проводили некий научный эксперимент. «Что мы строим и что оставим нашим потомкам», – писала Люба в «Литературной Украине». Через несколько дней грянула чернобыльская авария. Любу Ковалевскую с тех пор стали называть «чернобыльской кассандрой».

Торонто

«Русская служба Би-би-си»