К выходу в свет полного издания Дневника св. Николая Японского (комментарий в интересах нации)

	Русско-японская война

ДНЕВНИКИ СВ. НИКОЛАЯ ЯПОНСКОГО В ПЕРИОД РУССКО-ЯПОНСКОЙ ВОЙНЫ

Кэнноскэ Накамура

I. Годы душевных страданий

8 февраля 1904 года передовые части сухопутных войск Японии высадились в корейском порту Чемульпо, а 9 февраля японская объединенная эскадра потопила два русских корабля, стоявших на рейде Порт-Артура. 10 февраля Япония официально объявила войну России.

Так началась русско-японская война. Жестокие бои на суше и на море продолжались в течение 1 года 7 месяцев. Разгоревшаяся на территории Кореи и Китая война между одной из крупнейших европейских держав и развивающейся азиатской страной закончилась подписанием Портсмутского мирного договора от 5 сентября 1905 года.

Сухопутные силы Японии потеряли убитыми 45377 человек, ранеными - 153584 человек, а общие потери японского флота составили 3692 человека. Из русской пехоты было убито 19467 человек, ранено - 121485 человек. Точные потери русского флота неизвестны, однако считается, что только Балтийская эскадра потеряла 5855 человек (данные «Статистики военной кампании 1904-05 гг.» Министерства сухопутных войск Японии; приводятся по книге Дзё Кодзима «Русско-японская война», 5 том).

Эта война стала временем суровых испытаний и бед как для Православной Церкви Японии эпохи Мэйдзи, так и для ее основателя и главы - епископа Николая.

До того как были найдены его дневники, не имелось никаких средств узнать о том, что же испытывал в душе 67-летний святитель, один оставшийся во «вражеской» Японии и на протяжении всего военного периода не покидавший пределов Русской миссии в Токио.

Дневники св. Николая - это, пожалуй, единственное свидетельство, проливающее свет на то, что чувствовал и о чем думал на протяжении войны между Японией и своей родиной этот русский человек. Ниже предлагаю вместе обратиться к дневниковым записям, повествующим о жизни святителя в этот период.

Решение епископа Николая остаться в Японии и гонения на православных японцев

Начнем знакомство с записей, занесенных епископом Николаем в свой дневник сразу после начала боевых действий.

«Особенно ничего не было в эти дни ни здесь, ни из церквей. Только сердитая воинственная атмосфера все больше и больше сгущается. На днях арестовали и засадили в тюрьму, как пишут в газетах, Григория Такахаси, переводчика нашего Морского агента Александра Ивановича Русина, живущего в Йокохаме, за то будто бы, что он оказался шпионом в пользу русских. Бедная Надежда Такахаси, сестра его, начальница нашей Женской школы в Кёото, очень горюет о сем, как пишет отец Мий ко мне.

...Что опасность для меня не шуточная, показывает следующее: два дня тому назад 30 полицейских охраняли Миссию ночью, так как враги собирались в эту ночь разгромить Миссию и убить меня. А что такой казус возможен доказывается тем, что сутками раньше толпа в 40 человек напала на редакцию "Нироку-симбун" за то, что будто бы в составе ее есть русский шпион, и разнесла ее - побила окна, внутри все переломала» (16/29 января 1904 года).

Вскоре некоторые из участников воинственных диспутов начали с трибуны призывать «расправиться» с епископом Николаем. На улицах все чаще и чаще слышались выкрики продавцов, распространяющих экстренные выпуски газет. Российскому посланнику был объявлен приказ покинуть Японию. Русские граждане готовились к эвакуации на родину.

«Как поступить? Себялюбие тянет в Россию, - больше 23 лет не был там, и отдохнуть от однообразного долгого труда хочется; но польза церковная велит остаться здесь» (23 января/5 февраля 1904 года).

Как видим, первое, о чем думал епископ Николай, была «церковная польза». Увидев, что среди японских верующих распространяется беспокойство, он немедленно собрал весь клир Токийской миссии, состоявший из 45 человек, и обратился к ним с призывом хранить верность своей родине. В пастырском послании, изданном святителем и разосланном по всем приходам, говорилось, в частности, следующее: «Молитесь Богу о даровании победы вашей Императорской армии. Делайте все, что велит вам ваше патриотическое чувство, ибо оно священно. Однако помните, что кроме земного отечества у нас есть отечество Небесное, к которому принадлежат все верующие вне зависимости от их национальности...»

Посланник России в Японии барон Розен сообщил епископу Николаю о том, что принято решение эвакуировать из страны всех сотрудников русского посольства, и предложил ему вместе вернуться на родину.

«Барон Розен прислал теплое дружеское письмо, в котором пишет: "Еще раз взываю к вашему русскому сердцу: дайте себя уговорить... умоляю вас именем четвертьвековой дружбы ехать с нами"... Я поблагодарил, но отказался, - совесть меня загрызла бы, если бы бросил Церковь» (28 января/10 февраля 1904 года).

В своем дневнике святитель Николай также записывает известия о гонениях на православных христиан, которые стали одно за другим поступать со всех концов Японии. Народ считал, что православные японцы исповедуют «русское христианство» - за это их поносили как русских шпионов и исключали из круга общения. В различных местах происходили случаи нападения и разрушения православных домов соседями. Детей верующих в школе называли шпионами и подвергали издевательствам. В Хакодате священник и приходские служители были насильственно выдворены из храма, после чего об их местонахождении не поступало никаких известий. Были также случаи, когда православные, содержавшие какую-либо лавку и лишившиеся из-за своей веры всех клиентов, были вынуждены уйти из Церкви и вернуться в буддизм. «У них одна вера с русскими, поэтому они желают победы России», - так ругали и часто избивали православных христиан местные жители. Был случай, когда хулиганы напали на православного священника - верующие защитили его, но затем сами подверглись нападению со стороны сорока «язычников». Одно за другим совершались осквернения могил православных христиан. Появились даже буддисты, которые нападали на Православие, говоря, что русско-японская война - это битва между буддизмом и Христианством.

«На "русских шпионах" положительно помешались эти японцы! Всех христиан записали в шпионы, и вот так с ними обращаются по местам! Просто несносно, наконец» (30 января/12 февраля 1904 года). «Везде неудобство от войны, - приходит полиция, осматривает, расспрашивает, хотя притеснений не делает; народ подозревает христиан. ...Поди ж ты! Сколько ни будь бел, а коли черные очки надели, чтоб смотреть на тебя, то никогда белым не покажешься» (8/21 марта 1904 года).

Хотя физически епископ Николай не мог остановить гонений, о которых ему постоянно сообщали японские священники и катехизаторы на местах, он считал своим долгом по крайней мере выслушать и морально поддержать своих страдающих собратьев. Не будет преувеличением сказать, что в это сложное время Японскую Православную Церковь вынес на своих плечах не кто иной, как ее глава - святитель Николай. Об этом свидетельствует даже тот факт, что враждебно настроенная толпа называла Православную Церковь и ее последователей прозвищем «Шайка Николая» или даже просто «Николай».

Теперь, когда созданная и выпестованная им Церковь стояла перед лицом самой серьезной со времени своего основания опасности, епископ Николай, конечно же, не мог просто так уехать из Японии. В дневнике за февраль 1904 года святитель постоянно выражает сознание лежащей на нем ответственности.

«Катехизатор из Хацивоодзи, Матфей Юкава, явился встревоженный, узнать, что я предпринимаю по случаю войны? Я успокоил его, сказав, что не оставлю Церковь, остаюсь здесь. Роняя слезы, ушел» (25 января/7 февраля 1904 года).

Итак, епископ Николай решил остаться в Японии. В стремлении получить официальное разрешение на это он не жалел времени, убеждая российского посланника в необходимости такого шага и пытаясь разведать, что думает по этому поводу Министерство внутренних дел Японии. Однако решение, которое разрешило бы миссионеру не покидать страны, было принято не сразу. Правительство Японии с самого начала благосклонно отнеслось к его просьбе, однако проблемой оставалось получение разрешения со стороны русского правительства, обеспечение юридического статуса епископа Николая и т.п.

«Если не позволят мне остаться здесь, остановлюсь в Шанхае, чтоб быть вблизи Церкви. И чайка не улетает далеко от своего гнезда, как я могу оставить мою юную, еще не оперившуюся Церковь? Все они волнуются от одной мысли, что я оставлю их без призора, уеду в Россию. ...И так, конечно, по всем церквам тревожатся» (26 января/8 февраля 1904 года).

9 февраля французский посланник дал согласие стать своеобразным гарантом епископа Николая на период войны, после чего было принято окончательное решение, в результате которого ему было разрешено остаться в Японии.

«Как я обрадовался! Обрадовал, вернувшись, и всех наших, собравшихся здесь и ждавших решения» (27 января/9 февраля 1904 года).

А вечером 11 февраля «попрощался я с бароном, баронессой и со всеми посольскими и печально вернулся к себе на Суругадай. Уезжают они из Токио с поездом в 9 часов 10 минут, - в Йокохаме прямо на пароход, а завтра с рассветом - из Йокохамы» (29 января/11 февраля 1904 года).

Верующие же прониклись еще большим доверием к своему пастырю, с такой твердой решимостью оставшемуся в Японии, которая с началом войны стала для России вражеской страной. Под его руководством они были готовы до конца хранить свою веру, терпя гонения и неприязнь со стороны окружающих. Епископ Николай также получал ободрительные письма от своей японской паствы. «Много писем перечитал, где "христиане изъявляют радость, что я остался в Японии". Не менее и я рад этому» (15/28 февраля 1904 года) - пишет он в своем дневнике.

Записи этого периода дают представление о том, как святитель Николай и японские православные христиане совместными усилиями преодолевали это критическое время. И несмотря на то, что русско-японская война принесла им много страданий, все они старались относиться к ним как к испытанию своей веры.

В дневнике от 23 января (5 февраля) 1904 года епископ Николай пишет, что «уже больше 23 лет не был в России». В записях же 1879-80 годов -периода, когда он как раз возвращался на родину - святитель нередко жалуется, что «скучает по Японии».

«Так о чем же я скучал в Японии? Чего искала душа? Не убежишь от того, что приросло к ней, - и счастье мое на земле, это - одно - хорошее течение дел по Миссии. Оно и правда! Не был ли я счастлив каждое утро в Японии, - счастливее даже, чем в семействе Ф.Н. (протоиерей Феодор Николаевич Быстрое, один из ближайших петербургских друзей святителя Николая – К.Накамура), - возвращаясь с класса Догматики в Катихизаторской школе?» (26 октября 1879 года ст. ст.).

«Положительно, скука и пустота здесь, в России. Встал теперь ночью с 30 на 31 октября, чтобы продолжать дневник; не пишется. Вспомнился мотив одной песенки Я.Д. (Яков Дмитриевич Тихай, регент при Русской духовной миссии в Токио – К.Накамура). Пахнуло Японией; там мои привязанности, там моя работа» (29 октября 1879 года ст. ст.).

Миссионер не мог не думать о своей Японии даже в те моменты, когда его тепло и радушно принимали у себя дома его старые петербургские друзья. Уже к тому времени эта страна стала для него «родным домом», в котором его сердце обретало успокоение.

Война между Японией и Россией, начавшаяся 23 года спустя, несомненно, стала для святителя Николая временем душевных испытаний - ведь именно в этот период то, что уже пустило прочные корни в его сердце, легко могло быть без остатка вырвано оттуда. Любовь к Японии была также одной из причин, по которым он не смог оставить эту страну, в то время как все остальные российские граждане предпочли вернуться на родину.

Патриотические чувства и страдания епископа Николая

Хотя епископ Николай считал Японию родным для себя местом, вскоре, когда одно за другим начинают поступать известия о победах японских войск и поражение России становиться все явственнее, в его душе просыпаются патриотические чувства.

«10-го числа опять громили японцы Порт-Артур и потопили один наш миноносец. Им-то хорошо, они у себя дома; посидят, потом пойдут постреляют, - вернутся, отдохнут, - опять идут, постреляют; угол свой; если что испортится, - все средства починки под рукой. А орудия-то 12-ти дюймовые, из-за 5-ти миль бьют разрушительно. А наши все самонадеянничали и зевали, - "куда, мол, им, японцам!" Вот вам и япошки! Теперь они издеваются над вами, что вы, русские, трусы на диво, - только и делаете, что нос прячете; и уж так-то - они, японцы и все с ними, смеются и хохочут на вас, что, кажется, снег покраснеет! А вы - что же? Ужели до конца так? Но нет, русский дух не допускает того, поправимся, наверное, поправимся! На берегу еще не было сражения; на берегу мы поколотим японцев» (28 февраля/12 марта 1904 года).

Россия - гордость святителя Николая. Для японских христиан Русская Церковь имеет важнейшее значение как «Матерь-Церковь». Японская Церковь существует на средства, поступающие из России. Сам Николай преподает в Японии российское богословие, а способных семинаристов-японцев отправляет учиться в российских духовных академиях. И вот теперь огромная Россия, которую епископ Николай так любил и которой так гордился, каждый день терпит поражения от маленькой Японии. И не только японцы, но и англичане и американцы, находящиеся здесь, смеются над его родиной.

	Николай II посещает войска перед отправкой на русско-японскую войну

Неудачи русских войск и необходимость причислять себя к «побежденным» с еще большей силой разожгли искреннее патриотическое чувство епископа Николая.

Читая в газетах сообщения о поражениях России, он каждый раз чувствовал «ужасный стыд» и приходил в мрачное расположение духа. Святитель Николай с его горячим характером в такие минуты погружался в особое уныние.

«Сквернейшее расположение духа по поводу войны с такими поразительными русскими неудачами. Однако же и быть кислятиной не приходится - и не прилично, и некогда. ...Газеты буду просматривать раз в три дня, чтоб не каждый день терпеть удары» (16/29 июня 1904 года).

«Боже, что за апатия иногда нападает! Ни церковная служба, ни размышления, ни усилие воли, ничто не помогает. Ушел бы куда-нибудь, отдохнул бы в тишине и молчании день или два, - некуда и нельзя. Отвел бы душу в разговоре, - не с кем: мои печали - для окружающих меня радости, и радости законные, кто же не радуется отечественным успехам и славе?» (4/17 апреля 1904 года).

Епископ Николай, считая естественным для окружающих японцев радоваться в этой ситуации, проявляет способность встать и на их точку зрения. Однако его собственная печаль, которой он даже не в состоянии ни с кем поделиться, от этого только усугубляется.

Вице-адмирал С.О.Макаров, прибывший в Порт-Артур в качестве нового командующего российским Тихоокеанским флотом и сумевший в короткие сроки поднять боевой дух русских солдат, 13 апреля 1904 года погиб вместе с флагманским кораблем, подорвавшись на японской мине. Это печальное известие стало сильным ударом для епископа Николая, который после этого долго не мог оправиться от шока.

«Боже, что за несчастие России! В среду, третьего дня, погиб Адмирал Степан Осипович Макаров и с ним броненосец "Петропавловск", наткнувшийся на одну из мин. ...С Макаровым погиб весь его штаб; спаслись только капитан, пять других офицеров и 32 матроса; все прочие офицеры и матросы, значит около 750 человек, потонули вместе с взорванным и потонувшим броненосцем. …Какое горе, какое великое горе! Красота и сила русского флота - Макаров, потонул! Платится Россия за свое невежество и свою гордость» (2/15 апреля 1904 года).

Как отмечает Дзё Кодзима в своей книге «Русско-японская война», император Николай II, получивший весть о гибели адмирала Макарова, также целый день «пребывал в состоянии шока».

Ко всему прочему епископ Николай был знаком с Макаровым лично. Вот что святитель пишет о нем в своем дневнике: «Макарова я знал еще 12-летним мальчиком, когда в 1861 году зимовал в Николаевске на пути в Японию; в кадетской курточке я видел его в доме его отца. - А какое теплое участие он оказал в постройке здешнего Собора! Статьи писал, брошюру издал о постройке Собора, чтоб вызвать пожертвования; и сам собирал в Петербурге и Москве, куда нарочно для того ездил; наконец, побудил великого князя Александра Михайловича выхлопотать в Миссионерском Обществе разом 14 тысяч, чем и закончена была постройка Собора. За то же вечная молитва будет возноситься о нем в Соборе, как об одном из строителей его. Дай ему, Господи, Царство Небесное! Упокой души и всех потонувших с ним!» (3/16 апреля 1904 года).

Епископ Николай, кроме того, хорошо понимал, что чем глубже становилась его печаль, тем тщательнее ее было необходимо скрывать от окружающих.

«Целый день тяжелая грусть по Макарове и погибшим с ним, тем более тяжелая, что приходится ее таить в себе, - кругом ведь все исполнены радости, хотя стараются тоже не выказывать ее мне в глаза» (3/16 апреля 1904 года).

«Но сложная моя печаль: осталась еще о побитии нас. Любезные мои японцы торжествуют; но, как я ни люблю их, на этот раз не с ними: Отечество милей и дороже» (5/18 апреля 1904 года).

«Такое тягостное, такое мучительное положение одиночества, войны, угрожающего безденежья, заброшенности от России, замкнутости от Японии, что с какою бы радостью помер, если бы смерть естественная стояла вот тут у дверей!» (23 мая/5 июня 1904 года).

Епископ Николай, по своей воле оставшийся в Японии, не мог не чувствовать своей «замкнутости от нее». Он был русским, и это создавало между ним и японцами, которым он, казалось, открыл свое сердце, невидимую стену. Японцы - как простые верующие, так и служители церкви - в присутствии святителя Николая, которого они так любили и уважали, избегали говорить о ситуации на фронте. Из-за этого он, например, узнал о падении Порт-Артура, которое произошло в первый день 1905 года, лишь несколько дней спустя - 3 января. Конечно, святитель до боли хорошо понимал, что таким образом японцы проявляют к нему свое участие. Поэтому и ему «приходилось таить печаль в самом себе». В такой непростой ситуации его уделом стало одиночество.

«В душе два течения, и нижнее, скрытое, бурливо, жгуче, мучительно; сердце тоже на войне и тяжело ранено...» (4/17 ноября 1904 года).

Стараясь придать сил своей израненной душе, свят. Николай убеждает себя, что он не служитель России, а «служитель Христа», а поражения России пытается истолковать как Божие предостережение своей родине.

«Однако же так долго идти не может для меня. Надо найти такую точку зрения, ставши на которую можно восстановить равновесие духа и спокойно делать свое дело. Что в самом деле я терзаюсь, коли ровно ни на волос не могу этим помочь никому ни в чем, а своему делу могу повредить, отняв у него бодрость духа. Я здесь не служитель России, а служитель Христа. Все и должны видеть во мне последнего. А служителю Христа подобает быть всегда радостным, бодрым, спокойным, потому что дело Христа - не как дело России - прямо, честно, крепко истинно, не к поношению, а к доброму концу приведет, - Сам Христос ведь невидимо заведует им и направляет его. Так и я должен смотреть на себя и не допускать себе уныния и расслабления духа» (16/29 февраля 1904 года).

Однако старания убедить себя в том, что он прежде всего «служитель Христа», не смогли избавить епископа Николая от страданий, в основе которых лежало его патриотическое чувство. Эти страдания отражаются и в его дневнике.

«Расчетный за месяц скучный день, с грустными, горькими мыслями, навеваемыми неудачной для России войной и тем, что уже ее поносят все, особенно протестантские миссионеры» (17/30 июля 1904 года).

«Несчастная эта война с мыслей не идет, ко всему примешивается и все портит; знать патриотизм такое же естественное чувство человека, как сознание своего я. Что будешь делать! Нужно терпеть это беспрерывное мучительное колотье» (4/17 августа 1904 года).

«Ужасное поражение русских! Флот адмирала Рождественского уничтожен. ...Боже, Боже, в отчаяние можно прийти от таких несчастий, беспрерывною вереницею тянущихся, одно горше другого. Над воротами Миссии и, конечно, по всему городу и по всей Японии - красные флаги, и японский народ торжествует. ...Ничто не идет в голову, одна печаль, молча в одиночестве переносимая...» (17/30 мая 1905 года).

Весть о заключении мира также привела епископа Николая в мрачное расположение духа.

«...Увидев Акилу Кадзима, остановившегося на крыльце, я подозвал его, чтобы спросить что-то. Он ответил и говорит: "Мир заключен, получена телеграмма из Америки". Меня точно холодной водой обдало. Мгновенно отлетела веселость, и охватила тоска. Мир! Но значит это не смываемый веками позор России! ...Я проворчал что-то Акиле, ушел к себе и целый вечер не мог заняться делом, а перелистывал и читал накопившиеся "Московские Ведомости"» (17/30 августа 1905 года).

Может быть, покажется странным, что Николай не радуется об окончании войны, однако с точки зрения его патриотического чувства именно такая реакция является наиболее естественной. Это чувство святителя было предметом его искренней и даже наивной гордости. Святитель Николай - это не «мертворожденный» Трусоцкий из «Вечного мужа» Ф.М.Достоевского, который живет, питаясь унижением, словно бы медом. Прямолинейный патриотизм Николая нисколько не вступал в противоречие ни с его любовью к Японии, ни с решимостью во что бы то ни стало сохранить Японскую Церковь.

В его патриотических чувствах к России прослеживаются нотки естественной любви к своим родным местам, в которых он родился и вырос. В то же время в его душе преобладает достаточно отвлеченная любовь к России. Эта Россия для него - выдающаяся страна, своего рода мать, у которой есть свои недостатки, но есть и что-то очень хорошее - то, чего нет у других стран. Святитель Николай гордится тем, что он русский.

Такой тип национального сознания, выработанный в России Нового времени под влиянием государственной системы, можно охарактеризовать как в определенной степени фантастический. С этой точки зрения епископ Николай - православный священнослужитель, почитавший царя и веривший в идею русского национального единства – типичный представитель таких «националистов государственного образца». И именно такого рода патриотизм особенно обостряется, когда родина вступает в войну с какой-либо зарубежной страной.

Но именно по той же причине Николай и жестко критикует Россию.

«Дворянство наше веками развращалось крепостным правом и сделалось развратным до мозга костей. Простой народ веками угнетался тем же крепостным состоянием и сделался невежествен и груб до последней степени; служилый класс и чиновничество жили взяточничеством и казнокрадством, и ныне на всех степенях служения - поголовное самое бессовестное казнокрадство везде, где только можно украсть. Верхний класс - коллекция обезьян - подражателей и обожателей то Франции, то Англии, то Германии и всего прочего заграничного; духовенство, гнетомое бедностью, еле содержит катихизис, - до развития ли ему христианских идеалов и освещения ими себя и других?... И при всем том мы - самого высокого мнения о себе: мы только истинные христиане, у нас только настоящее просвещение, а там - мрак и гнилость; а сильны мы так, что шапками всех забросаем...» (18/31 июля 1904 года).

Святитель Николай страдает из-за России. Но в то же время «хорошая Россия» остается его нерушимым, можно даже сказать воплощенным, идеалом. Именно сознание своей принадлежности к этой стране служит почвой для его чувства человеческого достоинства, чувства ответственности и честности. Как мы уже видели, в беспокойные дни перед началом войны Николай четко осознавал свою ответственность за дело проповеди, начатое им и продолжаемое японскими священниками и катехизаторами. Необычайно тщательно он относился и к распределению пожертвований, поступавших из России в период войны. Если жертвователь точно указывал, на что потратить деньги, ни один рубль не шел на иные цели. Николай также старался всегда честно исполнять свои обещания, данные в ответ на просьбы военнопленных. Чувство патриотизма для него стояло на том же моральном уровне, что и чувство ответственности или чувство собственного достоинства. В этом и заключалась причина его страданий.

Во время войны верующие - последователи «секты Николая», как их называли - столкнулись со многими трудностями. Японское правительство не стало брать курс на гонения в отношении православных японцев, однако окружающие относились к ним как к предателям. Роман «Деревенский учитель» писателя Таяма Катай (1872-1930), «Хроники эпох Мэйдзи и Тайсё» Убуката Тосиро (1882-1969) и другие произведения свидетельствуют о том, что в этот период в Японии в государственных масштабах утверждаются патриотические настроения, особенно горячо поддерживаемые простым населением, и формируется «нация с единообразным мышлением». Конечно, православные японцы тоже радовались о победе своих войск, однако их соседи, японцы-«язычники», не стеснялись обвинять их в принадлежности к «русской вере». Словно бы подгоняемые таким «общественным мнением», преподаватели православной семинарии, например, в спешке составили и издали «Японско-русский военный разговорник» и «пожертвовали» его в пользу японской армии. Таким образом они старались проявить лояльность к своей родине. В дневнике епископ Николай пишет и о том, как один из православных японцев (прихожанин церкви в Одавара), подвергшийся подобным упрекам, публично заявлял о том, что «вера - верой, она дело души и Бога, а Отечество - отечеством» (19 марта/1 апреля 1904 года). Этот православный христианин, конечно же, отправил своего сына сражаться на поле боя. Таким образом, проблема «родины и веры» стала причиной многих испытаний для Японской православной церкви в период войны.

Именно поэтому японские верующие, так долго страдавшие от гонений и неприязни окружающих, и известили епископа Николая о заключении мира с такой радостью и нетерпением. Тот же в свою очередь хорошо понимал, что чувствовали его пасомые в этот момент. Ведь это именно он посеял в их сердцах семена веры и именно он учил их о важности любви к своей родине. Но оставаясь русским, в душе святитель все-таки ничего не мог поделать с той печалью, которая была вызвана поражением России.

В ночь инцидента в парке Хибия

Прежде чем приступить к следующей теме дневников епископа Николая в период русско-японской войны, хочется познакомить читателя с некоторыми записями, касающимися так называемого инцидента в парке Хибия.

5 сентября 1905 года был подписан мирный договор. По нему Россия не выплачивала репараций и не уступала приморских областей, что послужило причиной сильного недовольства японского народа, который, принеся для победы в войне значительные жертвы и пребывая в эйфории от известий о постоянных успехах на фронте, ожидал гораздо больших «трофеев». По всей Японии прокатилась волна протестов против заключения мира.

В день подписания договора, несмотря на запрет со стороны правительства, в токийском парке Хибия был организован народный митинг протеста, на который собралось несколько десятков тысяч человек. Неконтролируемая толпа высыпала затем на улицы города, на своем пути громя редакции правительственных газет и поджигая полицейские будки. Нападению подверглась в том числе резиденция Министра внутренних дел.

По дороге разгоряченная толпа, с тем чтобы напасть на русского миссионера - епископа Николая, двинулась в сторону квартала Суругадай в районе Канда.

Вот как описывает события этой ночи Икуко Сасаки, ученица располагавшейся на территории Миссии женской школы: «Ночью 5 сентября мы как ни в чем не бывало спали. Вдруг нас разбудили голоса преподавателей, тихо переговаривавшихся за окном. Стало ясно, что что-то случилось. Доносился громкий стук солдатских сапог. Вскоре послышались голоса большого количества людей, кричавших «банзай». Слышны были также крики «Николай, Николай». Мы пришли в сильное волнение, так как поняли, что они имеют в виду нашего Владыку. Открыв окно, мы увидели, что вдалеке бушуют пожары. Все полицейские будки в 15-м квартале были сожжены. До нас доносился лишь страшный рев толпы. В нашем корпусе все пришли в смятение. Выведя с собой учениц младших классов, мы собрались в большой классной комнате внизу и беззвучно сидели там».

Нобуко Ямаути, тоже ученица женской школы, вспоминает об этом происшествии следующим образом: «В 1905 году закончилась русско-японская война, в которой победила Япония. Однако народ, недовольный условиями Портсмутского договора, в одну из сентябрьских ночей устроил в Хибия погромы и поджоги. Нас разбудили посреди ночи и сказали собраться в аудитории внизу, по возможности надев темную одежду и взяв с собой умывальные принадлежности, полотенца и расчески. Собравшись внизу, мы вслушивались в крики уличной толпы и стук копыт, смотрели друг на друга и дрожали от страха. В какой-то момент голоса, призывающие сжечь Николай-до и школу Николая, разделилась на три группы: первая просто кричала, вторая хотела облить здания керосином, третья собиралась поджигать. Когда толпа облила керосином школьный забор (он был деревянный) и уже собиралась поджечь его, послышался стук копыт: по приказу императора нас приехали защищать гвардейцы» («Отодзурэ», вестник Токийской и Киотосской женских семинарий).

События этой ночи нашли подробное и яркое отражение и в дневнике святителя Николая. Он описывает их следующим образом.

«Ночью, прежде чем успел заснуть, часов в 11, обратил внимание почти без перерыва звеневший телефонный колокольчик. Вышел узнать, почему это, и застал в коридоре Никифора, сторожащего ночью мою комнату, и жандарма. Никифор говорит:

- Сорок человек гвардейцев идут охранять Миссию.

- Что за причина?

- В городе бунт, народ волнуется по городу и жжет полицейские дома.

- Из-за чего?

- В парке Хибия было народное собрание с противоправительственными речами. Полиция стала запрещать это и разгонять народ, произошла свалка, в которой полиция пустила в ход сабли. Все это крайне раздражило народ против полиции, и теперь толпы ходят по городу и разбивают и жгут полицейские дома и будки.

Действительно, в городе в разных местах виднелось зарево.

Между тем встали и наполнили коридоры ученики и все живущие в доме. Я пошел было обойти вокруг дома. Полицейские догнали меня и с тревогою попросили скрыться в доме. Шум и беготня полицейских наполняли двор. Гвардейцы с ружьями взяли в охрану все трое ворот, так как полицейских мало было для крепкой охраны; притом же народ именно против полиции бунтует. Меня наши уговаривают спрятаться, внезапно явившийся среди них полисмен тоже. Я рассмеялся на это, так как не ощущал ни малейшего страха или тревоги. Наконец, я отправился на третий этаж, чтобы оттуда с полукруглой веранды посмотреть на многие зарева в городе и послушать рев разъяренной черни. Со мною увязались Никанор, слуга мой, и Марк, сторож мой ныне. Никанор все уговаривал меня не стоять, - видно-де, и сажал на стул. Рев народа делался все ближе и ближе. Множество солдат пробежало к нижним воротам. Наконец, толпа с ревом и визгом остановилась у ворот и стала ломиться в них; гвардейцы, снаружи и внутри охранявшие ворота, защищали их и уговаривали толпу. Чугунные ворота не уступили напору, только замок сломался, но железное кольцо удержалось. После долгого крика и визга, похожего на кошачий - тысячи котов вместе, толпа, не переставая визжать, повалила мимо. Был еще напор на малые ворота вверху, тоже охраненные гвардейцами, потом стук и треск в ворота Женской школы и Семинарии, также защищенные солдатами; и толпа повалила жечь ближайший к Миссии полицейский дом, в чем и успела. Всю ночь продолжались крики волнующейся черни и виднелось в разных местах зарево, на дворе же Миссии не прекращался шум и говор солдат, которых вслед за первым взводом в 40 человек прибыл поспешно второй, всех же было больше сотни» (24 августа/6 сентября 1905 года).

Существует достаточно много документальных свидетельств и научных исследований об инциденте в Хибия. Однако приведенные выше записи представляют особенную редкость, поскольку в них события этой ночи описаны людьми, которые, окруженные бушующей толпой, находились непосредственно на территории собора Николай-до.

II. ОТ МИРА - К ПЕРИОДУ ПОТРЯСЕНИЙ

Российские военнопленные

По данным японской «Статистики военной кампании 1904-05 гг.», общее количество военнопленных (военно-морские и сухопутные силы) с японской стороны составило 2104 человека, с российской же – 79454 человека.

Любовь святителя Николая к Японии естественным образом выливалась в желание мира между двумя странами. Это желание отразилось и в отношении святителя к проблеме российских военнопленных.

Приступив к осуществлению помощи своим плененным соотечественникам с отправки японских священников в лагеря военнопленных, епископ Николай с самого начала имел мысль оказать возможное содействие в дальнейшем смягчении отношений между Японией и Россией. «Усердное служение наших священников у военнопленных и хорошее обращение японцев с военнопленными вообще немало принесут пользы для Японской Православной Церкви и для сближения Японии с Россиею вообще» (23 июля/5 августа 1904 года), - пишет он.

«Послал письма в Петербург к Обер-Прокурору К.П.Победоносцеву, Директору Хоз[яйственного] Упр[авления] П.И.Остроумову, о.Феодору Быстрову, и всем трем по несколько фотографичес[ких] групп наших военнопленных, здоровых и больных; к Обер-Прокурору между прочим с тем, чтоб он представил их на взгляд Императора. Из фотографий видно, что японцы гуманно обращаются с военнопленными, раненых же лечат весьма тщательно и доставляют им отличный уход; при больных много японских сестер милосердия. Не неинтересно взглянуть на все это» (14/27 января 1905 года).

Уже после окончания войны, в речи по случаю роспуска «Общества духовного утешения военнопленных», епископ Николай говорит о «благодарности и добрых чувствах, вызванных у русских военнопленных деятельностью японских священнослужителей и Общества» и подчеркивает, что «военнопленные увезут эти добрые чувства с собой на родину» (свящ. Петр Сибаяма, «Деяния архиепископа Николая»).

Не только в хорошо известном лагере в Мацуяма, но и в других лагерях военнопленных между японцами и русскими, хотя иногда случались и недоразумения, происходило разнообразное общение. Вот что сообщает, например, епископу Николаю только что вернувшийся из одного из лагерей японский священник.

«Отец Роман Циба вернулся из Тоёхаси и рассказал, как там пленные были рады Пасхальному Священническому Богослужению. Русские и японцы молились вместе и были очень довольны этим. Пение было попеременно русское и японское. Русские певчие отлично пели. Разговенье было устроено русскими превосходно» (19 апреля/2 мая 1905 года).

Николай очень радовался такому дружескому общению русских и японцев и каждый раз делал записи о подобных случаях в своем дневнике.

Одно из очевидных следствий доброго обращения японцев с российскими пленными - письма от вернувшихся после войны в Харбин, Владивосток и другие города русских военных, которые захотели жениться на японках и просили епископа Николая помочь им найти невесту (некоторые писали, что «можно даже вдову»). Отвечая отказом, святитель замечает в своем дневнике: «Какая же добрая японка бросит отечество для неизвестного будущего!» (20 февраля/5 марта 1906 года).

В дневниках периода русско-японской войны начиная с определенного момента нет буквально ни дня без записей, тем или иным образом касающихся военнопленных. Заботами о них было занято буквально все время епископа Николая.

«Нет нужды записывать каждый день. Все одна и та же канитель. Каждый день приходят письма то от пленных, то из России к пленным или о пленных. И вертишься как белка в колесе: то туда пишешь, то сюда пишешь. А тут священники, служащие у пленных, с неперестающими запросами и требованиями: масла, вина, свечей, икон, книг, иконописных материалов, крестиков и разного другого. Всех надо удовлетворить. И это - ежедневная сутолока. Миссийское дело совсем заброшено: перевод богослужения остановлен, письма из церквей не читаю; секретарь их прочитывает, и что нужно к исполнению, о том говорит мне, чтобы немедленно исполнить» (31 мая/13 июня 1905 года).

В соответствии с ранее опубликованными исследованиями о Японской Православной Церкви считалось, что епископ Николай выступал против деятельности «Общества духовного утешения военнопленных», которое было сформировано по инициативе японских верующих. Однако из дневников мы узнаем, что хотя между ним и руководством Общества, во главе которого стояли японцы Петр Исикава и Василий Ямада, и случались редкие разногласия по вопросу использования пожертвований, епископ Николай с самого начала стоял как бы за кулисами этого Общества, прилагая все силы для религиозного утешения и просвещения российских военнопленных.

Еще в начале войны, 20 марта 1904 года, епископ Николай получил от католического миссионера Шаррона из Мацуяма письмо, в котором тот сообщал о первых 22 российских военнопленных, присланных в этот город на острове Сикоку. В дневнике Николай пишет, что сразу же послал им через католического патера деньги на пасхальные яйца, иконы и духовную литературу. А 6 апреля того же года он получает от российского посланника в Париже следующую телеграмму, присланную через французское посольство в Иокогаме.

«Pour l’Eveque orthodoxe Nicolai. L’Empereur desirerait que vous fassiez parvenir a nos marins blesses et prisonniers des icones, des livres et tout ce qui est necessaire a leurs besoins religieux». («Его Высокопреосвященству епископу Николаю. Император желает, чтобы Вы послали нашим раненным и пленным морякам иконы, книги и все, необходимое для удовлетворения их религиозных нужд»).

Таким образом «удовлетворение религиозных нужд» российских военнопленных вошло в обязанности епископа Николая.

Он захотел сам отправиться в Мацуяма для утешения пленных, однако Министерство иностранных дел Японии отказало ему в разрешении по причине «опасности» этого предприятия. В этом был свой резон: путешествуя на поезде или пароходе вместе с простыми японцами, русский миссионер в любой момент мог бы подвергнуться нападению.

С наступлением 1905 года в Японию начинает поступать такое количество российских военнопленных, о котором Николай не мог даже предполагать. Падение Порт-Артура в январе 1905 года принесло около 44 тысяч пленных, а мукденское сражение в марте - около 20 тысяч.

Епископ Николай, хотя и жалуясь, что достаточно устал за 70 лет жизни, не сдавался и, не жалея сил, отдавал всего себя этой «сизифовой работе» (7/20 августа 1905 года) на благо пленных соотечественников, общее количество которых в конце концов достигло около 80 тысяч человек.

Из России, а иногда и из Америки через посольство Франции для военнопленных, находящихся в Японии, непрерывным потоком поступали книги на русском языке и крупные денежные пожертвования. После войны епископ Николай составил справку, в которой было расписано, какие суммы были пожертвованы и на что они были истрачены. В соответствии с этой справкой, разосланной всем заинтересованным лицам, общая сумма пожертвований составила 91322 иены 40 сэн (запись от 15 марта 1906 года), что превышало двухгодовой бюджет Японской миссии.

Епископ Николай и весь японский клир развернули на эти деньги обширную деятельность, направленную на религиозное утешение военнопленных. И хотя проповедь местному населению практически остановилась, с этой точки зрения русско-японская война стала для Японской Православной Церкви периодом очень активной деятельности.

Для того чтобы русские военнопленные могли участвовать в богослужении, епископ Николай направил в лагеря в Мацуяма, Кумамото, Химэдзи, Фукутияма, Нагоя, Нарасино, Сабаэ, Акита и других местах японских священнослужителей, отобрав из своих воспитанников в первую очередь тех, кто владел русским языком, а затем и устроив краткие курсы для тех из них, кто языка не знал - с тем чтобы научить их совершать богослужение для российских военнопленных.

Епископ Николай также посылал семинаристов, знавших русский язык (в их числе был Павел Нобори - в будущем известный переводчик русской литературы Нобори Сёму), которые приезжали в лагеря военнопленных с волшебным фонарем. А на Пасху силами служителей Токийской миссии для российских военнопленных по всей Японии готовились красные праздничные яйца. Епископ Николай отправлял еще мандарины 8 тысячам пленных, находящимся в Нарасино (5 января 1906 года), молитвословы, напечатанные тиражом в 65 тысяч экземпляров (28 июня 1905 года), нательные серебряные крестики для всех православных военнопленных. Он также находился в постоянной переписке со многими пленными по всей Японии, в основном с образованными офицерами. Николай подбадривал унывающих и старался исполнять все их разнообразные требования: кто-то хотел почитать русских газет, кому-то надо было помочь получить деньги, посланные из России. А когда из России через французское посольство приходили многочисленные запросы о русских, пропавших без вести на войне, он проводил расследование (5 июня 1905 года) и давал ответ (9 июня того же года). Заслуживают восхищения трудолюбие и добросовестность, с которыми епископ Николай занимался всем этим.

Привлекает внимание также его ревность о просвещении военнопленных из простого народа. Выяснив, сколько во всех лагерях неграмотных русских солдат, святитель Николай издает в Токио русскую азбуку и рассылает ее по лагерям. А образованных офицеров в своих письмах просит стать учителями для своих подопечных. Когда в лагерях в Тоёхаси и Сидзуока были открыты такие импровизированные школы, он посылает туда учебные материалы для естественнонаучных опытов. Горячо поощряет он и освоение каких-либо профессиональных навыков, например, сапожного или шляпного дела, считая, что нахождение в плену может быть удобным для этого случаем (5 апреля и 24 июня 1905 года).

Узнав еще за три года до начала русско-японской войны о том, что профессор Московского университета С.Рачинский, его земляк, хочет открыть в их родных местах школу для крестьян, святитель Николай чрезвычайно обрадовался и пожертвовал на эти цели средства из своего жалованья. В письме к Рачинскому от 18 марта 1901 года он красноречиво пишет о том, что именно народное образование стоит в ряду первоочередных задач России.

Приехав в Японию конца эпохи сегуната, Николай сразу почувствовал, что разница между двумя соседними странами кроется в образовании, которое в Японии «разлито почти равномерно по всем слоям народа» («Япония с точки зрения христианской миссии», 1896 год) и обеспечивает высокий уровень этой стране. Теперь он сам занялся практическим просвещением своего собственного народа, представители которого оказались в Японии в плену.

Такое служение на благо военнопленных продолжилось и после того, как в сентябре 1905 года был заключен мир. Отправка 80 тысяч пленных российских солдат и офицеров на родину полностью была завершена лишь девять месяцев спустя - 4 марта 1906 года.

В дневниках этого времени можно часто встретить записи, где епископ Николай жалеет о расставании с теми, с кем много переписывался, а также с теми, кто проявил незаурядные способности (некоторые довольно хорошо смогли выучить японский язык). Многие были глубоко благодарны святителю, о чем он сам тоже хорошо знал.

«Отъезжающие военнопленные прощаются телеграммами и письмами, иные очень трогательно. Сейчас, читая письмо полковника Николая Николаевича Максимовского, невольно заплакал. Видно, что человек с прекрасной душой. Тогда, при посещении меня, он заплакал, теперь пришлось мне сделать то же, точно с близким родным расстаешься» (18 ноября/1 декабря 1905 года).

Когда партии военнопленных уже готовились к отплытию во Владивосток, епископ Николай купил большое количество теплого фланелевого белья, которое затем было роздано посланными им японскими священниками если не всем, то очень многим отъезжающим российским воинам прямо перед их посадкой на корабль в Иокогаме (14 декабря).

Сердечность епископа Николая

Хочу кратко добавить, что епископ Николай испытывал близкие чувства не только к своим соотечественникам. В дневнике можно встретить записи, которые свидетельствуют о таких же чувствах святителя и по отношению ко многим японцам.

Взяв только дневники за военный период, мы увидим, как он, например, глубоко скорбит о смерти своего друга, бывшего Министра иностранных дел Танэоми Соэдзима, или кончине секретаря Миссии Сергия Нумабэ. Святитель пишет, что сам хотел крестить Соэдзима, и сожалеет о том, что из-за войны не может лично выразить соболезнования семье покойного (запись от 20 января/2 февраля 1905 года).

Кончина Сергия Нумабэ, который за некоторое время до этого вышел в отставку по болезни и благодаря заботе епископа Николая продолжал получать хорошее содержание (см. запись от 9/22 сентября 1904 года), также произвела печаль в сердце святителя. Вспоминая о том, какой это был порядочный человек, он с благодарностью пишет: «Мысленно я звал его моим громоотводом. Через его кисть проходили все мои письма к служащим Церкви и к христианам. Иной раз письмо от кого-нибудь рассердит ужасно, и продиктуешь ему ответ в самых жестких и сердитых выражениях; поклонится и уйдет, а чрез два-три часа приносит ответ в самых мягких и деликатных выражениях, но с соблюдением моих мыслей; между тем и у меня за это время уляжется гнев; и идет письмо, как подобает в японском духе, вежливое и приличное, хотя и строгое по содержанию» (9/22 июня 1905 года).

Епископ Николай сильно рассердился, когда Пантелеимон Сато, которого он отправлял учиться в Россию и который по возвращении в Японию преподавал в Токийской семинарии, оставил службу по причине скудости жалованья и поступил на работу в японскую армию в качестве переводчика русского языка. Однако, узнав, что Сато погиб на войне, святитель глубоко опечалился и отслужил о нем панихиду. А когда к нему пришла жена Сато с просьбой принять двух оставшихся дочерей в женскую школу при Миссии, Николай тотчас же согласился взять их воспитание на церковный счет (9/22 сентября 1904 года).

Глубока была печаль святителя и когда забирали в армию учеников и преподавателей семинарии (записи от 15/28 февраля и 18/31 июля 1905 года). О том, что Николай, будучи сильной личностью, одновременно был и очень сердечным человеком, говорит, например, следующая запись в его дневнике.

«Между гостями после Литургии у меня был один раненый воин, христианин из Иваядо; обе руки плохо действуют. Слышать о раненых и видеть их - совсем другое; слышишь почти равнодушно, видеть - больно, жалость ножом режет душу; такой молодой, и на всю жизнь калека!

Затаенное страдание написано на лице... И таких десятки тысяч на той и другой стороне, и все это невинные страдальцы, - разве из-за них война?...» (10/23 апреля 1905 года).

Николай был выдающимся руководителем, но при этом не был холодным администратором, свысока смотрящим на людей. Это хорошо чувствуется в тех местах дневника, где он пишет о японских верующих: плотнике, усердно работавшем на строительстве библиотеки Миссии; пожилом владельце кондитерской лавки в Мидзусава (Иватэ), который сохранил веру в трудных обстоятельствах, и других. Святитель нисколько не ставит себя выше этих простых верующих, а всегда пишет о них как о равных себе.

За словами Николая «мои любимые японцы» скрывается неподдельное чувство.

В период русско-японской войны многие японские священники работали на благо «религиозного утешения» российских военнопленных в лагерях по всей Японии. Они прилагали усилия и для обеспечения взаимопонимания между японскими военными, управляющими лагерями, и военнопленными. Однако иногда случалось, что не зная о каких-либо лагерных правилах, они совершали ошибки, которые приводили к неприятностям. Из-за этого, бывало, их даже называли «врагами народа». Когда такие вести достигали Токийской миссии, взволнованные священнослужители, боясь за репутацию Японской Церкви, предлагали епископу Николаю сменить священника, послужившего причиной проблемы.

Когда, например, Василий Ямада и другие стали требовать перевода отца Сергия Судзуки из лагеря Мацуяма, Николай защитил его перед всеми, заметив о его ошибках: «Это по новости, - и колесо новое скрипит, а обойдется, - гладко катится» (3/16 июля 1904 года). Несмотря на недовольство «недипломатичным» поведением отца Сергия, Николай терпеливо ждет, пока тот приобретет достаточный опыт. Через несколько месяцев отец Сергий привык к правилам лагеря и заслужил любовь и уважение русских военнопленных за свою активную деятельность. Здесь проявляется позиция епископа Николая, который старался относиться к японским священнослужителям с максимальным доверием.

Дневники св. Николая обладают несомненной ценностью с точки зрения церковной истории, но они очень интересны еще и потому, что благодаря им мы можем прикоснуться и к личности самого святителя - к чувствам, которые он испытывал на самом деле. Привлекательность этой личности - не рассуждения или воображение, а реальные дела и чувства.

Высказывания св. Николая - не только в дневниках, но и в его статьях -обычно очень конкретны. Он не стремится рассматривать вещи абстрактно. Так, Рофу Онума, в 1887 году поступивший в православную семинарию и в течение семи лет служивший у Николая, пишет о проповедях святителя: «Я полностью согласен с мнением кандидата богословия Ивасава, который замечает, что проповеди Владыки не были абстрактными, как проповеди большинства русских епископов и священников» («Воспоминания о покойном архиепископе Николае»).

Кроме того, в дневнике часто встречаются просторечные слова и выражения. В качестве аллегорий св. Николай также часто использует названия животных и растений (белка, крыса, липа и т.д.), близких ему с детства, которое он провел в смоленской глубинке. Если Достоевский пишет о Раскольникове, что он был «человек абстрактный и поэтому жестокий», то Николай, судя по всему, был полной тому противоположностью.

Презрение иностранцев к России

Судя по дневнику, Николай не ожидал, что во время войны между Японией и Россией европейцы и американцы будут проявлять столь сильную антипатию и презрение к России.

«Но как же честят нас в газетах! В сегодняшнем номере "Japan Mail" просто целый ушат помоев, самых грязных и вонючих, опрокинут на Россию! Это-де "такая варварская и такая подлая страна, что ее стереть с лица земли мало! А Япония - да это просвещеннейшая и милейшая из наций!" И как же нас ненавидят, кажется, все народы мира! Италия, и та даже радуется, что японцы разбили русский флот, - а какое зло мы причинили ей? Англичане же не помнят себя от ликования» (30 января/12 февраля 1904 года).

Николай не был слеп по отношению к недостаткам России, но когда на них начинали указывать представители Запада, в особенности же англичане и американцы, он приходил в возмущение (Франция была союзником России и скорее ее поддерживала). В газете «Джапан дэйли мэйл», которую выписывал Николай, часто публиковались статьи о беспорядке в руководстве российских войск, социальной отсталости России. Читая эти статьи, ругающие Россию как «варварскую страну», Николай вспыхивал негодованием к редактору газеты - американцу Бринкли. Это был гнев человека, которому указывали на недостатки его любимой родины.

Впрочем, такого же рода наивные патриотические чувства можно иногда найти даже в дневнике известного своим рационалистическими взглядами немецкого доктора Э. фон Бельца, жившего в то время в Японии. Он пишет: «Нагасакский корреспондент газеты «Ллойд - Восточная Азия», до крайней степени симпатизирующий России, в шанхайском выпуске передает интересные детали, касающиеся нелюбви к Германии Стесселя, Находящегося сейчас в Нагасаки. Но сам Стессель родился в Германии. Давний феномен - никто не хочет говорить о своем немецком происхождении. При этом никто не станет отрицать своего английского или французского, даже голландского или швейцарского происхождения. Однако немецкое - отрицается, даже после франко-прусской войны 1870 года».

По всей видимости, не только русские, но и немцы испытывали комплекс собственной неполноценности перед другими европейскими народами.

Особенно болезненно епископ Николай воспринимал критику России со стороны протестантов, которые, несмотря на свои «еретические заблуждения», как христиане все же были для него братьями.

«И весь свет торжествует, что Россия разбита и посрамлена. Особенно дикою кажется радость протестантских миссионеров. ...Имбри, Бачелор и все эти Reverend’ы, обливающие ядом своей ненависти Россию, просто изумляют своим антихристианством. Наши настоящие враги – японцы – куда человечней этих проповедников Христа!» (1/14 августа 1904 года).

Ему хотелось бы, чтобы американцы и англичане, как представители западной цивилизации и христиане, тоже были вместе с Россией, но они ее отрицают, и это приводило Николая в возмущение. «"Ворон ворону глаз не выклюнет". Captain Brinkley, почтенный издатель газеты "Japan Daily Mail", и William Awdry, достойный епископ Англиканской Церкви должно быть не знают этой русской пословицы и потому поступили вопреки сей аксиоме» (16/29 ноября 1905 года) - пишет он.

Японцы, стоявшие во главе религиозных организаций, - даже те из них, кто не нападал прямо на Православную Церковь Николая - испытывали вражду и презрение к России. 3 мая 1904 года по инициативе премьер-министра Т.Кацура состоялся всеяпонский съезд религиозных деятелей, на котором они все как один публично заявили о своем отрицательном отношении к России. Узнав о том, что происходило на этом съезде от присутствовавшего на нем начальника православной семинарии Иоанна Сэнума, епископ Николай записывает в дневнике за этот день: «Разумеется, много злословили Россию, особенною рьяностью в этом отличился протестант Козаки, пустивший речь в поле политики и нашедший там дикую Россию XVI столетия и просвещенную Японию XX столетия. А представитель буддизма Оуци объявил, что японцы вовсе не желтая опасность, - они имеют белое сердце под желтой кожей, а вот русские точно составляют эту желтую опасность» (3/16 мая 1904 года).

Английский епископальный миссионер Вудд в газете "Japan Daily Mail" «торжественно преподносит публике» теорию с теми же аргументами и аллегориями: «у русского белая кожа скрывает желтое сердце, тогда как Япония, напротив, своими национальными действиями показывает, что у нее под желтою кожею кроется белое сердце» (13/26 сентября 1904 года).

Святитель Николай и доктора

Святитель Николай отличался крепким телосложением и здоровьем и за пятьдесят лет своего пребывания в Японии практически не болел. Обращаться к врачу он стал, когда с возрастом у него стал ухудшаться слух. Это произошло, когда ему было 67 лет - то есть как раз в период русско-японской войны. «Ушной доктор Како бывает каждый день, но восстановление нормальности слуха что-то плохо идет вперед. По русской пословице: болезнь входит пудами, а выходит золотниками», - записывает он в дневнике от 7/20 января 1904 года.

А спустя некоторое время пишет: «Доктор Како прислал счет за лечение моих ушей - по 10 ен за визит, всего 250 ен! Я в ужас пришел! Но нечего делать, молча заплатил. Зато теперь уже доктора - и умирать буду - не позову» (29 января/11 февраля 1904 года).

«Доктор Како» - это не кто иной, как Цурудо Како, близкий друг японского писателя-классика Мори Огай и основатель современной японской оториноларингологии, которую он изучил в Берлинском университете. Епископа Николая с ним познакомил российский посланник в Японии барон Розен, а тому Како был представлен немецким доктором Берцем, наиболее авторитетным тогда в Японии медицинским светилом. Благодаря таким фактам мы узнаем также, что в среде иностранцев, живших в Токио эпохи Мэйдзи, вне зависимости от их национальной принадлежности существовала своего рода сеть, с помощью которой они постоянно обменивались друг с другом различной информацией.

Хотелось бы познакомить читателя с еще одним японским доктором, который поддерживал епископа Николая в трудные для него годы войны. Это - Ясутаро Ясосима, который, желая утешить святителя в его одиноком положении, часто посылал ему в подарок цветы или фрукты, а в последние годы жизни св. Николая заботился и о его здоровье, став для него как бы домашним доктором.

«От доктора Ясосима Ясутаро, имеющего здесь, на Суругадае, госпиталь, но мне незнакомого, получил великолепный букет, состоящий из пунцовых лилий, белых пионов, веток вистерии, камелий и разных других цветов, - все, очевидно, оранжерейное произведение, так как теперь еще далеко не время всех этих цветов. Подарок трогательный. Доктор, видимо, находит мое положение грустным и желает утешить меня» (24 февраля/8 марта 1904 года).

«Доктор Ясосима опять, в выражение своего участия к моему ныне здесь одинокому (без других русских) положению, прислал ящик отличного печенья. Я разделил пирожки с Накаем и секретарями, и завтра Давид Фудзисава, младший секретарь, пойдет с моей карточкой поблагодарить участливого доктора» (16/29 апреля 1904 года).

После нескольких таких заочных «посылок» 16 сентября 1904 года епископ Николай принимал доктора Ясосима - как отмечено в дневнике, «замечательно доброго и симпатичного человека» - уже у себя в гостях.

А в последние годы земной жизни святителя Ясутаро Ясосима становится его лечащим врачом. Именно он привел к Николаю «грудного доктора», который осмотрел его и сказал, что «сердце далеко не в порядке». «Впрочем, меня на том свете давно ищут, и от какой бы ни было причины, а скоро придется» (15/28 декабря 1910 года), - пишет Николай.

Читая дневниковые записи, сделанные в 1911 году - за год до кончины святителя, можно почувствовать, как ему даже становилось легче на душе от частых визитов доктора Ясосима, которому он так доверял.

В декабре этого года он отправляет к доктору посыльного с деньгами за визиты и лекарства, но Ясосима отказывается, говоря, что «не берет денег с бонз». Когда же посыльный попытался почти насильно вручить ему деньги, он принял 40 иен со словами «Не стоило этого делать», - пишет в дневнике Николай (26 декабря 1911 года).

Волна революции и интеллигенция

В поздний период русско-японской войны и после ее окончания в России уже начиналась революция. Спустя 21 день после падения Порт-Артура (1 января 1905 года) Петербург стал свидетелем «Кровавого воскресенья». А спустя месяц после разгрома Балтийской эскадры (27 мая того же года) произошло восстание на броненосце «Потемкин». В дневниках св. Николая к записям о поражениях русских войск добавляются известия о нестабильной политической ситуации на родине и связанных с ней конфликтах и беспорядках, учиняемых российскими военнопленными в японских лагерях. И хотя ничто не могло сломить твердой воли святителя в его стремлении сберечь Японскую Православную Церковь, он как патриот не мог не страдать, видя разброд и шатания у себя на родине и нестроения в среде своих пленных соотечественников.

«Редко бывает такой тягостный день, как сегодня. Тоска и апатия неодолимые. Вечный гнет печальных известий давит душу до того, что она кричит и плачет неутешно. На войне мы всегда разбиты, а внутри-то России! Лучше бы не знать и не ведать того! Даже наше духовное ведомство, и то замутилось страшно» (18 июня/1 июля 1905 года).

«Внутри России революция. Пришла великая беда на Россию! Знать, она стоит того. Но, Господи, накажи и исправь!» (20 июля/2 августа того же года).

«Генерал Данилов (отвечавший за отправку российских военнопленных на родину – К.Накамура) прислал вчерашнюю прокламацию для отпечатания. ...Ужасные откровенности в прокламации генерала, вроде того, что "мятежники в России жгут, режут, живых детей бросают в огонь, чего и звери не творят". Но телеграммы в газетах почти что и хуже того. Пожар мятежа все больше и больше разрастается: войско почти все в открытом восстании; одни казаки верны долгу и присяге. Балтийские провинции отложились и имеют уже свое собственное правительство. На Кавказе резня продолжается. Аграрные беспорядки разрастаются; по Волге служники везде грабят и жгут усадьбы помещиков, а их самих и управляющих бросают в импровизированные тюрьмы. Словом, в России полная анархия; и нет просвета в этой тьме, нет надежды, чтобы скоро изменилось к лучшему» (6/19 декабря 1905 года).

Известия о неспокойной ситуации внутри России и волны революционной мысли через разные источники проникали и к российским военнопленным, находившимся в Японии. Свою роль сыграла и «антиимпериалистическая» пропаганда Кеннана (G.F.Kennan) и Русселя, приехавших в Японию и проводивших здесь «идейную работу» среди русских воинов. Особенно когда был заключен мир и началась подготовка к отправке военнопленных на родину, в Кумамото и других лагерях по разным поводам стали происходить случаи неповиновения российских солдат офицерам. О них же самих доносились слухи, «будто две трети русских офицеров, находящихся ныне в Японии, заражены революционным духом» (18 ноября/1 декабря 1905 года).

«Из Кумамото подполковник Александр Исидорович Веприцкий пишет, что матросы и солдаты, которых всех там 6.000, бунтуют. ...Кстати, и из Хаматера, где 22 тысячи порт-артурцев, сегодня подобное же известие. Отец Роман Циба пишет, что военнопленных посещают люди, говорящие им революционные речи, чем произвели разделение, и военнопленные, разделившись на две партии, задают сражения черепицами и камнями, и много уже между ними раненых» (28 октября/10 ноября 1905 года).

Как легко догадаться из приведенных уже записей, святитель Николай резко отрицательно относился к движению «революционно-демократической интеллигенции», стремящейся преобразовать Россию, и считал, что она увлекает страну в погибель.

«Адский мрак окутал Россию, и отчаяние берет, настанет ли когда просвет? Способны ли мы к исторической жизни? Без Бога, без нравственности, без патриотизма народ не может самостоятельно существовать. ...Мерзкая, проклятая, оскотинившаяся, озверевшая интеллигенция в ад тянет и простой, грубый и невежественный народ» 3/16 июля 1905 года).

Такой взгляд на интеллигенцию, а также в некотором роде религиозно-пророческое звучание слов епископа Николая в целом совпадают с точкой зрения Ф.М.Достоевского, который, в частности, писал: «Мне вот что кажется несомненным: дай всем этим современным высшим учителям полную возможность разрушить старое общество и построить заново - то выйдет такой мрак, такой хаос, нечто до того грубое, слепое и бесчеловеческое, что всё здание рухнет, под проклятиями человечества, прежде чем будет завершено» («Дневник писателя», 1873 год, т. 21, стр. 132-133).

Возможно, святитель Николай сочувствовал мысли, высказанной Шатовым в «Бесах» о том, что русская интеллигенция - это «люди, сделанные из бумаги». Как становится ясно из приведенной выше жесткой критики в отношении России, Николай понимал, что его родина зашла в тупик. И, судя по всему, предчувствовал, что если интеллигенция приведет свои замыслы о социальных реформах в действие, это неминуемо породит хаос».

С наступлением 1906 года, когда отправка российских военнопленных на родину уже подходила к концу, епископ Николай, казалось, уже мог немного вздохнуть с облегчением, однако вести из России по-прежнему не давали этого сделать: взгляд святителя на будущность своего отечества становился все более мрачным. В его дневнике за этот период все чаще и чаще мелькают слова о «гибели России».

«Пересматривал и перечитывал собравшиеся из России за последнее время крайне консервативные "Московские ведомости" и "Русское дело" и крайне либеральные "Церковный вестник" и "Богословский вестник". Наши духовные журналы тоже пустились в пляс под дудку либералов. К чему приведет вся эта вакханалия? Отчаяние берет за Православную Церковь и за Россию! Ужели мы Судом Божиим обречены на растерзание и гибель? Похоже на то!..» (4/17 февраля 1906 года).

«Революционеры всем овладели и тащат Россию в пропасть и неминуемую гибель» (5/18 февраля того же года).

После того как в сентябре 1905 года был заключен мир, епископ Николай приходит в тяжелое состояние духа - словно бы оборвалась нить, долгое время находившаяся в предельном напряжении. «Целый день такая тоска, такое уныние, что не смотрел бы на свет Божий, всякое дело из рук валится» (8/21 октября 1905 года), - пишет он. В такие моменты его поддерживало внутренне и давало радость жизни богослужение и заботы о Японской Церкви.

«Служил Литургию, и этим начинается обычное мое ежевоскресное и ежепраздничное совершение Литургии. ...Приобщение Святых Тайн за Литургией произвело свое благодатное действие: вышел из церкви с легким сердцем, печальное и унылое расположение духа совсем прошло. Разбит русский флот; но, по крайней мере, одно суденышко осталось нисколько не поврежденным, это Православная Японская Церковь, - не явно ли, что сам Христос правит этим судном?» (9/22 октября 1905 года).

Именно это «суденышко», на благо которого он трудился более 40 лет, а также сознание своего долга священнослужителя поддерживали святителя Николая в его грустных мыслях о том, что Россия приближается к краю пропасти, а 70 тысяч его соотечественников, возвращающихся на родину, будут неминуемо вовлечены в этот водоворот «растерзания и гибели». А когда в апреле 1906 года пришло известие о возведении Николая в сан архиепископа, он беспокоится прежде всего о том, «на кого же я оставлю Церковь здесь» (3/16 апреля 1906 года), в случае если в связи с этим придется ехать в Россию.

Святитель Николай от всего сердца желал, чтобы «судно» Японской Православной Церкви продолжало свое плавание, и сам имел твердое намерение не покидать его борта до конца. В то же время, его не могла не беспокоить мысль о том, что если «флагманский корабль» - Россия - потонет, то их «суденышко» не сможет продолжать плавание одними своими силами.

(«Дневники св. Николая Японского в период русско-японского войны» - четвертая глава книги К.Накамура «Миссионер Николай и Япония в период Мэйдзи» (Токио, 1996), написанной на японском языке. Перевод данной главы на русский язык осуществлен Алексеем Потаповым)