Профессия - священник (Телепрограмма, 15.05.04) (комментарий в аспекте культуры)

	В. Пукирев. Дьячок объясняет крестьянам картину Страшного Суда. 1868

О.Ярослав Шипов
Отказываться не вправе (Рассказы из жизни современного прихода)

Пчелы

Плодовые деревья в нашем краю не растут. Километров на триста южнее - пожалуйста: есть и вишни, и яблони, а у нас - нет: вымерзают. Зато хорошо растут ягодные кустарники и многолетние травы. А это значит, что здешняя земля в цветении с первых теплых дней и до самой осени. Стало быть, пчелиного продовольствия предостаточно. Беда в том только, что теплые дни приходят поздно. Обыкновенно, в конце марта наступают сильные оттепели: снег в полях тает, бегут ручьи, лед на реке покрывается водою, однако эта весна длится всего неделю. Потом вновь холодает, начинаются снегопады, метели, поля зарастают сугробами, лед на реке становится толще и крепче, и даже северные сияния еще случаются иногда. И лишь в начале мая приходит весна бесповоротная. Но, опять, очень неторопливая: ночные холода продолжаются едва ли не до июля. А в сентябре случаются первые утренники. То есть пчелки здешние, чтобы выжить, должны иметь в характере горячечную авральность.

И вот один авантюристический человек, слывший отъявленным пчеловодом, пригласил меня освятить пасеку. Никогда ранее знакомства с пчелами водить мне не приходилось, но в Требнике "Чин освящения пчел" наличествует, так что, думаю я себе, и до меня батюшки как-то справлялись, и не слышно, чтобы кто-нибудь из них был заживо съеден. Но все равно боязно...

Приезжаем: сорок ульев и гул стоит, как на аэродроме. Прочитал я в сторонке начальные молитвословия, а дальше написано: "Окропляет иерей места пчел вся". Ну, что делать? Пошел окроплять "места вся". Иду, словно во сне, а они, как пули, туда-сюда пролетают... Вернулся, отдышался, прочитал следующие молитвы, глядь: "И паки окропляет место пчел". Пошел паки, уже посмелее: чувствую, дело делается не просто так, а охранительно - все пули мимо летят. И снова вернулся. Прочитал отрывок из Евангелия от Луки, как воскресший Христос явился ученикам, убоявшимся такового чуда, попросил еды, и они дали Ему печеной рыбы и "от пчел сот". А следом новое указание: "И паки кропит место пчел"...

Тут уж я выступил совершенно спокойно: размахался кропилом так, что для них вроде как ливень произошел - но ничего, не рассердились нисколько.

Вот уж, думаю, воистину твари Божий - претерпели меня, не ужалили. И не от разума это у них - ну зачем им, действительно, такие маленькие головешки человеческими проблемами забивать, - а от неукоснительного "хождения" пред Творцом и, значит, всегдашней готовности к послушанию Его воле. Есть, чему поучиться...

Впрочем, как говорил один закарпатец-строитель: "Учиться можно у всех - даже у свиньи: жрет любую гадость и все обращает в наилучшайший продукт".

Учительницы

Пригласили в сельскую школу. Долго не решались, а потом вдруг и пригласили: эпидемия гриппа началась, и учителей не хватало. Пришел я в старое двухэтажное здание, строенное, похоже, еще до того, как люди повели свое родословие от обезьяны, и узнал много нового и неожиданного. Во-первых, обнаружилось, что старшеклассники читают еле-еле, словно толстовский Филиппок, - по складам.

- Чему вы удивляетесь? - спросили учительницы. - Дети давно уже книжек не раскрывают - теперь с утра до вечера телевизор да магнитофон...

Во-вторых, меня попросили "не напрягаться насчет души, поскольку всем цивилизованным людям известно, что человек - сумма клеток и ничего более". Заодно учительница биологии объяснила теорию эволюции: "Один побежал - стал зайцем, другой пополз - стал змеей, третий замахал передними конечностями - и полетел, четвертый поднялся на задние лапы - стал человеком... Но вообще - все животные вышли из воды: это надо запомнить..." По поводу происхождения видов я даже не возражал: ну, такое вероисповедание у людей, что тут поделаешь! А с водой какая-то неурядица получилась:

- Как же, - спрашиваю, - крокодилы там разные, черепахи? Древние животные, а рождаются на земле и только потом лезут в воду...

- Вы, - говорит, - что: биолог?

- Нет.

- Тогда не задавайте псевдонаучных вопросов.

Я больше и не задавал.

Учительница истории сообщила, что Советский Союз участвовал во Второй мировой войне на стороне великой Америки, которая разгромила фашистов - оказывается, так теперь принято трактовать памятные события. Завуч, в соответствии с последними рекомендациями министерства, предложила рассказать, кто я по астрологическому календарю, кто - по восточному, кем был в "прежней жизни" и что ожидает меня в жизни будущей... Этих тоже не о чем было спрашивать.

Определили мне: занимать "окна" - уроки, на которых учительниц по какой-то причине не было. А причин таких на селе много: и уборка картошки, и ягнение козы, и приобретение поросенка, и заготовка клюквы с брусникой, и, понятное дело, хвори... Иной раз "окна" растягивались на целый день.

Однажды, в конце такого дня директриса полюбопытствовала, чем занимал я урок истории, темой которого было Смутное время? Отвечаю, что рассказывал о Смутном времени, о Патриархе Ермогене, который отказался помазывать на престол польского королевича, о том, как оборонялась Троице-Сергиева лавра, как ее келарь Авраамий Палицын плавал туда-сюда через Москва-реку, замиряя противоборствующие русские полки...

- А на уроке физики: "Подъемная сила"?

Про подъемную силу я, конечно, рассказал, а заодно - про авиаконструктора Сикорского и его богословские работы.

- А на уроке литературы: "Снежная королева"?

- Эта сказка, - говорю, - христианская по своему духу, так что мы никуда не уклонялись, а беседовали о добре, любви, самопожертвовании...

Историю и физику мне простили, поскольку я просто "ввел дополнительную информацию", что методическими указаниями не запрещается, а с литературой вышла беда. Приглашают на педсовет:

- В каких, - спрашивают, - методичках раписано насчет христианского духа сказки "Снежная королева"?

- Это, - отвечаю, - и так видно, невооруженным глазом.

А они пристали: подавай им методичку - без методички никак нельзя! И отстранили меня от занятий!

Вспомнились мне тогда слова апостола Павла: "А учить жене не позволяю... Ибо прежде создан Адам, а потом Ева". Апостол говорит здесь об изначальной зависимости женщины, - вот и ждут они указаний. Само по себе это нисколько не страшно, вполне естественно и целесообразно, но когда ожидание "методичек" из поколения в поколение прививается мальчикам... Боярских детей поди в семилетнем возрасте отнимали от мамок и нянек и передавали в войско, где начиналось мужское воспитание: вот и вырастали великие полководцы - спасители Отечества. Да и просто - нормальные мужчины, готовые самостоятельно принимать решения и нести за них ответственность, ведь именно ответственность, пожалуй, и является главным отличительным качеством мужчины. А то дожили: военные министры один за другим жалуются, что армию разоряют, - и что делать в таковом случае они не ведают: указаний ждут...

Хорошо еще, литературная учительница после нескольких дней раздумий отыскала исчерпывающее объяснение моим рассуждениям:

- А ведь Андерсена и зовут-то Ганс Христиан. - И на следующем педсовете решено было снять с меня суровую епитимью.

Елизавета

В начале двадцатого века местные мужички дерзновенно поползли вверх по речушкам и ручейкам до самых истоков. Корчевали лес, строили избы, засеивали полоски земли. Народилось зерно - потребовались мельницы, накопилось хлеба - стали появляться дороги, а на дорогах - постоялые дворы, кузницы и конюшни... Незаселенными остались только болота. Да и то, если среди болота была открытая вода, на берегах селился какой-нибудь угрюмый бобыль, промышлявший рыбалкой. Эпоха сельскохозяйственного романтизма, запечатлевшая на себе имя Петра Столыпина, продолжалась недолго: впоследствии ее достижения были заботливо разорены и стерты из памяти.

В нашем краю один хуторишко остался. Реликтовый. Было в нем четыре двора и четверо жителей - родственники друг дружке. Несколько раз я наведывался туда, чтобы причастить Елизавету, тоже, кстати, реликтовую: душа ее чудесным образом сохранила отсветы прежнего воспитания...

Елизавете было семьдесят лет, однако называть ее бабкой было никак не возможно, и прежде всего потому, что она, в отличие от деревенских старух, прямо держала спину.

- Ты, Лизавета ступаешь, словно боярышня! - говорил ей районный глава, заехавший как-то по рыжички. - Не попадал ли к вам на хутор какой-нибудь князь?..

- Разве что с продотрядом, - отвечала она.

- Это она так шутит, - пояснили местные жители.

В сорок первом году семнадцатилетняя Елизавета работала на строительстве оборонительных сооружений, попала под обстрел, получила осколочное ранение и, провалявшись по госпиталям, обрела царственную осанку. Отец ее вскоре погиб на фронте, мать, разрываясь между борьбой за трудодни и обихаживанием искалеченной дочери, тоже протянула недолго. И осталась Елизавета одна. Но как-то приноровилась - целую жизнь прожила. Притом, что спина совсем не гнулась: ни - дров наколоть, ни - грядку вскопать, ни даже гриб сорвать невозможно.

С ней было легко разговаривать: она читала Иоанна Златоуста и хорошо понимала сущность духовных битв. Но утешительнее всего было слушать ее рассуждения по всяким житейским поводам.

Как-то заезжаем с председателем колхоза. Поисповедовал я Елизавету, причастил, выходим на крыльцо, а председатель обсуждает с шофером что-то животрепещущее...

- Зачем ругаешься? - спрашивает его Елизавета.

- Без этого на Руси нельзя - первейшее дело! - и разводит руками.

- Не русское это дело, - вздыхает Елизавета. - Когда человек молится, он верит, что каждое его слово услышат и поймут...

- Ну, - растерянно улыбается председатель.

- А если над нашей землей мат-перемат висит?.. Богородица позатыкает уши, а мы будем удивляться, что страна - в дерьме...

- Ну ты еще скажи, что ранешние мужики не матерились!

- Редко, - говорит Елизавета. - Это все от кожаных курток пошло: от комиссаров да уполномоченных разных... Знаешь, как Христос в Писании называется?.. Бог Слово!.. И за каждое сказанное слово нам с тобой на Страшном Суде ответ держать придется. Вот они и поганят, и пакостят слова наши...

- Может, мужики раньше и вина не пили? - встревает шофер.

- Питье - не грех, грех - опивство... Пили. Но каждый вечер надобно молитвы читать... Со всей семьею... И чтоб язык во рту проворачивался... Отец раз на вечернюю молитву не попал - уснул пьяный. В воскресенье пошел на исповедь, а батюшка его к причастию не допускает: все причащаются, а он стоит в стороне - то-то позору было! Целый год, наверное, корил себя да перед нами винился...

В другой раз меня привез сюда здешний церковный староста. Был он в неважном расположении духа, поскольку занятий бесприбыльных не любил, и как только звали меня причащать болящих, глаза его наполнялись печалью...

День был жаркий, вода в радиаторе подвыкипела, и староста решил долить.

- Чего-то у вас колодец стал, вроде, еще глубже, - пожаловался он.

- Так ведрами-то по дну бьем, он и углубляется, - отвечала Елизавета.

Староста задумался, а потом тихо спросил меня:

- Шутит, что ли?..

- Ты чего на приход сунулся? - поинтересовалась Елизавета.

- Церкву восстанавливать...

- Большой в тебе подарок русскому Православию. Вы, батюшка, не знаете, как у нас его кличут?.. Пройдохой...

- Далеко не все! - возразил староста.

- Да, только половина района. А остальные - проходимцем. Но те и другие между собой не спорят - оба именования ему к лицу.

- Вот вы все на меня ругаетесь, а я всю жизнь тружусь - ты знаешь. И не кем-нибудь, а бригадиром! С послевоенных времен - в колхозе, на стройке... Ни праздников, ни выходных - на курорт в первый раз только перед пенсией попал...

- Вот и зря, что без праздников, - тихо сказала Елизавета.

- Это в каком смысле?

- Ты тут иконочками торговал - Казанской Божией Матери...

- Они и сейчас при мне - могу продать, - и полез в портфель.

- Угомонись. Я тебе одну историю расскажу... Как-то пришлась летняя Казанская, а это - двадцать первое июля, на воскресенье. И рано утром весь народ на покосы отправился...

- Двадцать первого? А чего так поздно-то?.. Ворошить, разве... Или метать...

- Идут они, а навстречу им - Богородица: мол, почему, мужики, мимо храма идете? Они объясняют: сенокос, спешим - боимся дождя, рук не хватает... А Она: "Ступайте в храм славить воскресение Моего Сына, а Я вам Свои руки отдам"... Послушались они - вернулись на воскресную службу, а уж сена в тот год заготовили - до сих пор коровы едят...

- Когда это было? - спросил староста: - В какой деревне?

- Давно, еще отец рассказывал...

Он, наконец, достал пачку бумажных иконок:

- И правда: рук нету - отдала... Так ты будешь брать-то? Недорого...

- Да у меня есть - еще дедова... Деда моего тоже в старосты долго уговаривали. Отказался. "Сейчас, - говорит, - я в одном кармане в храм несу, а то, не приведи, Господи, в двух карманах из храма поволоку".

На обратном пути он вдруг вспомнил:

- А ее, между прочим, тоже как-то чудно прозывали... Негнущаяся, что ли?.. Или - несгибаемая?.. Во, точно: несгибаемая Елизавета.

Новая Москва

Зимой приезжаю по делам в столицу, ищу знакомого батюшку, а он в этот день требничает на погосте: его приход опекает одно отдаленное кладбище, и священники поочередно ездят дежурить. Там есть даже "ритуальный павильон", где можно совершить отпевание, но в большинстве случаев покойных привозят уже после отпевания, и священнику остается лишь лития - краткое заупокойное богослужение. Люди воцерковленные, впрочем, заказывают и панихиды - богослужения более продолжительные, но для народа безрелигиозного и пятиминутная лития - тягота невыносимая, потому что невтерпеж выпить.

С приятелем мы встречаемся только к полудню - в самое напряженное время: катафалки подъезжают один за другим. Разумеется, священник нужен не всем, но тем не менее мы едва успеваем от могилы к могиле.

- Тунеядец! - ругается он, когда я отстаю на заснеженных аллеях: - Привык в деревне к спокойной жизни...

Я начинаю оправдываться, говоря, что и у меня вся духовная деятельность свелась к непрестанным похоронам, причем теперь уже не только отпеваю - недавно в одной деревеньке пришлось даже могилу копать: последнего мужика хоронили...

- Все равно тунеядец! - решительно повторяет он, останавливаясь, чтобы дождаться меня: - У тебя народ мрет!..

- Конечно, - отвечаю я, не вполне понимая смысл вопроса, - мрет, да еще как!

- Это правильно... От этой правильности ты и обленился... А здесь все неправильно - здесь гибнут... В иные дни, случается, одних убиенных и хороним... Сегодня вот: первым с утра был мальчишка. Убили его какие-то частные охранники. Один утверждал, что сможет ударом руки расколоть череп, другой спорил, что это можно сделать только ногой... Тут как раз ребятишки из школы шли: и маленькие, и постарше... В общем, тот, который... рукой - убил, но череп не раскололся, а второй - ногой расколоть сумел... Ребятишки разбежались, а эти... ушли себе, и - с концами... Потом старика хоронил - придушили за пенсию... Наркоманы, наверное... Такая теперь, брат, жизнь здесь пошла, что словами не перескажешь - видеть надо. Ты сейчас и увидишь...

Мы встретили очередную процессию и с пением "Святый Боже" пошли впереди нее. Мелкий мужичок, бегавший взад-вперед по сторонам колонны, оказывался иногда рядом с нами и успевал бросить на ходу несколько слов. Выходило, что хороним руководителя крупного автокомбината. "Организация бюджетная, денег нет", - заговорщицки сообщил мужичок и исчез. Так же заговорщицки, шепотом, я спросил приятеля, кто это.

- Распорядитель.

- Распорядитель чего?

- Похорон.

- А что он все время бегает?

- Распоряжается, наверное.

"Начальство потребовало, чтобы он поделился", - и снова мы теряли его из виду и продолжали: "Святый Крепкий". "А он сказал, что не может грабить шоферов, за это его и грохнули"... "Святый Безсмертный, помилуй нас", - допевали мы. "А похороны-то эти сами заказчики и устроили - на всю катушку!"

- Так он - распорядитель этот - их человек или ваш, кладбищенский?

- Их, конечно.

- И так здорово шустрит.

- Из бывших общественных работников, наверное...

Я понял, что это - в точности, как у меня: там тоже бывшие парторги - главные закоперщики на похоронах: и вокруг машины с гробом борозду на земле топором нарисуют, и когда в могилу монеты бросать, скомандуют... - А это еще зачем? - полюбопытствовал приятель.

- Монеты - чтоб, значит, "землю выкупить", а вот насчет топора - даже и не помню: кажется, чтобы смерть от живых отгородить...

- Бред какой-то...

- А ты говоришь: "тунеядец"... Подбежит такой вот "оргмассовый сектор" с топором: "Товарищ поп! Как там в соответствии с церковными постановлениями: машину обводить по часовой стрелке или против?" И можешь кол ему на голове тесать, но хоть тайком, а процарапает - после чего, стало быть, никто уже никогда помереть не должен... А с монетами: "Не беспокойтесь, - говорю, - не надо ничего выкупать: в земле места всем хватит". Но только отвернешься - как начнут швырять пригоршнями... "Что ж вы, - говоришь, - делаете? Да если бы на эти деньги купить лекарство, человека, глядишь, сегодня и хоронить бы не пришлось!"

- Сумасшедший дом...

Наконец, дошли до места. Когда толпа провожавших окружила нас, заняв все свободное пространство на ближайших аллеях и между памятниками, какой-то протокольного вида человек, определенно имевший навык выступать на митингах и собраниях, стал возле гроба, снял шапку и начал прощальное слово. Он проникновенно вещал о новой жизни, которая дала дорогу таким, как покойный, о новой Москве, для которой покойный, как и все, собравшиеся здесь, не жалел сил, и о том, как это не понравилось "некоторым из прежних"...

- Заказчик, - почти не раскрывая рта, пробормотал распорядитель, снова оказавшийся рядом с нами.

- Похорон или.., - тем же манером спросил приятель.

- И того, и другого. Как только он закончит - начинайте: гражданская панихида уже была, на работе, - и исчез.

Когда проникновенная речь приблизилась к логическому завершению, я приподнял кадило, чтобы положить ладан, и в этот момент, как по команде, раздался трубный звук неимоверной силы: еще через мгновение с веток деревьев хлопьями посыпался снег и стало ясно, что играют Шопена - оркестр замерзал где-то впереди: в березняке, между могилами...

Чей-то знакомый голос, долетавший из-за спины, воссиливался перекричать буйство луженых труб, и хотя, казалось бы, шансы были никак не равны, настойчивый вопль своего добился: инструменты стали поочередно смолкать. Но поскольку происходило это не по команде, а по наитию, то от ощущения оркестрантами непонятности происходящего, умолкание превратилось в продолжительное действо: сначала исчезла всякая мелюзга вроде флейт, потом затихли кларнеты с фаготами, наконец, умолкла самая большая труба. В наступившей тишине, когда слышны стали даже судорожные хрипы запыхавшегося распорядителя, который стоял на столике возле чьей-то могилы, ударил вдруг барабан...

И напрасно. Потому что распорядитель на пределе возможностей человеческого голоса высказал барабанщику несколько замечаний, касающихся и его самого, и барабана. Тут какой-то офицер, стоявший неподалеку от нас, приподнялся на носках и махнул рукой: хватит орать, мол... И тогда за нашими спинами грянул винтовочный выстрел. Все инстинктивно пригнулись.

- Недостреляли что ли, - спросил я приятеля.

- Может, и недостреляли, - спокойно сказал он, осматриваясь: - Но вообще-то там стоит почетный караул... Только почему - одиночный выстрел?..

- Покойник что - был военным? - не понял я.

- Да он и в армии никогда не служил, - шепнул возникший распорядитель, - я ж говорю: на всю катушку похороны заказали: с оркестром, священником, караулом...

- А что за выстрел? - поинтересовался приятель.

- Да солдатик один - новобранец, перепутал: вояка какой-то рукой замахал, он и шарахнул... Начинайте, отцы... Только, по возможности, рук не подымайте... И какой придурок скомандовал оркестрантам?..

Кадило я раздувал, не поднимая руки, согнувшись.

Когда все должное совершилось, кладбищенские рабочие, лазая на манер альпинистов, воздвигли из венков рукотворную гору, укрывшую последние приюты доброго десятка наших сограждан. И тут вся березовая округа превратилась в кафе: столики у близлежащих и отдаленных могил были накрыты с впечатляющей щедростью.

- Теперь бы смыться, - сказал приятель, - а то от ледяной водки голос подсесть может, а мне еще завтра - отпевать и отпевать... Прямиком не пройти - там, видишь, главный стол и поставлен...

Мы не спеша побрели по аллейке в противоположную сторону, словно прогуливаясь между пьющими, а потом ускорили шаг. Он вывел меня к бетонной стене, вдоль которой мы и направились, чтобы кружным путем миновать пиршество. И тут впереди показался медленно идущий навстречу человек в камуфляжной форме, в черной маске и с автоматом в руках.

- Возможно, и вправду недостреляли, как ты говоришь... И чего тебя угораздило: сидел бы на своем курорте - у тебя там сейчас, поди, северные сияния... В баньке попаришься - бух в сугроб, а над головою - северное сияние... В избе печь топится, на столе - водочка, запотевшая, из сеней... Возле нее тарелочка с рыжичками и другая тарелочка - с беленькими...

- Рыжиков нынче не было, - вздохнул я, - только волнушки и грузди. Ну, белые - само собой, как обычно...

- Значит, одна тарелочка с беленькими, другая - с волнушечками, а третья - с груздочками... Хорошо!..

- Отцы, - сказал человек в маске, - выпить нету? А то околел от холода...

- А ты кто будешь? - спросил приятель.

- Вас охраняю.

- Нас?

- Ну да - вот эти похороны. А то - мало ли?..

Мы сказали, что никакой выпивки у нас нет и что, напротив, мы еще и пытаемся ее избегнуть. Он же предложил нам постоять вместо него, пока он за пузырем к могиле сгоняет:

- Мой участок - вдоль забора: от черной осины до памятника с голой теткой. Если кто через забор полезет: предупредительный - в воздух, а дальше - на поражение. Вы не бойтесь: тут кругом наши ребята стоят - если что, сразу придут на подмогу...

Мы поняли, что объяснять неправильность его мыслей надобно очень долго, и за сегодняшний день, пожалуй, вразумить человека мы не успеем.

- Ну, чего молчите, отцы? Неужели в вас ни хрена понимания нету? Продрог ведь, - он протянул автомат: - Вот предохранитель, вот спуск. Это - одиночные выстрелы, это - очередями. Лучше всего, отцы, короткими очередями: и шороху больше, и попасть полегче, а то вы все же люди нетренированные...

- Повесь на оградку, - сказал приятель, - да маску-то хоть сними - вдруг кто в тебя самого пальнет с испугу. И побыстрее: если через пять минут не вернешься - уйдем.

- Я мигом, - обрадовался он, - а маску снимать мне не положено. И не переживайте: во-первых я в бронежилете, а во-вторых - не успеют пальнуть, кулаком зашибу, - и, тяжело топая шнурованными ботинками, побежал по аллее.

Минуло пять минут, десять, пятнадцать... Прошли до черной осины, от которой разглядели следующего стрелка, потом - до памятника с голой теткой: и там бродил караульщик.

- Смотри, как здорово, - сказал приятель: - кругом наши люди.

Мы стали размышлять, что делать нам с автоматом... И тут примчался сменщик: из пятнистых карманов торчало несколько бутылочных горлышек. Он тоже сбегал к черной осине, потом к голой тетке, чтобы, значит, поделиться с товарищами. Мы доложили, что на вверенном нам участке никаких недоразумений не произошло, сдали автомат и отправились восвояси.

- Даже не знаю, как и благодарить вас, - искренне сказал человек, лица которого мы так и не увидали.

Благополучно добравшись до "ритуального павильона", мы отогрелись у электрического отопителя и собрались было идти на автобусную остановку, как вдруг дверь распахнулась от удара ногой, и вошел человек в маске.

- Отцы! - победно воскликнул он, и мы поняли, что это наш друг и никто иначе: - Нашел подарок для вас, - покачиваясь, он протянул к нам руки, раскрыл кулаки, и мы увидели лежащие на ладонях гранаты: - Держите отцы, пригодится... Ну, чего молчите? От души ведь!..

Уезжали вместе с рабочими на припозднившемся катафалке. Приятель задремал. А когда проснулся, сообщил, что снилась ему картина Верещагина, но не "Апофеоз войны" с черепушками, а та, на которой батюшка стоит с кадилом среди полузанесенных снегом павших воинов.

Прощаясь, он еще раз назвал меня тунеядцем и сказал: "Возвращайся".

(Полный текст книги о.Ярослава Шипова «Отказываться не вправе» см. по ссылке.)