Дом Хлеба или город-гетто? (комментарий в аспекте культуры)

	Иерусалим, Шхемские ворота

Синее небо Палестины

Рассказ

Константин Сергеев

1

Что людям снится? Разное. Косте Серегину снилось по ночам бездонно синее небо Палестины. Он, во сне, стоял на безлюдной дороге, обсаженной невысокими деревьями с густой темно-зеленой листвой. Он никого кроме себя не видел, но знал, что по этой дороге должен пройти Иисус с учениками. Надо только подождать немного, и он встретится со Христом. Костя напряженно всматривался в даль... и просыпался. Так повторялось из ночи в ночь: Костя ждал встречи со Христом – там, в далекой Палестине, в начале тридцатых годов от Рождества Христова. Постепенно желание встретиться с Ним там и тогда стало самой сокровенной, хотя и несбыточной мечтой Кости Серегина.

Он понимал, что это невозможно, но ничего не мог с собой поделать. Он видел себя учеником Христа. Он не претендовал на место любимого ученика Господа – это место было уже занято. В своих мечтах Костя отводил себе скромную роль преданного последователя Сына Человеческого, который не убоится синедриона и не оставит своего Господа, а, напротив, до конца пройдет с Ним скорбный путь.

Костя никому не рассказывал о своей мечте, понимая, что люди его не поймут – и не только неверующие друзья, но и братья-христиане тоже. Но, тем не менее, продолжал мечтать о том, чтобы перенестись на две тысячи лет назад и подставить плечо под крест Христов, а еще лучше – дать распять себя вместе с Ним. Несмотря на малый христианский стаж. Костя знал, что на кресте он Иисуса заменить не может. Но не оставить Его, последовать за Ним на крест – это он сделал бы не задумываясь.

Костя отдавал себе отчет в том, что от земного Иисуса его отделяет не только пространство, но и время. Но он был уверен, что ни пространство, ни время не могут встать на пути веры, движимой любовью. А Костя любил Христа. Он и верующим стал не потому, что его тяготили грехи или пугала геенна огненная. В Христианство его привел образ Иисуса Христа. Костя был уверен, что никто не понимал Христа так глубоко, как понимает Его он, – не учение Христово, а именно Самого Иисуса. О, если бы он оказался тогда в Палестине, он бы не стал прятаться, он бы сам вызвался умереть вместе с Ним! Когда Костя думал об одиночестве Иисуса в последние часы Его земной жизни, ему казалось, что это не Христа, а его, Костю Серегина, все оставили и разбежались кто куда. И ему становилось так больно... и так стыдно за них.

Костя верил, что нет невозможного для Бога. Человек не может повернуть время вспять, но кто сказал, что это непосильно Богу? Постепенно в нем окрепла уверенность, что если он, со своей стороны, сделает все возможное и, преодолев расстояние, окажется в Израиле, то Бог сделает невозможное и преодолеет время. На повестку дня встал вопрос: где взять деньги на путевку? Ответа на этот вопрос у Кости не было, и он, помолившись, оставил его решение Господу.

И тут, неожиданно негаданно, журнал объявил конкурс на лучший христианский рассказ. Когда Костя прочитал о конкурсе, он понял, что это и есть ответ на его молитвы: победитель награждался поездкой в Израиль. Он сел за стол, положил перед собой стопку чистых листов и задумался над рассказом.

2

И вот Костя в Иерусалиме. Утро. Он идет по шумной, многолюдной улице. С ним несколько спутников – свои, такие же туристы, как и он. Костя еще не успел с ними раззнакомиться, но знал, что они тоже верующие и в Иерусалиме не в первый раз. Они переговариваются, но Костя не прислушивается к разговору. Он выполнил свою часть задачи, он здесь, расстояние уже не отделяет его от Иисуса. Осталось только время. Но если Господь помог ему оказаться в нужном месте, неужели Он не совершит чуда и не перенесет его в нужное время? В нужном месте? Костя был уверен, что «переход через столетия» состоится ночью: он уснет и проснется уже там, в том времени. А кто знает, что тогда было на месте их гостиницы? Хорошо, если чисто поле, а если там, скажем, была тюрьма... Проснуться в палестинской тюрьме времен Ирода... Его даже передернуло от такой мысли. Он хотел, чтобы его распяли вместе с Иисусом, но не отсекали голову, как Иоанну Крестителю. Однако Костя тут же устыдился своего неверия: если он во всем полагается на Господа, то какие могут быть сомнения? Ведь он молился, чтобы Бог свел его с Иисусом, значит, так все и будет. Его размышления прервал один из спутников:

– Вот она, Виа Долороза, – Скорбный Путь. Последняя земная дорога нашего Господа. По этой улице Его вели на Голгофу. У Кости перехватило дыхание. Он смотрел на узкую улицу, на мощеную камнем мостовую и пытался отыскать на этих истертых камнях Его следы. «Интересно, – подумал он, – эта улица осталась такой же, какой была в Его время?» Он оглянулся, чтобы спросить об этом у своих спутников, но их не было. Они, наверное, не заметили, что он остановился, и пошли дальше. А пока он разглядывал мостовую, улица заполнилась народом, и теперь их не найти в этой толпе. Костя даже не знал, в какой стороне их искать. Дорогу в гостиницу он тоже не запомнил. Вот незадача!

А между тем улицу запрудили толпы народа, началась чуть ли не давка, а люди все прибывали. Костя не понимал, что происходит, и не мог спросить – он не знал языка. Может, попытаться на английском?

– Excuse me. What is happening? – обратился он к бородатому мужчине в полосатом халате и в головном уборе как у Ясира Арафата.

Мужчина непонимающе посмотрел на него и что-то ответил, но не на английском, и Костя не понял. Он попытался выбраться из толпы – тщетно: люди стали тесниться к стенам домов, высвобождая проход по середине улицы, и так сдавили его, что он едва мог дышать. О том, чтобы выбраться отсюда, не могло быть и речи. Костя поработал локтями и неожиданно для себя оказался в первом ряду. Вокруг все возбужденно переговаривались, кивали, и, вытягивая шеи, смотрели куда-то в конец улицы. Он тоже посмотрел туда – и обомлел. По улице двигалась театрализованная процессия. И какая!

Открывал шествие «центурион» – здоровенный детина в соответствующем облачении и верхом на огненно-рыжем жеребце. По обе стороны от него шеренгами двигались пешие «легионеры» (тоже в соответствующем одеянии и при полном вооружении). Легионеры были конвоем: они вели троих «осужденных». Осужденные несли бревна: бревно лежало на плечах и к нему были привязаны руки. «Вот это да! – подумал Костя. – Наверное, католики. Готовятся к празднованию 2000-летия Рождества Христова». Костя пытался угадать, кто из «осужденных – Иисус. Но бревна, лежавшие у них на плечах, пригибали их головы к земле, и лиц не было видно.

Меж тем процессия приближалась. Когда «центурион» поравнялся с Костей, один из «осужденных» упал. «Иисус», – догадался Костя. Процессия остановилась. "Легионеры" столпились возле упавшего, а «центурион», обернувшись, молча наблюдал. Упавший подняться не мог. «Центурион» окинул взглядом толпу и остановился на Косте или, может быть, на ком-то, стоявшем рядом с ним. Костя оглянулся по сторонам, но рядом с ним уже никого не было: люди, теснясь и толкаясь, отступали подальше, и Костя оказался один как перст. «Центурион» указывал на него.

– Я здесь случайно, я только зритель, – смущенно и растерянно пробормотал Костя. Но «центурион», видимо, ничего не понял и указал на него плетью. «Конвоиры» поспешили к Косте, подхватили под руки и повели. Костя вырвался и бросился к толпе с намерением затеряться в ней. Но люди вдоль дороги стояли монолитом. Костя не видел их лиц – только руки, которые оттолкнули его. Он повернулся и побежал к «центуриону», надеясь объясниться. Он хотел потребовать, чтобы «центурион» урезонил своих «легионеров». «Центурион», едва Костя оказался в пределах досягаемости, выдернул ногу из стремени и пнул Костю в грудь. Тот, взмахнув руками, отлетел на несколько метров и больно шлепнулся на мостовую. В толпе захохотали. Он чувствовал себя униженным, его оскорбляли на глазах у десятков людей, и никто не пришел на помощь, никто не заступился.

В Косте закипела ярость: он не для того приехал в Иерусалим, чтобы какие-то психи издевались над ним. Тут подоспели «легионеры» и живо поставили его на ноги. Костя заорал:

– Сейчас – не первый, а двадцатый век, вы не имеете права! Полиция! Help! I demand…

Договорить ему не дали. Один из «легионеров» равнодушно и деловито отвесил ему оплеуху. Костя захлебнулся болью и устоял на ногах только потому, что другой «легионер» крепко держал его. Кровь из рассеченной губы потекла на рубашку и тяжелыми каплями упала на белые кроссовки фирмы «Nike», купленные специально для поездки. «Пропали вещи, – тоскливо подумал Костя. – И жаловаться некому. Беспредел». «Легионеры» поволокли Костю к тому месту, где двое других «легионеров» держали наготове бревно – перекладину креста.

3

Костя шел, согнувшись под перекладиной креста. Бревно оказалось не таким уж и тяжелым, но нести его было неудобно. Оно давило на шею и плечи, а раскинутые в стороны и привязанные к бревну руки лишали устойчивости. О том, как нелепо он выглядит, Костя старался не думать. Он шел, тупо глядя на мостовую, усеянную мусором. Гнев, злость и возмущение уступили место какой-то смутной тревоге. Костя не мог понять, что вызывало эту тревогу, но она росла в нем и, похоже, была связана с тем, что он видел перед собой. Бревно не позволяло выпрямиться, и потому перед собой он видел только круп «центурионовской» лошади и грязные камни мостовой. Толпа по сторонам оставалась вне поля зрения, но он слышал, как она хохочет и улюлюкает. Что же его так беспокоило? Мостовая? Мусор на ней? Мусор как мусор: огрызки, тряпки, какие-то листья, бумага... Бумага! На мостовой не было ни клочка бумаги. Костя также не увидел ни обгорелой спички, ни окурка, ни... Много чего не было на этой мостовой. Много такого, что должно было там быть.

Не поднимая головы, Костя скосил глаза в сторону. Людей вдоль дороги он рассмотреть не мог, видны были только ноги. Босые ноги, обутые в сандалии... Сандалии! Да таких сандалий и в музее не сыщешь! И ни тебе туфель, ни кроссовок... Да что кроссовки! Он ни на ком не увидел брюк!!! В памяти всплыл тот, бородатый, в халате, похожий на Арафата. Так значит… У Кости закружилась голова. Он боялся довести мысль до логического конца. Нет, не логического! Нет здесь никакой логики! Этого не может быть! Это невозможно!!!

Мостовая поплыла перед глазами. Он вдруг почувствовал, с какой невероятной силой бревно давит на плечи. Захотелось пить. Во рту пересохло, разбитая губа немилосердно болела, пот заливал глаза, одежда прилипла к телу, а солнце жгло так, что он не надеялся дойти живым до... До Голгофы. Вот он и отдал себе отчет в происходящем. Это не представление, все по-настоящему: настоящие римляне, настоящие иудеи, настоящая перекладина от настоящего креста, настоящая Голгофа. Он понимал, что должен все это как-то осмыслить, но думать не мог. Голова отказывалась думать и на каждый шаг отзывалась тупой болью. Тошнило. «Наверное, получил солнечный удар», – равнодушно констатировал Костя. Сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди, стучало в висках. Ему казалось, что он идет по этой мостовой целую вечность...

Жажда становилась невыносимой. Он готов был отдать полжизни за глоток воды. Перед глазами мельтешили красные, зеленые, желтые круги, и он даже не заметил, как перед ним оказалась женщина с кувшином. Она протягивала кувшин к Косте, но он не мог его взять – руки были привязаны к бревну. Женщина поднесла кувшин к его губам, он попытался напиться и не смог – бревно не позволяло запрокинуть голову. Женщина стала лить воду в руку, сложенную «ковшиком», и подносить Косте. Он жадно глотал то немногое, что оставалось в руке. Вдруг послышался окрик легионера, женщина метнулась в сторону, и к ногам Кости упал, разбившись вдребезги, кувшин. Вода растеклась по горячим камням, испаряясь на глазах. Костя услышал надрывный, нарастающий вой. Костя слушал и не понимал, откуда этот звук. Кто так страшно и жалобно воет? Но вдруг какая-то часть его сознания подсказала ему, что воет он сам:

– Я не могу-у-у... Я не могу-у-у... Не могу-у-у...

4

Наконец пришли. Костю отвязали от бревна, и он без сил повалился на землю. Все, теперь его отпустят: он принес крест и теперь свободен.

Сво-бо-ден... Он лежал на спине и смотрел в бездонное синее небо Палестины – такое, каким он видел его в своих снах. Вдруг небо заслонили две фигуры в шлемах. Они подхватили Костю, рывком поставили на ноги и принялись срывать с него одежду.

– Нет... Нет... Вы не должны... Это не я... Я не хочу... Нет... Так нельзя, – бормотал Костя. Он догадался, что его собираются распять. – Вспомните... Я с улицы... Турист... Не-е-ет!!!

Костю повалили на лежавший на земле крест. Двое крепких парней прижали его руки к перекладине – той самой, которую он принес сюда на себе, – другие легионеры удерживали ноги. Костя напрягся и рванулся изо всех сил:

– Отпустите! За что?

Ответа Костя не ждал, но вдруг услышал:

– Мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли. – И после короткой паузы: – За грехи.

«Разбойник», – догадался Костя. Слова разбойника прозвучали так жутко спокойно и неотвратимо, что Костя понял: сопротивляться бесполезно.

И тут он вспомнил об Иисусе. Впервые за все время он вспомнил об Иисусе. Где Он? Почему Он допускает, чтобы его, Константина Серегина, распяли? Нет, Иисус не допустит. Нет, не допустит!

– Господи, где Ты? – что есть мочи закричал Костя. – Спаси меня!

Тем временем принесли гвозди – ржавые «костыли» вроде тех, которыми крепят рельсы к шпалам. У Кости засосало под ложечкой.

– Иисус! Где ты? Помоги-и-и! Спаси меня!

И вдруг он услышал:

– Не бойся, Я с тобой.

Костю отвязали. Он, не стесняясь, рыдал – громко, взахлеб...

5

Костя рыдал громко, взахлеб и проснулся, разбуженный этими рыданиями. Он спал, сидя за столом и уронив голову на руки. Перед ним лежала стопка чистой бумаги. Верхний лист был мокрый от слез. Он спал... Он спал? Он спал! Это был сон! Сон! Он вспомнил, что хотел писать рассказ, вспомнил, как сел за стол и... И Костя ужаснулся. Ведь он хотел написать об ученике, который не оставил Христа до самого конца и был верен Ему до смерти – до смерти крестной. А ведь он, Костя Серегин, звал Иисуса, потому что хотел, чтобы Тот заменил его на кресте Собою. Он вспомнил об Иисусе, только когда разбойник упомянул о грехах. Костя застонал, повалился на стол и прижался лбом к листам бумаги, которые приготовил для рассказа.

– Господи, прости, прости мою... самонадеянность... Я не думал, что все так... так страшно... Я не знал, как это на самом деле... Прости... Прости...
С силой прижимаясь головой к стопке бумаги, он раскачивался из стороны в сторону, будто пытался вдавить в чистый белый лист слезы, катившиеся из глаз. Он плакал и бормотал: «Господь мой, Иисус, прости... Я только теперь начинаю понимать...»