К выходу в свет полного издания Дневника св. Николая Японского (комментарий в аспекте культуры)

	Св. Николай Японский

Достоевский и Николай Японский

К.Накамура
Саппоро, Япония

(«Вопросы литературы». № 11-12 1990 г.)

Архиепископ Николай Японский (в миру Иван Дмитриевич Касаткин) — основатель Православной Церкви в Японии. Он приехал в Японию в 1861 году, занимался миссионерской деятельностью в течение пятидесяти лет и скончался в Токио в 1912 году.

По статистическим данным министерства внутренних дел Японии, в 1898 году в стране было более 2500 православных японцев. Они были «жатвой» православной миссии в Японии, главой которой был святитель Николай. Воскресенский собор в Суругадаи и теперь одно из самых известных зданий в Токио. Здесь зовут этот собор «Николай до» (собор Николая).

За долгие годы служения на Востоке Николай Японский не раз приезжал на родину. В сентябре 1879 года он во второй раз ездил в Россию для посвящения в сан епископа. В России в это время он уже был известен как выдающийся православный миссионер на Дальнем Востоке. Весной и летом 1880 года он был в Москве, останавливался на Саввинском подворье и был свидетелем торжеств, посвященных открытию памятника Пушкину в древней столице.

В конце мая приехал из Старой Руссы в Москву на Пушкинский праздник и Ф.М.Достоевский. Каждый день отсюда, из Лоскутной гостиницы на Тверской, он пишет Анне Григорьевне, и вот в одном из писем (28/29 мая, в 2 часа пополуночи) он ей сообщает:

	Константин Васильев. Портрет Ф.М.Достоевского, 1973 г.

«... хотел бы тоже познакомиться с архиереями Николаем Японским и здешним викарием Алексеем — очень любопытными людьми».

Знакомство состоялось, о чем Достоевский рассказывал в письме от 2/3 июня:

«Вчера утром заезжал к архиерею викарию Алексею и к Николаю (Японскому). Очень приятно было с ними познакомиться. Сидел около часу, приехала какая-то графиня, и я ушел. Оба по душе со мной говорили. Изъяснились, что я посещением сделал им большую честь и счастье. Сочинения мои читали. Ценят, стало быть, кто стоит за Бога. Алексей глубоко благословил меня. Дал вынутую просвирку».

В эти дни Достоевский готовился выступить со своей Пушкинской речью, в которой намерен был проповедовать о всемирном призвании России, которое было неотделимо для него от всеобъединяющего, как он верил, назначения русского Православия. Понятно почему, в эти дни особенно, Николай Японский был для него человеком «очень любопытным»: вероятно, Достоевский видел в нем замечательного работника, осуществляющего за пределами Родины православное дело.

Комментарии к публикациям писем Достоевского объясняют нам, какие выступления Николая Японского в русской печати могли вызвать интерес к нему Достоевского, — но о содержании их беседы они ничего сообщить не могут. Это и неудивительно: нам неизвестно было, о чем же «по душе» говорили святитель Николай с Достоевским; мы знали лишь сообщение Достоевского, но нам неизвестен был отклик святителя Николая на эту встречу.

Долго я искал и в Японии, и в СССР документальные материалы, которые могли бы пролить свет на столь значительное событие, как встреча великого писателя и великого подвижника, будущего святого Русской Церкви (в 1970 году святитель Николай был причислен к лику святых Православной Церкви в чине равноапостольного).

Наконец осенью 1979 года я узнал, что в Центральном государственном историческом архиве в Ленинграде хранятся дневники Николая Японского (ЦГИА, ф. 834, оп. 4).

В этих обширных дневниках, в частности, отражается пребывание святителя Николая в Москве в июне 1880 года и его впечатления от Пушкинских торжеств, свидетелем которых он здесь был. Есть и запись от воскресения 1 июня о встрече с Достоевским:

«Вернувшись, у Преосвященного Алексея встретил знаменитого писателя Федора Михайловича Достоевского. Уверения его о нигилистах, — что скоро совсем переродятся в религиозных людей, — и теперь-де из пределов экономических вышли на нравственную почву; о Японии: «Это желтое племя, — нет ли особенностей при принятии христианства?» — Лицо резкое, типичное, глаза гордые, — хрипота в голосе и кашель — кажется — чахоточный. — Приехала графиня Мария Владимировна Орлова-Давидова, с племянницами...»

Это ценное сообщение, содержащееся в дневнике Николая Японского, еще не известно исследователям Достоевского. А оно между тем проливает свет на заветные мысли писателя на закате жизни: слова его о нигилистах говорят об интересе к молодому поколению русских людей и о надежде, которую он с ним связывал. И вопрос Достоевского о Японии, интерес к Японии нам, японцам, очень ценен.

Выразительно и острое впечатление от личности писателя, портрет его, оставленный нам святителем Николаем.

Конечно, это только одна из записей в огромном массиве его дневников, в которых много новых важных фактов и искренних исповедей. В целом они являются ценнейшим первоисточником для изучения духовных связей между Россией и Японией.

Почерк дневников крайне трудно читаем. Расшифровку их текстов выполняют ленинградский славист доктор К.И.Логачев и Л.Н.Логачева. Л.Н.Логачева уже расшифровала и напечатала «Краткий дневник в С.-Петербурге 1879 г.» в сборнике «Из истории православия к северу и западу от Великого Новгорода» (Л., 1989).

В Японии исследованием дневников архиепископа Николая занимается группа русистов: Е.Накамура, Р.Ясуи, М.Наганава и я. Мы опубликовали три выпуска текстов дневников и японский перевод части дневников («Ученые записки Института языка и культуры», Университет Хоккайдо, Саппоро, 1988—1989. Журнал «Мадо» («Окно»), 1986-1988).

Научное изучение дневников святителя Николая — первый опыт совместных японо-советских исследований в области истории миссионерства Русской Православной Церкви на Дальнем Востоке.

* * *

Владимир Соловьев и Николай Японский

Кэнноске Накамура
Токио, Япония

(«Вопросы литературы». Май-июнь 2000 г.)

	Владимир Соловьев

Около десяти лет тому назад нам удалось опубликовать в «Вопросах литературы» фрагмент из дневников святителя Николая Японского с его рассказом о встрече с Достоевским 1 июня 1880 года, в дни Пушкинских торжеств в Москве, и о содержании их беседы. Это было за несколько дней до произнесения Достоевским его Пушкинской речи, в которой он сказал о всечеловеческом призвании русского народа, неотделимом, как он верил, от всеобъединяющего назначения русского Православия. И вот в эти дни он идет знакомиться и говорить со святителем, служащим православному делу в мире за пределами своего отечества.

Об этой встрече ранее было известно лишь из письма Достоевского Анне Григорьевне от 2/3 июня 1880 года; Достоевский сообщал там, что они говорили «по душе». Но о чем они говорили, о самом содержании их разговора мы впервые узнали не из этого письма Достоевского, а из дневников святителя Николая. Запись его об этой встрече и была опубликована в нашей заметке в «Вопросах литературы» (1990, № 11-12).

Архиепископ Николай (в миру — Иван Дмитриевич Касаткин; 1836—1912), основатель Православной Церкви в Японии, на протяжении многих лет своей долгой жизни вел дневник; его обширная рукопись хранится в Центральном государственном историческом архиве в Санкт-Петербурге (ЦГИА. Ф.834. Оп.4). Полвека, с 1861 года и до конца жизни, святитель Николай вел миссионерскую деятельность в Японии, в Токио он основал православный храм, который и сейчас хорошо известен в японской столице как «Николай до» (собор Николая). По данным министерства внутренних дел Японии, в 1898 году в стране было более 2500 православных японцев. Русская Православная Церковь в 1970 году причислила архиепископа Николая к лику святых в чине равноапостольного.

Вот уже двадцать лет, начиная с 1979 года, группа японских филологов-русистов занимается изучением, изданием и переводом дневников святителя. В эту группу входят Е.Накамура, Р.Ясуи, М.Наганава и автор настоящей статьи. Мы опубликовали несколько выпусков текстов дневников и японский перевод его части. Полный текст дневников скоро будет опубликован по-русски в Японии. В России расшифровкой крайне трудного почерка дневника занимались петербургские ученые К.И.Логачев и Л.Н.Логачева. «Краткий дневник в С.-Петербурге 1879 г.» был напечатан в сборнике «Из истории Православия к северу и западу от Великого Новгорода» (Л., 1989).

Будучи выдающимся духовным памятником, дневники Николая Японского содержат и неожиданные сведения о совершенно неизвестных до сих пор исследователям эпизодах, относящихся к истории русской литературы и русской философии. И вот оказывается, что во время поездки из Петербурга в Москву весной 1880 года случилась встреча автора дневника не только с Достоевским, но и, несколько раньше, с Владимиром Соловьевым.

Это было во время второго, и последнего, возвращения владыки Николая на родину. В мае или в июне (точно неизвестно) 1879 года он отправился из Японии в Россию через США. В Петербург он приехал 12 сентября 1879 года и остановился там в Александро-Невской лавре. Целью поездки святителя Николая были хлопоты о том, чтобы расходы на деятельность Миссии в Японии были включены в российский государственный бюджет; и это было сделано, цели своей он достиг; также он обращался ко многим лицам с просьбой о пожертвованиях на Миссию. Епископа Николая поддерживали петербургский митрополит Исидор и Константин Петрович Победоносцев, в скором времени (в 1880 году) ставший обер-прокурором Святейшего Синода.

Вечером 2 апреля 1880 года Николай Японский выехал в Москву с той же целью сбора пожертвований и для переговоров с московским миссионерским обществом о поддержке Миссии.

В поезде на Москву к святителю Николаю подошел один молодой бледный господин. В дневнике епископа Николая от 2 апреля записано:

«К семи часам был на Николаевском вокзале; взял билет второго класса. — Дорогой — кондуктор: «Не вас ли спрашивает один господин, в первом классе, худой, бледный»; я отделался незнайством; но господин, наконец, при одной остановке сам подошел ко мне: «Мне нужно видеться с Епископом Николаем, не доставите ли мне случай». — «С кем имею честь?» — «Владимир Соловьев», — а его карточку я сегодня же нашел у себя на столе; я очень обрадовался знакомству. Он едет в Москву на полугодовое поминание своего отца — историка Соловьева, имеющее быть послезавтра, 4 апреля, и потом возвращается в Петербург, где в следующее воскресенье, 6 апреля, у него диспут на доктора философии, защита диссертации — «Критика отвлеченных начал». Ему о чем-то нужно поговорить со мною, что и условились сделать в Москве. Путь до Москвы был покойный и благополучный».

Неизвестно, как Соловьев узнал, что епископ Николай в одном с ним поезде. Не исключено, что он слышал об этой поездке в петербургских церковных кругах. На следующий же день, 3 апреля, Соловьев посетил святителя Японии в Саввинском подворье на Тверской в Москве (Тверская, д.26). Из дневника епископа Николая за это число мы узнаем о содержании их разговора:

«Вернувшись, застал у Преосвященного Алексея философа Владимира Сергеевича Соловьева и профессора Павлова. — Первый спустился со мною ко мне, чтобы интимно поговорить, и удивил меня, сказав, что хочет постричься в монахи и на первые годы просится пожить в Миссии, — будет полезен в это время преподаванием в Семинарии. — Я прямо стал отсоветовать ему монашество на том основании, что и для Церкви полезней, если он, стоя вне духовенства, будет писать в пользу Церкви. — Побуждением к монашеству он выставляет «слабость характера своего» — тем более ему нельзя быть монахом. — Вообще, эта личность весьма яркая и поражающая, — смотрит истинным философом, довольно мрачным; ему всего двадцать семь лет. — Он поспешил кончить разговор, потому что пришел отец Гавриил Сретенский...»

На следующий день, 4 апреля, Николай Японский участвовал в панихиде по Сергею Михайловичу Соловьеву, проводившейся в Новодевичьем монастыре.

Надо подчеркнуть, что ни в каких биографиях Владимира Соловьева (в том числе в фундаментальном труде С.М.Лукьянова) и ни в каких биографических материалах, в том числе эпистолярных, нет (и это подтверждают российские исследователи жизни и трудов мыслителя) упоминаний о встречах его с Николаем Японским и о желании Соловьева постричься в монахи и уехать с епископом Николаем в Японию. Это удивительное сообщение становится нам известно только из дневника святителя Николая, как и о содержании разговора его с Достоевским в том же Саввинском подворье два месяца спустя.

Так одна за другой случились две встречи православного подвижника с двумя самыми яркими христианскими мыслителями тогдашней России. Две эти встречи как будто не были связаны одна с другой, но сами мыслители, искавшие этих встреч, были в те годы тесно связаны общими философскими интересами и устремлениями. Насколько тесно — об этом может сказать письмо Достоевского Н.П.Петерсону, ученику и последователю идей Н.Ф.Федорова, от 24 марта 1878 года. Достоевский рассказывает, что, познакомившись с этими идеями, он «нарочно ждал» к себе Владимира Соловьева, «чтоб ему прочесть Ваше изложение идей мыслителя... Это дало нам прекрасных два часа». Отношениям Достоевского и Соловьева посвящена наша статья в книге: Кэнноске Накамура, «Чувство жизни и смерти у Достоевского» (СПб., «Дмитрий Буланин», 1997). «Оба они любили беседы на такие полуреальные темы», — сказано там об увлеченных обсуждениях двумя мыслителями федоровской утопии (с. 260).

В отличие от обоих, их собеседник был реальным церковным деятелем. Впечатление Достоевского от разговора — восторженное. «Ценят, стало быть, кто стоит за Бога», — пишет он Анне Григорьевне. Изложение содержания разговора в записи владыки Николая — сдержанное и трезвое. Так же трезво он отнесся к эксцентрическому намерению Владимира Соловьева: «...тем более ему нельзя быть монахом». Епископ Николай почувствовал нечто неестественное и ненадежное в этом чисто мечтательном порыве и был, конечно, прав: Соловьев больше не посещал его и ему не писал.

Святитель Николай и после встречи с философом иногда читал его работы. Но, вопреки его надежде, высказанной в разговоре, что и для Церкви будет полезнее, если он, стоя вне духовенства, будет писать в пользу Церкви, последующую деятельность Соловьева он полезной не находил. Особую неприязнь у него вызывали теократические планы философа, связанные с его католическими симпатиями. В дневниках Николая Японского мы находим целый ряд резких отзывов о Соловьеве, которого он называет «ренегатом» по отношению к Православию. Вот некоторые выдержки из дневников.

«В России штундисты, граф Толстой — протестант самого низшего пошиба, Владимир Соловьев, некогда просившийся сюда в число миссионеров» (29 декабря 1886). О Католичестве: «Попался еще им этот Владимир Соловьев — несчастнейший ренегат; жуют и смакуют его и тычут эту жвачку вот уже больше года!» (3 января 1889). «Что за мерзкое сочинение Соловьева “L’idee russe”. Такую наглую и бессовестную ругань на Россию изрыгает русский! — Католики здесь как рады!» (2 февраля 1889).

В более поздних предсказаниях Соловьева был, однако, момент, который мог бы его с епископом Николаем сблизить.

В предсмертной «Краткой повести об антихристе» (1900) Соловьев предсказал японское завоевание Кореи и свержение правящей династии в Китае как следствие японо-китайской войны (1894-1895). «Пророчества Соловьева, фактически осмеянные в момент их появления, были восприняты как откровение всем русским обществом с началом войны с Японией» (В.Э.Молодяков, «Образ Японии в Европе и России второй половины XIX - начала XX веков», М., 1996). Поражение Православной России в войне с Японией было воспринято на родине Соловьева как конец старого света. В России перед Первой мировой войной, в отличие от европейских стран, были сильны эсхатологические настроения, которые станут одной из причин успеха, русской революции.

Епископ Николай, находясь в Японии и близко видя пружины японской политики, был более трезв и в подобных переживаниях. Тем не менее и он их в определенной степени разделял; он видел связь между поражением в русско-японской войне и нарастанием революции в России, которое воспринимал как «бич Божий». Но в самих этих катастрофах он искал признаки будущего «спасения». После известия о событиях 9 января он записывал в дневнике 12 января 1905 года: «А в Петербурге, по телеграммам, революция; множество убитых и раненых; фабричный народ понастроил баррикад на Васильевском острову и даже на Невском. Скоро ль спасение?»

Николай Японский не читал соловьевскую «Повесть об антихристе». Но если бы он ее читал, то, возможно, как и многие русские, мог бы признать Соловьева пророком наступивших потрясений и воспринять в них знаки Промысла, действующего в истории.