Игумен Мелхиседек (Значко-Яворский) – борец с унией (комментарий в цифрах и фактах)

	Шляхтичи в XVIII в.

Колиивщина

Под этим именем известно гайдамацкое восстание против поляков, разразившееся в 1768 г. в правобережной Малороссии. Непосредственным поводом послужили жестокие религиозные притеснения, практиковавшиеся польскими панами над украинскими крестьянами с целью вынудить переход их в унию.

Притеснения достигли высшей степени, когда польский сейм, под давлением Репнина, уступил требованиям Екатерины II относительно диссидентов и признал равноправность последних в Польше с католиками. Фанатизм польской шляхты вылился в образовании барской конфедерации, нестройные ополчения которой рассыпались по Украине, совершая страшные зверства над православными. Ужасающим примером таких зверств может служить сожжение заживо млиевского ктитора Данила Кушнира.

Народ не выдержал: кровавая «колиивщина» явилась грозным ответом на неистовства конфедератов. Основной кадр народного ополчения составили, по обыкновению, запорожцы и запорожец же, Максим Железняк, стал во главе всего восстания. Немалое количество участников гайдамацкого движения доставила и левобережная Малороссия, но главную массу восставших составили крестьяне Киевщины, частью присоединявшиеся к приходившим через их села гайдамацким отрядам, частью составлявшие самостоятельные «загоны».

В короткое время небольшой отряд запорожцев и других охотников, с которым вышел Железняк из Мотронинского леса (в апреле 1768 г.), возрос до весьма значительных размеров. Везде на своем пути избивая поляков, евреев и униатских священников, главный отряд гайдамаков или колиев, под начальством Железняка, прошел через Медведовку, Жаботин, Смелу, Черкассы, Корсун, Канев, Богуслав, Каменный Брод, Лисянку и Умань. Наиболее жестоки были избиения в местечке Лисянке и Умани, где, как в хорошо укрепленных местах, собралось много поляков и евреев, думая отсидеться от гайдамаков.

Перед Уманью силы гайдамаков особенно возросли, благодаря присоединению к ним высланной против них надворной казацкой команды владельцев Умани – Потоцких, под начальством сотника Гонты. В то же время отдельные гайдамацкие отряды, под предводительством посланных Железняком, а то и вполне самостоятельных ватажков, как, например, Неживый, Бондаренко, Швачка, Гайдаш и др., рассыпались по всей стране, производя страшные опустошения.

Так как в это время Россия вела войну с барскими конфедератами, то народная масса Малороссии была глубоко уверена в неизбежной поддержке русских войск, тем более, что предводители восстания распускали слухи, будто у них имеется «золотая грамота» Екатерины II, разрешающая избиение поляков и евреев. Кем именно была сочинена подложная грамота, остается до сих пор неизвестным. Некоторые современники-поляки обвиняли в этом архимандрита Мотронинского монастыря, Мельхиседека Значко-Яворского, но вряд ли такое обвинение справедливо.

Не имея на Украине достаточного войска, поляки не могли противопоставить никакой силы восставшему народу и ободренные успехом восстания его руководители решились провозгласить в Умани гетманщину, рассчитывая совершенно оторвать край от Польши. Но такие планы встретили себе неожиданное и сильное противодействие со стороны русского правительства: в намерения Екатерины II не входило тогда полное ослабление Польши, напротив ее щадили, видя в ней серьезную помощницу в так называемом «северном союзе».

Вняв мольбам поляков, Екатерина приказала своим войскам усмирить гайдамаков, объясняя вместе с тем, что она не участвовала в возбуждении к восстанию. Железняк и Гонта захвачены были хитростью в Умани полковником Гурьевым, другие ватажки некоторое время еще держались в разных местах, но затем были разбиты и переловлены. За усмирением наступил суд, причем русские подданные из пленных и судились русскими властями, польские же выдавались Речи Посполитой.

Русский суд был сравнительно еще мягок, приговаривая даже предводителей к ссылке. Зато польская судебная комиссия, заседавшая в Кодне и имевшая своим председателем региментаря Стемпковского, действовала с крайней жестокостью, присуждая почти всех заподозренных к смертной казни или, по крайней мере, к тяжелому увечью. Усмиренный с чужой помощью бунт был залит целыми потоками народной крови.

(Энциклопедический Словарь Ф.А.Брокгауза, И.А.Ефрона).

Материалы для истории Колиивщины или «резни 1768 г.»

Н. Костомаров.

В то время, когда в России царствовала Екатерина II, в юго-западном русском крае, пребывавшем еще под властью польской Речи Посполитой, происходило гайдамацкое движение, разразившееся в 1768 году страшною уманскою резнею.

Последнее событие на первый раз представляется как бы отдельным эпизодом в истории южно-русского народа. Так на него долго смотрели и многие искали причин этого события в ближайших к тому времени явлениях, и действительных, и вымышленных, никогда не происходивших. Польские историки обыкновенно взваливали вину, главным образом, на русскую политику того времени и давали веру басне о том, будто императрица Екатерина II через своих агентов рассылала манифест, которым разожгла против поляков южно-русское простонародье, исповедующее, наравне с целым народом русским, православную (или, как ее называли поляки, схизматическую) религию. (Ср. Morawski, Dzieje Polski. V. 87. Joz. Szujskiego, Dzieje Polski, IV. 440).

Русские исследователи опровергали эту басню. Соловьев (Истор. Росс., XXVII, стр. 307), опираясь притом на свидетельство одного польского писателя, указал даже лицо, «сложившее подложный манифест от имени русской государыни. Между тем этот документ везде в Европе почитался за подлинный манифест русской государыни и с таким же значением был во французском переводе напечатан в Сборнике Ангенберга, заключающем дипломатические акты, относящееся к Польше.

В Киеве в 1879 году издана была книжечка: «Уманская резня». Это перевод известного в польской литературе мемуара г-жи Кребс, которая в своем детстве была свидетельницею уманского события, ставшего трагическим для ее родителей да и для ней самой. Переводчик, г. Рева, в своем предисловии к издаваемому переводу, критически разобрал этот манифест и доказал неоспоримо его подложность. В последнее время (Киевская Стар., 1882 г., месяц май, стр. 308–310) напечатан подлинный манифест императрицы Екатерины II от 9 июля 1768 г., распространенный тогда же на польском языке между жителями Речи Посполитой. В нем русская государыня извещала всех, что ходившие под ее именем указы – подложны, никто от ней не посылался поднимать ее единоверцев против сограждан иных вероисповеданий, и те, которые выдают себя за отряд низового запорожского войска, будто бы отправленный по ее воле – не более как воры, разбойники, нарушители общественного спокойствия, а потому будут, после их поимки, подлежать каре. Обещалось помилование только тем из них, которые, раскаявшись в своих преступлениях, окажут участие в поимке зачинщиков и будут представлять пойманных ближайшим войсковым командам.

Нет ни единого несомненного исторического свидетельства, подающего хотя бы только намек на подущение южно-русского простонародья со стороны русской государыни. Однако, ни отсутствие верных исторических свидетельств, ни явная несостоятельность документа, на котором основывалось обвинение, не могут до сих пор выбить из головы у польского общества уверенности в участии России и ее государыни в этом деле.

Поляки всегда готовы приписывать влиянию Москвы и москалей все дурное, испытанное Польшею в прошедшие времена, не исключая даже и таких времен, когда не существовало Москвы. Так православие называют поляки московскою верою и готовы сами верить и других уверять, что приверженность подвластного им русского народа к православной или восточной вере была навеяна и подогревалась москалями; поляки не хотят знать, что в южной и западной Руси еще прежде, чем эти края очутились под польскою властью, господствовала православная вера греко-славянского обряда, и то было еще тогда, когда Москвы и в помине не было; а следовательно приверженность народа к вере своих предков естественно могла проявляться без всякого постороннего воздействия.

При существующем настроении польского миросозерцания не удивительно, если в таких вопросах, как восстание южно-русского простонародья против польского шляхетства, поляки хватаются за всякое обвинение против России, вовсе не заботясь подвергать его критике, и раз усвоивши его себе, с трудом от него отстанут. Кроме патриотических предубеждений, отчасти поддерживает неверные взгляды и скудость числа изданных верных источников, которые бы могли пролить более света и установить правильные воззрения.

Правда, в издаваемом киевской археографической комиссией Архиве юго-западной России напечатано уже немало документов, относящихся к состоянию народа в южной Руси в XVIII веке и даже специально к гайдамачеству, с превосходными исследованиями, составляемыми на основании печатаемых документов и прилагаемыми в качестве предисловий к каждому тому издания. Но издание Архива юго-западной России не дошло до 1768 года, до эпохи, когда происходила уманская резня. Тем не менее однако, изданные до сих пор документы, относящиеся к XVIII веку достаточно уже показывают, что событие, совершившееся в 1768 году, неизбежно должно было состоять в непосредственной связи с целым рядом такого же рода событий, происходивших в предшествовавшее время. Оказывается, что борьба южно-русского народа с Польшею, начавшаяся уже давно и проявившаяся резко в половине XVII столетия эпохою Хмельнищины, не окончилась в XVII, а перешла в осьмнадцатый век.

После смерти Богдана Хмельницкого Украина правой стороны Днепра, вследствие возникших там усобиц, подпала снова под власть поляков, но южнорусский народ не хотел оставаться под ненавистною для него властью и энергически восставал против ней, опираясь на помощь со стороны московского государства. Скоро однако московское правительство заключило перемирие с Польшею и формально, по договору уступило Польше правобережную Украину. Покинутое своими покровителями тамошнее казачество металось, само не зная, что делать, подпадало под управление разных своих же гетманов, споривших между собою за власть, отдавалось даже турецкому султану, лишь бы не быть под властью поляков, и тогда южно-русский народ, спасаясь от ужасов, раздиравших его отечество, стал толпами убегать за Днепр и селиться на землях, принадлежавших московскому государству. Таким образом заселилась слободская Украина, а правобережная Украина все пустела и пустела и наконец совершенно опустела. Остались южнорусские жители в так называемом Полесье, на Волыни и в северной части Подолии, да в Червоной Руси, состоя под властью Польши, находясь в зависимости, иные же и в полном порабощении у польского шляхетства. Край, лежавший к востоку от этих стран, собственно Украина казацкая, занимавшая пространство значительной части нынешних губерний киевской и подольской, сделался почти безлюдною пустынею.

Но не долго приходилось этому краю оставаться в таком состоянии. Уже в конце XVIII века возникло у малорусского народа стремление населять эту пустыню, хотя еще недавно покинутую своими прежними обитателями, но все-таки снова приманивавшую к себе и плодородием своей почвы и благодатным климатом и раздольным привольем. Русское правительство сдерживало побеги народа как из левобережной Украины, так и из Слободской. Однако правобережная Украина год от году все более и более заселялась пришельцами из этих стран. Новосельцы являлись туда с унаследованною от отцов и дедов неприязнью к польскому шляхетству, а попытки поляков распространить на них свою власть и водворить между ними прежние порядки привели к кровавым столкновениям. Вспыхнуло восстание южно-русского простонародья против польского шляхетства не только в Украине, заселявшейся вновь, но и в тех краях, где оно не переставало пребывать под шляхетскою властью. Восстание это вызвано было появлением казачества, недавно возродившегося, разгорелось в 1702 году, было укрощено свирепыми мерами, но не было погашено совершенно.

В 1711 году Украина казацкая, находившаяся в каком-то неопределенном состоянии, как бы в чересполосном владении России и Польши, населенная казаками, которые по своему званию подчинялись регименту малороссийского гетмана левобережной Украины, была окончательно уступлена от царя Петра Польше. Всем тамошним казацким старшинам и рядовым казакам дозволялось со своими семьями и движимыми имуществами переселяться на левый берега Днепра и каждому, по своему желанию, водворяться в каком-нибудь из казацких полков левобережной гетманщины или в каких-нибудь иных краях, находящихся под властью царской державы (Арх. юго-зап. Росс. Ч. III, т. I, 757). Тогда казачество совершенно уничтожилось в правобережной Украине, возвращенной русским государем польской Речи Посполитой. Некоторые из тамошних казаков воспользовались дарованным дозволением и переселились в царские владения другие остались на местах прежнего жительства и подпали под власть шляхетства, начавшего тотчас же утверждать свое господство в новоприобретенном крае.

Польские паны в Украине захватили пустые земли; для ведения хозяйства им нужна была рабочая сила, и они стали зазывать к себе насельников, привлекая обещаниями льгот и разных выгод. Украина стала тогда заселяться снова еще раз и все людьми того же южно-русского происхождения, к которому принадлежали и прежние жители этого края. Новосельцы приходили на селитву, привлекаемые панскими обещаниями, но с тайным недоверием к этим обещаниям и с неприязнью в сердце к польскому шляхетству. Такое недоверие с тех пор и до настоящего времени осталось типичною чертою южно-русских поселян того края. Не могла скоро испариться неприязнь к панам-ляхам, напротив она стала еще развиваться, потому что польские паны не оставили прежнего способа обращения с подвластным южно-русским народом, отдавая его в волю арендаторам доходов своих, а эти арендаторы были обыкновенно иудеи. Не покинули паны и своего заветного католического фанатизма и стали по старому пытаться вводить в народ унию. И вот – опять открылась борьба южно-русского простонародья с польским шляхетством. Борьба эта явилась теперь в новой форме. Эта форма была – гайдамачество. Оно, по характеру и приемам своей деятельности, походило на прежнее казачество, но отличалось от него отсутствием сословной солидарности. Сначала гайдамачество дало себя знать в краях волынском и подольском еще до передачи от царя Петра Украины Польше: оно было тогда непосредственным продолжением неугашенного восстания 1702 года.

Не переставали возникать ватаги «своевольных гультаев», составлявшиеся из порабощенных шляхетству поселян, к которым приставали мещане и всякие пришельцы, между прочим даже и люди шляхетского происхождения. В польском обществе почти всегда господствовало нестроение и происходили явления своевольства. Нередко обыватель шляхтич, поссорившись с своим соседом обывателем, таким же шляхтичем, вместо того, чтоб начать против него судебный иск,- нападал на его имение с ватагою, составленною из своих и чужих крестьян и разных «гультаев». При таких наездах происходили всякие бесчинства и разорения. То было в шляхетских нравах. В сохранившихся уголовных делах о гайдамаках зачастую попадаются имена лиц «урожоных» т. е. лиц шляхетского происхождения в качестве участников и нередко предводителей гайдамацкой ватаги. Таким образом шляхетство своими обычными наездами друг на друга, само приучало подвластных ему хлопов к самовольству и собственным примером дало им повадку расправляться и за себя путем насилия, а не путем закона, который в Польше вообще был малосилен.

С утверждением шляхетского господства в бывшей казацкой Украине, получившей прежнее административное наименование киевского воеводства, и в этом крае распространилось гайдамачество и там нашло оно свой главный центр. Польские историки придают ему разбойничий характер. Оно и должно было иметь его, по крайней мере на первых порах. Гайдамаки были люди, недовольные тогдашним общественным порядком; их преследовали власти, и они по необходимости должны были скрываться в лесах и не быть разборчивыми в добывании способов к своему существованию, по крайней мере, пока не приобретут к себе и к своим целям сочувствия ее единоверных и единоплеменных обывателей страны. Но последнее случилось скоро, благодаря накоплявшейся все более и более вражде простонародья к шляхетству. Число гайдамаков увеличивалось в южно-русских краях, подвластных Польше, умножались их шайки большею частью панскими подданными, и меры к их истреблению для польского шляхетства становились все более и более затруднительными. По соседству с Украиною, на юг от нее находилось Запорожье, край населенный воинственным братством того же южно-русского племени, всегда готовым откликнуться к народным страданиям единоверцев и единоплеменников и подать им помощь. Запорожцы приходили в прямое и непосредственное общение с гайдамаками, наполняли собою их ватаги и являлись часто предводителями и устроителями этих ватаг, как люди более опытные и искусные в войсковом деле. Борьба шляхетства с гайдамачеством готовилась превратиться в открытую борьбу двух национальностей: польской поработительной и порабощенной южно-русской, искавшей себе освобождения. В Украйне правой стороны Днепра зачиналось снова возрождение дважды убитого казачества. Эпоха этой борьбы изображена в изданных киевскою археографическою комиссиею документах под редакциею профессора В. Б. Антоновича (Арх. югоз. Росс. ч. Ш. Т. II).

«Гайдамачество», говорит достопочтенный профессор в предисловии к изданным документам, – «сделалось как бы нормальным явлением в быту юго-западного края: крестьянское население свыкалось с ним все более и более; количество крестьян, поступавших или состоявших в связи с ним, постоянно увеличивалось; становилось очевидным, что гайдамацкое движение раньше или позже должно охватить массу народонаселения, если не изменится порядок общественного строя. Такая минута, казалось, пришла было в 1750 году и только, благодаря несвязности и разрозненности действий гайдамацких отрядов и отсутствию сколько-нибудь ясной постановки ими вопроса, удалось шляхетству на этот раз предотвратить катастрофу теми экстренными мерами, какие были приняты военными начальниками, шляхетскими сеймиками и особенно, по просьбе последних, русскими пограничными властями (ibid. стр. 124). Тогда весь юго-западный край был покрыт многочисленными гайдамацкими отрядами, разбегавшимися во всех направлениях и наводившими повсеместно трепет на дворян; последние должны были прекратить свои обычные занятия; они не могли вести хозяйства и не получали дохода с имений, из которых крестьяне или ушли к гайдамакам или могли призвать последних, если бы помещик стал настоятельно взыскивать панщину, они должны были отказаться от ведения судебных дел, так как проехать в «грод» было небезопасно, да и самые города, где помещались гродские суды, подвергались нападениям. В таком положении гайдамачество продолжало находиться еще в течении восемнадцати лет, и наконец, в 1768 году, благодаря выгодно сложившимся политическим обстоятельствам того времени, разразилось страшною катастрофою, носящею имя «Колиивщины» (ibid. стр. 126 – 127, 128).

Несколько лет уже мы ожидаем выхода в свет нового тома актов о гайдамаках, который должна издать киевская археографическая комиссия. Этот второй том будет заключать документы, относящиеся к 1768 году, к эпохе уманской резни. В чаянии появления этого желанного издания не будет, надеемся, излишним, напечатание четырнадцати документов, касающихся означенной эпохи. Документы эти доставлены нам от г. Поля, екатеринославского обывателя, известного в своем крае знатока местной старины, чрез посредство А. Л. Боровиковского, которым обоим считаю долгом принести мою признательность за любезное и обязательное внимание. Кроме одного польского письма с русским переводом, сделанным в то время (№ 1), где убежавши от уманского погрома поляк описывает близкую к себе трагедию в своеобразных чертах, некоторые из помещаемых здесь документов относятся к личности Неживого, одного из предводителей гайдамацких ватаг, до сих пор известного только по голому имени. Этот Неживый сам лично не участвовал в уманской резне с Железняком и Гонтою, но расправлялся с поляками и иудеями в других жилых местностях правобережной Украины, между прочим в Мошнах, Киеве, Медведовке и получил от обывателей этих городков свидетельства на письме о том, что он не причинил никому из них никакого оскорбления, а по их желанию освобождал их от поляков и иудеев, делавших им обиды. Неживый сносился с начальниками команд войска русской императрицы, расставленных в пограничных форпостах, излагал им в своих отписках причины, принудившие его взяться за оружие, и прилагал при своих отписках выданные ему свидетельства украинских обывателей (№№ 2, 3, 4, 8, 9).

И он сам и те земляки его, что давали ему свидетельства, изъявляли желание верно служить императрице всероссийской. Но потом Неживый, не заставши в Крылове ни одного человека из поляков и иудеев и узнавши, что все они оттуда убежали под защиту русских войск, стал этим недоволен и домогался выдачи своих жертв (№ 5). 18 июня Неживый с своею ватагою взял местечко Палеево Озеро, перебил там захваченных врагов, но некоторые успели заранее убежать в турецкий городок Балту. Неживый послал к тамошнему каймакану просьбу о выдаче беглецов. Но турки не только не выдали их, а еще послали военную силу и сожгли Палеево Озеро, откуда гайдамаки тем временем выступили (№ 7). Неживый овладел турецкою слободою Голтою близ Балты, где также расправился по гайдамацки с поляками и иудеями, каких успел там застать (№ 6), а 26 июня он был в Крылове, откуда послал к одному из русских командиров, подполковнику Хорвату, просьбу о выдаче беглецов, обреченных на гибель народным мщением и изъявлял желание лично объясниться с русским военным начальством. По этому поводу произошло свидание Неживого с высланным для этой цели русской службы офицером, поручиком кн. Манвеловым. Оно происходило на «гребле» (плотине) по указанию Неживого. На все представления гайдамацкого предводителя русский офицер наотрез объявил, что невозможно выдавать беглецов, которые явились искать защиты (№ 10). Неживый с своим отрядом удалился из Крылова, установивши там казацкий порядок и назначивши атамана, как это делалось во всех жилых местностях, приставших к гайдамацкому восстанию. Отъезжая, Неживый объявил атаману и всем крыловским обывателям, чтоб они, в случае нужды, обращались с просьбою о защите к русскому войску, уверяя, что в скором времени все тамошние места будут принадлежать российской, а не польской державе и все они должны считать себя российскими, а не польскими обывателями (ibid). Но в июле получены были от верховной власти (вероятно после манифеста императрицы от 9 июля, напечатанного в майской книжке «Киевской Старины») предписания о преследовании гайдамаков, и киевский генерал-губернатор Воейков рассылал подначальным командирам соответствующие приказы (№№ 6, 11, 12).

Из елисаветградской провинции отправлены были в погоню за гайдамаками отряды гусарских пикинерных и компанейских команд, и приказано было объявить всем польским шляхтичам, укрывшимся от погрома в елисаветградской провинции, что они могут спокойно пребывать в русских владениях под высочайшею защитою до совершенного истребления гайдамаков и до восстановления порядка в их отечестве, когда возможно будет им безопасно возвратиться в свои жилища. Но такая же милость оказана была и польским казакам, которые изъявляли желание переселиться в русские владения под тем предлогом, что не хотят быть в согласии с барскою конфедерациею, а такое несогласие выставлялось побудительною причиною и у гайдамаков к восстанию против польских властей. Им дозволялось по желанию переходить в Россию и селиться там с своими семьями, устраиваясь слободами, по указанию начальства. Первый пример показал прибывший в Кременчуг еще в апреле 1768 года казацкий атаман Сухина с шестьюдесятью двумя человеками, прибегнувший под высочайший покров ее императорского величества с желанием остаться вечно в подданстве (№ 13). Затем всех пойманных гайдамаков, оказавшихся подданными русской императрицы, преимущественно из запорожцев, доставленных в елисаветградскую провинцию и особенно в Кременчуг, приказано было судить и за доказанное сопротивление оружию ее императорского величества, а равно за разнообразные варварства, совершенные ими в Польше, приговорить к смертной казни но пред самым исполнением ее изменить в телесное наказание кнутом с наложением клейм и с вырванием ноздрей, после чего отправить в ссылку в Нерчинск, оковавши на месте в кандалы (№ 13) (Вот неотразимое опровержение польским писателям, клевещущим на Екатерину II, будто она не наказывала своих подданных, участвовавших в гайдамацком восстании 1768 года, а иных даже и награждала).

Последний из печатаемых здесь документов – секретное письмо Воейкова находившемуся в Кременчуге бригадиру Черткову, от 14 декабря того же года о препровождении из Смелой содержавшихся там русских подданных, бывших в числе гайдамаков, а между ними оказывается поручик черного гусарского полка Станкевич. Неизвестно, было ли это единичное явление, когда русский офицер участвовал в восстании южно-русского народа против польского шляхетства, или может быть это был один из немалого числа таких.

(По материалам сайта «Восточная литература»)

Колиивщина

Под этим именем известно гайдамацкое восстание против поляков, разразившееся в 1768 г. в правобережной Малороссии. Непосредственным поводом послужили жестокие религиозные притеснения, практиковавшиеся польскими панами над украинскими крестьянами с целью вынудить переход их в унию.

Притеснения достигли высшей степени, когда польский сейм, под давлением Репнина, уступил требованиям Екатерины II относительно диссидентов и признал равноправность последних в Польше с католиками. Фанатизм польской шляхты вылился в образовании барской конфедерации, нестройные ополчения которой рассыпались по Украине, совершая страшные зверства над православными. Ужасающим примером таких зверств может служить сожжение заживо млиевского ктитора Данила Кушнира.

Народ не выдержал: кровавая «колиивщина» явилась грозным ответом на неистовства конфедератов. Основной кадр народного ополчения составили, по обыкновению, запорожцы и запорожец же, Максим Железняк, стал во главе всего восстания. Немалое количество участников гайдамацкого движения доставила и левобережная Малороссия, но главную массу восставших составили крестьяне Киевщины, частью присоединявшиеся к приходившим через их села гайдамацким отрядам, частью составлявшие самостоятельные «загоны».

В короткое время небольшой отряд запорожцев и других охотников, с которым вышел Железняк из Мотронинского леса (в апреле 1768 г.), возрос до весьма значительных размеров. Везде на своем пути избивая поляков, евреев и униатских священников, главный отряд гайдамаков или колиев, под начальством Железняка, прошел через Медведовку, Жаботин, Смелу, Черкассы, Корсун, Канев, Богуслав, Каменный Брод, Лисянку и Умань. Наиболее жестоки были избиения в местечке Лисянке и Умани, где, как в хорошо укрепленных местах, собралось много поляков и евреев, думая отсидеться от гайдамаков.

Перед Уманью силы гайдамаков особенно возросли, благодаря присоединению к ним высланной против них надворной казацкой команды владельцев Умани – Потоцких, под начальством сотника Гонты. В то же время отдельные гайдамацкие отряды, под предводительством посланных Железняком, а то и вполне самостоятельных ватажков, как, например, Неживый, Бондаренко, Швачка, Гайдаш и др., рассыпались по всей стране, производя страшные опустошения.

Так как в это время Россия вела войну с барскими конфедератами, то народная масса Малороссии была глубоко уверена в неизбежной поддержке русских войск, тем более, что предводители восстания распускали слухи, будто у них имеется «золотая грамота» Екатерины II, разрешающая избиение поляков и евреев. Кем именно была сочинена подложная грамота, остается до сих пор неизвестным. Некоторые современники-поляки обвиняли в этом архимандрита Мотронинского монастыря, Мельхиседека Значко-Яворского, но вряд ли такое обвинение справедливо.

Не имея на Украине достаточного войска, поляки не могли противопоставить никакой силы восставшему народу и ободренные успехом восстания его руководители решились провозгласить в Умани гетманщину, рассчитывая совершенно оторвать край от Польши. Но такие планы встретили себе неожиданное и сильное противодействие со стороны русского правительства: в намерения Екатерины II не входило тогда полное ослабление Польши, напротив ее щадили, видя в ней серьезную помощницу в так называемом «северном союзе».

Вняв мольбам поляков, Екатерина приказала своим войскам усмирить гайдамаков, объясняя вместе с тем, что она не участвовала в возбуждении к восстанию. Железняк и Гонта захвачены были хитростью в Умани полковником Гурьевым, другие ватажки некоторое время еще держались в разных местах, но затем были разбиты и переловлены. За усмирением наступил суд, причем русские подданные из пленных и судились русскими властями, польские же выдавались Речи Посполитой.

Русский суд был сравнительно еще мягок, приговаривая даже предводителей к ссылке. Зато польская судебная комиссия, заседавшая в Кодне и имевшая своим председателем региментаря Стемпковского, действовала с крайней жестокостью, присуждая почти всех заподозренных к смертной казни или, по крайней мере, к тяжелому увечью. Усмиренный с чужой помощью бунт был залит целыми потоками народной крови.

(Энциклопедический Словарь Ф.А.Брокгауза, И.А.Ефрона).

Материалы для истории Колиивщины или «резни 1768 г.»

Н. Костомаров.

В то время, когда в России царствовала Екатерина II, в юго-западном русском крае, пребывавшем еще под властью польской Речи Посполитой, происходило гайдамацкое движение, разразившееся в 1768 году страшною уманскою резнею.

Последнее событие на первый раз представляется как бы отдельным эпизодом в истории южно-русского народа. Так на него долго смотрели и многие искали причин этого события в ближайших к тому времени явлениях, и действительных, и вымышленных, никогда не происходивших. Польские историки обыкновенно взваливали вину, главным образом, на русскую политику того времени и давали веру басне о том, будто императрица Екатерина II через своих агентов рассылала манифест, которым разожгла против поляков южно-русское простонародье, исповедующее, наравне с целым народом русским, православную (или, как ее называли поляки, схизматическую) религию. (Ср. Morawski, Dzieje Polski. V. 87. Joz. Szujskiego, Dzieje Polski, IV. 440).

Русские исследователи опровергали эту басню. Соловьев (Истор. Росс., XXVII, стр. 307), опираясь притом на свидетельство одного польского писателя, указал даже лицо, «сложившее подложный манифест от имени русской государыни. Между тем этот документ везде в Европе почитался за подлинный манифест русской государыни и с таким же значением был во французском переводе напечатан в Сборнике Ангенберга, заключающем дипломатические акты, относящееся к Польше.

В Киеве в 1879 году издана была книжечка: «Уманская резня». Это перевод известного в польской литературе мемуара г-жи Кребс, которая в своем детстве была свидетельницею уманского события, ставшего трагическим для ее родителей да и для ней самой. Переводчик, г. Рева, в своем предисловии к издаваемому переводу, критически разобрал этот манифест и доказал неоспоримо его подложность. В последнее время (Киевская Стар., 1882 г., месяц май, стр. 308–310) напечатан подлинный манифест императрицы Екатерины II от 9 июля 1768 г., распространенный тогда же на польском языке между жителями Речи Посполитой. В нем русская государыня извещала всех, что ходившие под ее именем указы – подложны, никто от ней не посылался поднимать ее единоверцев против сограждан иных вероисповеданий, и те, которые выдают себя за отряд низового запорожского войска, будто бы отправленный по ее воле – не более как воры, разбойники, нарушители общественного спокойствия, а потому будут, после их поимки, подлежать каре. Обещалось помилование только тем из них, которые, раскаявшись в своих преступлениях, окажут участие в поимке зачинщиков и будут представлять пойманных ближайшим войсковым командам.

Нет ни единого несомненного исторического свидетельства, подающего хотя бы только намек на подущение южно-русского простонародья со стороны русской государыни. Однако, ни отсутствие верных исторических свидетельств, ни явная несостоятельность документа, на котором основывалось обвинение, не могут до сих пор выбить из головы у польского общества уверенности в участии России и ее государыни в этом деле.

Поляки всегда готовы приписывать влиянию Москвы и москалей все дурное, испытанное Польшею в прошедшие времена, не исключая даже и таких времен, когда не существовало Москвы. Так православие называют поляки московскою верою и готовы сами верить и других уверять, что приверженность подвластного им русского народа к православной или восточной вере была навеяна и подогревалась москалями; поляки не хотят знать, что в южной и западной Руси еще прежде, чем эти края очутились под польскою властью, господствовала православная вера греко-славянского обряда, и то было еще тогда, когда Москвы и в помине не было; а следовательно приверженность народа к вере своих предков естественно могла проявляться без всякого постороннего воздействия.

При существующем настроении польского миросозерцания не удивительно, если в таких вопросах, как восстание южно-русского простонародья против польского шляхетства, поляки хватаются за всякое обвинение против России, вовсе не заботясь подвергать его критике, и раз усвоивши его себе, с трудом от него отстанут. Кроме патриотических предубеждений, отчасти поддерживает неверные взгляды и скудость числа изданных верных источников, которые бы могли пролить более света и установить правильные воззрения.

Правда, в издаваемом киевской археографической комиссией Архиве юго-западной России напечатано уже немало документов, относящихся к состоянию народа в южной Руси в XVIII веке и даже специально к гайдамачеству, с превосходными исследованиями, составляемыми на основании печатаемых документов и прилагаемыми в качестве предисловий к каждому тому издания. Но издание Архива юго-западной России не дошло до 1768 года, до эпохи, когда происходила уманская резня. Тем не менее однако, изданные до сих пор документы, относящиеся к XVIII веку достаточно уже показывают, что событие, совершившееся в 1768 году, неизбежно должно было состоять в непосредственной связи с целым рядом такого же рода событий, происходивших в предшествовавшее время. Оказывается, что борьба южно-русского народа с Польшею, начавшаяся уже давно и проявившаяся резко в половине XVII столетия эпохою Хмельнищины, не окончилась в XVII, а перешла в осьмнадцатый век.

После смерти Богдана Хмельницкого Украина правой стороны Днепра, вследствие возникших там усобиц, подпала снова под власть поляков, но южнорусский народ не хотел оставаться под ненавистною для него властью и энергически восставал против ней, опираясь на помощь со стороны московского государства. Скоро однако московское правительство заключило перемирие с Польшею и формально, по договору уступило Польше правобережную Украину. Покинутое своими покровителями тамошнее казачество металось, само не зная, что делать, подпадало под управление разных своих же гетманов, споривших между собою за власть, отдавалось даже турецкому султану, лишь бы не быть под властью поляков, и тогда южно-русский народ, спасаясь от ужасов, раздиравших его отечество, стал толпами убегать за Днепр и селиться на землях, принадлежавших московскому государству. Таким образом заселилась слободская Украина, а правобережная Украина все пустела и пустела и наконец совершенно опустела. Остались южнорусские жители в так называемом Полесье, на Волыни и в северной части Подолии, да в Червоной Руси, состоя под властью Польши, находясь в зависимости, иные же и в полном порабощении у польского шляхетства. Край, лежавший к востоку от этих стран, собственно Украина казацкая, занимавшая пространство значительной части нынешних губерний киевской и подольской, сделался почти безлюдною пустынею.

Но не долго приходилось этому краю оставаться в таком состоянии. Уже в конце XVIII века возникло у малорусского народа стремление населять эту пустыню, хотя еще недавно покинутую своими прежними обитателями, но все-таки снова приманивавшую к себе и плодородием своей почвы и благодатным климатом и раздольным привольем. Русское правительство сдерживало побеги народа как из левобережной Украины, так и из Слободской. Однако правобережная Украина год от году все более и более заселялась пришельцами из этих стран. Новосельцы являлись туда с унаследованною от отцов и дедов неприязнью к польскому шляхетству, а попытки поляков распространить на них свою власть и водворить между ними прежние порядки привели к кровавым столкновениям. Вспыхнуло восстание южно-русского простонародья против польского шляхетства не только в Украине, заселявшейся вновь, но и в тех краях, где оно не переставало пребывать под шляхетскою властью. Восстание это вызвано было появлением казачества, недавно возродившегося, разгорелось в 1702 году, было укрощено свирепыми мерами, но не было погашено совершенно.

В 1711 году Украина казацкая, находившаяся в каком-то неопределенном состоянии, как бы в чересполосном владении России и Польши, населенная казаками, которые по своему званию подчинялись регименту малороссийского гетмана левобережной Украины, была окончательно уступлена от царя Петра Польше. Всем тамошним казацким старшинам и рядовым казакам дозволялось со своими семьями и движимыми имуществами переселяться на левый берега Днепра и каждому, по своему желанию, водворяться в каком-нибудь из казацких полков левобережной гетманщины или в каких-нибудь иных краях, находящихся под властью царской державы (Арх. юго-зап. Росс. Ч. III, т. I, 757). Тогда казачество совершенно уничтожилось в правобережной Украине, возвращенной русским государем польской Речи Посполитой. Некоторые из тамошних казаков воспользовались дарованным дозволением и переселились в царские владения другие остались на местах прежнего жительства и подпали под власть шляхетства, начавшего тотчас же утверждать свое господство в новоприобретенном крае.

Польские паны в Украине захватили пустые земли; для ведения хозяйства им нужна была рабочая сила, и они стали зазывать к себе насельников, привлекая обещаниями льгот и разных выгод. Украина стала тогда заселяться снова еще раз и все людьми того же южно-русского происхождения, к которому принадлежали и прежние жители этого края. Новосельцы приходили на селитву, привлекаемые панскими обещаниями, но с тайным недоверием к этим обещаниям и с неприязнью в сердце к польскому шляхетству. Такое недоверие с тех пор и до настоящего времени осталось типичною чертою южно-русских поселян того края. Не могла скоро испариться неприязнь к панам-ляхам, напротив она стала еще развиваться, потому что польские паны не оставили прежнего способа обращения с подвластным южно-русским народом, отдавая его в волю арендаторам доходов своих, а эти арендаторы были обыкновенно иудеи. Не покинули паны и своего заветного католического фанатизма и стали по старому пытаться вводить в народ унию. И вот – опять открылась борьба южно-русского простонародья с польским шляхетством. Борьба эта явилась теперь в новой форме. Эта форма была – гайдамачество. Оно, по характеру и приемам своей деятельности, походило на прежнее казачество, но отличалось от него отсутствием сословной солидарности. Сначала гайдамачество дало себя знать в краях волынском и подольском еще до передачи от царя Петра Украины Польше: оно было тогда непосредственным продолжением неугашенного восстания 1702 года.

Не переставали возникать ватаги «своевольных гультаев», составлявшиеся из порабощенных шляхетству поселян, к которым приставали мещане и всякие пришельцы, между прочим даже и люди шляхетского происхождения. В польском обществе почти всегда господствовало нестроение и происходили явления своевольства. Нередко обыватель шляхтич, поссорившись с своим соседом обывателем, таким же шляхтичем, вместо того, чтоб начать против него судебный иск,- нападал на его имение с ватагою, составленною из своих и чужих крестьян и разных «гультаев». При таких наездах происходили всякие бесчинства и разорения. То было в шляхетских нравах. В сохранившихся уголовных делах о гайдамаках зачастую попадаются имена лиц «урожоных» т. е. лиц шляхетского происхождения в качестве участников и нередко предводителей гайдамацкой ватаги. Таким образом шляхетство своими обычными наездами друг на друга, само приучало подвластных ему хлопов к самовольству и собственным примером дало им повадку расправляться и за себя путем насилия, а не путем закона, который в Польше вообще был малосилен.

С утверждением шляхетского господства в бывшей казацкой Украине, получившей прежнее административное наименование киевского воеводства, и в этом крае распространилось гайдамачество и там нашло оно свой главный центр. Польские историки придают ему разбойничий характер. Оно и должно было иметь его, по крайней мере на первых порах. Гайдамаки были люди, недовольные тогдашним общественным порядком; их преследовали власти, и они по необходимости должны были скрываться в лесах и не быть разборчивыми в добывании способов к своему существованию, по крайней мере, пока не приобретут к себе и к своим целям сочувствия ее единоверных и единоплеменных обывателей страны. Но последнее случилось скоро, благодаря накоплявшейся все более и более вражде простонародья к шляхетству. Число гайдамаков увеличивалось в южно-русских краях, подвластных Польше, умножались их шайки большею частью панскими подданными, и меры к их истреблению для польского шляхетства становились все более и более затруднительными. По соседству с Украиною, на юг от нее находилось Запорожье, край населенный воинственным братством того же южно-русского племени, всегда готовым откликнуться к народным страданиям единоверцев и единоплеменников и подать им помощь. Запорожцы приходили в прямое и непосредственное общение с гайдамаками, наполняли собою их ватаги и являлись часто предводителями и устроителями этих ватаг, как люди более опытные и искусные в войсковом деле. Борьба шляхетства с гайдамачеством готовилась превратиться в открытую борьбу двух национальностей: польской поработительной и порабощенной южно-русской, искавшей себе освобождения. В Украйне правой стороны Днепра зачиналось снова возрождение дважды убитого казачества. Эпоха этой борьбы изображена в изданных киевскою археографическою комиссиею документах под редакциею профессора В. Б. Антоновича (Арх. югоз. Росс. ч. Ш. Т. II).

«Гайдамачество», говорит достопочтенный профессор в предисловии к изданным документам, – «сделалось как бы нормальным явлением в быту юго-западного края: крестьянское население свыкалось с ним все более и более; количество крестьян, поступавших или состоявших в связи с ним, постоянно увеличивалось; становилось очевидным, что гайдамацкое движение раньше или позже должно охватить массу народонаселения, если не изменится порядок общественного строя. Такая минута, казалось, пришла было в 1750 году и только, благодаря несвязности и разрозненности действий гайдамацких отрядов и отсутствию сколько-нибудь ясной постановки ими вопроса, удалось шляхетству на этот раз предотвратить катастрофу теми экстренными мерами, какие были приняты военными начальниками, шляхетскими сеймиками и особенно, по просьбе последних, русскими пограничными властями (ibid. стр. 124). Тогда весь юго-западный край был покрыт многочисленными гайдамацкими отрядами, разбегавшимися во всех направлениях и наводившими повсеместно трепет на дворян; последние должны были прекратить свои обычные занятия; они не могли вести хозяйства и не получали дохода с имений, из которых крестьяне или ушли к гайдамакам или могли призвать последних, если бы помещик стал настоятельно взыскивать панщину, они должны были отказаться от ведения судебных дел, так как проехать в «грод» было небезопасно, да и самые города, где помещались гродские суды, подвергались нападениям. В таком положении гайдамачество продолжало находиться еще в течении восемнадцати лет, и наконец, в 1768 году, благодаря выгодно сложившимся политическим обстоятельствам того времени, разразилось страшною катастрофою, носящею имя «Колиивщины» (ibid. стр. 126 – 127, 128).

Несколько лет уже мы ожидаем выхода в свет нового тома актов о гайдамаках, который должна издать киевская археографическая комиссия. Этот второй том будет заключать документы, относящиеся к 1768 году, к эпохе уманской резни. В чаянии появления этого желанного издания не будет, надеемся, излишним, напечатание четырнадцати документов, касающихся означенной эпохи. Документы эти доставлены нам от г. Поля, екатеринославского обывателя, известного в своем крае знатока местной старины, чрез посредство А. Л. Боровиковского, которым обоим считаю долгом принести мою признательность за любезное и обязательное внимание. Кроме одного польского письма с русским переводом, сделанным в то время (№ 1), где убежавши от уманского погрома поляк описывает близкую к себе трагедию в своеобразных чертах, некоторые из помещаемых здесь документов относятся к личности Неживого, одного из предводителей гайдамацких ватаг, до сих пор известного только по голому имени. Этот Неживый сам лично не участвовал в уманской резне с Железняком и Гонтою, но расправлялся с поляками и иудеями в других жилых местностях правобережной Украины, между прочим в Мошнах, Киеве, Медведовке и получил от обывателей этих городков свидетельства на письме о том, что он не причинил никому из них никакого оскорбления, а по их желанию освобождал их от поляков и иудеев, делавших им обиды. Неживый сносился с начальниками команд войска русской императрицы, расставленных в пограничных форпостах, излагал им в своих отписках причины, принудившие его взяться за оружие, и прилагал при своих отписках выданные ему свидетельства украинских обывателей (№№ 2, 3, 4, 8, 9).

И он сам и те земляки его, что давали ему свидетельства, изъявляли желание верно служить императрице всероссийской. Но потом Неживый, не заставши в Крылове ни одного человека из поляков и иудеев и узнавши, что все они оттуда убежали под защиту русских войск, стал этим недоволен и домогался выдачи своих жертв (№ 5). 18 июня Неживый с своею ватагою взял местечко Палеево Озеро, перебил там захваченных врагов, но некоторые успели заранее убежать в турецкий городок Балту. Неживый послал к тамошнему каймакану просьбу о выдаче беглецов. Но турки не только не выдали их, а еще послали военную силу и сожгли Палеево Озеро, откуда гайдамаки тем временем выступили (№ 7). Неживый овладел турецкою слободою Голтою близ Балты, где также расправился по гайдамацки с поляками и иудеями, каких успел там застать (№ 6), а 26 июня он был в Крылове, откуда послал к одному из русских командиров, подполковнику Хорвату, просьбу о выдаче беглецов, обреченных на гибель народным мщением и изъявлял желание лично объясниться с русским военным начальством. По этому поводу произошло свидание Неживого с высланным для этой цели русской службы офицером, поручиком кн. Манвеловым. Оно происходило на «гребле» (плотине) по указанию Неживого. На все представления гайдамацкого предводителя русский офицер наотрез объявил, что невозможно выдавать беглецов, которые явились искать защиты (№ 10). Неживый с своим отрядом удалился из Крылова, установивши там казацкий порядок и назначивши атамана, как это делалось во всех жилых местностях, приставших к гайдамацкому восстанию. Отъезжая, Неживый объявил атаману и всем крыловским обывателям, чтоб они, в случае нужды, обращались с просьбою о защите к русскому войску, уверяя, что в скором времени все тамошние места будут принадлежать российской, а не польской державе и все они должны считать себя российскими, а не польскими обывателями (ibid). Но в июле получены были от верховной власти (вероятно после манифеста императрицы от 9 июля, напечатанного в майской книжке «Киевской Старины») предписания о преследовании гайдамаков, и киевский генерал-губернатор Воейков рассылал подначальным командирам соответствующие приказы (№№ 6, 11, 12).

Из елисаветградской провинции отправлены были в погоню за гайдамаками отряды гусарских пикинерных и компанейских команд, и приказано было объявить всем польским шляхтичам, укрывшимся от погрома в елисаветградской провинции, что они могут спокойно пребывать в русских владениях под высочайшею защитою до совершенного истребления гайдамаков и до восстановления порядка в их отечестве, когда возможно будет им безопасно возвратиться в свои жилища. Но такая же милость оказана была и польским казакам, которые изъявляли желание переселиться в русские владения под тем предлогом, что не хотят быть в согласии с барскою конфедерациею, а такое несогласие выставлялось побудительною причиною и у гайдамаков к восстанию против польских властей. Им дозволялось по желанию переходить в Россию и селиться там с своими семьями, устраиваясь слободами, по указанию начальства. Первый пример показал прибывший в Кременчуг еще в апреле 1768 года казацкий атаман Сухина с шестьюдесятью двумя человеками, прибегнувший под высочайший покров ее императорского величества с желанием остаться вечно в подданстве (№ 13). Затем всех пойманных гайдамаков, оказавшихся подданными русской императрицы, преимущественно из запорожцев, доставленных в елисаветградскую провинцию и особенно в Кременчуг, приказано было судить и за доказанное сопротивление оружию ее императорского величества, а равно за разнообразные варварства, совершенные ими в Польше, приговорить к смертной казни но пред самым исполнением ее изменить в телесное наказание кнутом с наложением клейм и с вырванием ноздрей, после чего отправить в ссылку в Нерчинск, оковавши на месте в кандалы (№ 13) (Вот неотразимое опровержение польским писателям, клевещущим на Екатерину II, будто она не наказывала своих подданных, участвовавших в гайдамацком восстании 1768 года, а иных даже и награждала).

Последний из печатаемых здесь документов – секретное письмо Воейкова находившемуся в Кременчуге бригадиру Черткову, от 14 декабря того же года о препровождении из Смелой содержавшихся там русских подданных, бывших в числе гайдамаков, а между ними оказывается поручик черного гусарского полка Станкевич. Неизвестно, было ли это единичное явление, когда русский офицер участвовал в восстании южно-русского народа против польского шляхетства, или может быть это был один из немалого числа таких.

(По материалам сайта «Восточная литература»)