Косово: заложник чужой геополитики (Телепрограмма, 24.04.04) (комментарий в русле истории)

Андрей Шемякин

Граф Вронский в Сербии

	Храм в Горни Адровац

На окраине селения Горни Адровац, что на юге Сербии, в Поморавье, возвышается почти скрытый за столетними липами однокупольный храм, выстроенный в привычном для русского глаза византийском стиле. Посвященный изначально Святой Троице, он, однако, воспринимается сербами иначе. Для всех в округе — это "церковь Вронского", или просто — русская церковь.

До сих пор она напоминает потомкам о грозных событиях более чем 125-летней давности, когда в этих местах разворачивались сражения сербо-турецкой войны, в которой принимали участие несколько тысяч русских добровольцев. Одно из наиболее кровопролитных произошло как раз здесь, под Горним Адровцем, 20 августа 1876 года.

В том бою, выполняя приказ сербского главнокомандующего — генерала М.Г.Черняева, героически погиб отставной полковник русской армии Николай Николаевич Раевский. Поначалу его временно захоронили в монастыре Святого Романа, расположенном неподалеку от поля боя. А потом прах был перевезен матерью на родину, где и обрел вечный покой в родовой усыпальнице Раевских, в их имении Еразмовка на территории тогдашней Киевской губернии. На месте же гибели Раевского в Сербии по прошествии 27 лет была возведена "русская церковь".

Другое ее название связано с бытующим до сих пор мнением, будто именно он, Николай Раевский, внук легендарного бородинского героя, послужил Льву Толстому прототипом для образа Вронского. В России эта версия — предмет дискуссий, в Сербии же — общая убежденность.

Заложенный в марте 1902 года храм был освящен полтора года спустя. 2 сентября 2003 года этому событию исполняется ровно 100 лет. Но сначала — о человеке, в память которого соорудили церковь. Кто он, этот русский полковник, успевший послужить и России, и Сербии, и к тому же вошедший в историю литературы?

	Николай Раевский

Николай Раевский принадлежал к прославленному дворянскому роду. Дед его — Николай Николаевич Раевский был полный генерал и герой Отечественной войны 1812 года. Бабушка Софья Алексеевна доводилась внучкой Ломоносову. Отец, Николай Николаевич 2-й, также участвовал в войне с Наполеоном и вошел в Париж. Позднее дрался с турками, дослужился до генерал-лейтенанта, начальствовал над Черноморской береговой линией и основал город Новороссийск. Ко всему прочему, он был близким другом Пушкина. Именно ему великий поэт посвятил поэму "Кавказский пленник", а его брата Александра вывел в стихотворении "Демон".

Заслуживает уважения и женская генеалогическая линия нашего героя. Дед по матери — генерал-лейтенант Михаил Михайлович Бороздин вместе с Н.Н.Раевским-старшим сражался под Бородино. А дочь Бороздина — Анна Михайловна вышла замуж за Н.Н.Раевского 2-го. От этого брака 5 ноября 1839 года и появился на свет Николай Раевский, уже — третий. По окончании физико-математического факультета Московского университета он поступил юнкером в лейб-гвардии гусарский его величества полк.

Военная карьера спорилась: за три года пройдены три ступени — корнет, поручик, штаб-ротмистр. В апреле 1868 года последовало производство в ротмистры, а еще через два года Николай Раевский перевелся в 7-й Туркестанский линейный батальон подполковником. В Туркестане он принял участие в экспедиции против шахрисябских беков, особо отличившись при взятии их столицы — Китаба. В этом бою он вынес из огня тяжелораненного командира отряда, сам был при этом ранен, но успел первым ворваться в город. Наградой за героизм стал орден Св.Владимира 4-й степени с мечами. После этого была служба в Одесском военном округе, в 49-м Брестском полку.

Начавшуюся в 1876 году первую сербо-турецкую войну Раевский встретил полковником. Драматические события на Балканах глубоко его взволновали. Он подал в отставку, и 1 августа был зачислен в сербскую армию с чином полковника кавалерии. Все дальнейшее развивалось стремительно. 4 августа Раевский прибыл в Белград, с 8-го — находился на позициях и принял участие в нескольких боевых операциях. А менее чем через две недели погиб на высоте у села Горни Адровац от пули турецкого стрелка.

Такова внешняя канва недолгой жизни человека, который вошел в историю Сербии, проведя на ее земле всего несколько дней. Так получилось, что реальный участник событий и литературный персонаж — полковник Николай Раевский и граф Алексей Вронский — сплелись в сознании сербов в единый образ. Здесь найдется множество людей, которые не только расскажут вам, куда Толстой отправил своего героя умирать, но и воспроизведут, пересыпая легендами, все подробности его ратной службы и геройскую смерть, словно дописывая за автора эпилог романа...

И тут встает вполне очевидный вопрос — насколько органично соотносятся перипетии жизненного пути реального человека с "биографией" литературного героя Толстого? Иначе говоря, правы ли сербы, безоговорочно отождествляя их?

Еще в середине 1970-х годов корреспондент ТАСС в Югославии Юрий Корнилов, заинтересовавшись судьбой Раевского, обратился в Государственный музей Толстого с просьбой помочь разобраться в ситуации. Ответ, полученный им, гласил: "Хотя во всех известных нам документах и рукописях Толстого имя Н.Н.Раевского не упоминается, легенда о том, что Раевский и Вронский — одно и то же лицо, существует и находит отражение в печати...". Итак, легенда, сокрушался журналист, "очень правдоподобная, очень устойчивая, но все-таки легенда".

Однако так ли уж все однозначно, пусть даже имя Раевского не встречается в бумагах писателя? Ведь имя дочери Пушкина М.А.Гартнунг в них тоже отсутствует. А между тем из мемуаров Татьяны Андреевны Кузминской, свояченицы Толстого, хорошо известно, что именно она послужила писателю "типом Анны Карениной", причем "не характером, не жизнью, а наружностью". Да и сам Толстой утверждал, "что тип создается писателем из целого ряда лиц, и поэтому он не должен быть портретом определенного лица". Так что таинство творчества по природе своей противно клонированию. По нашему убеждению, Н.Н.Раевский и оказался одним из такого ряда лиц, наблюдения за которыми помогли ему создать образ Вронского.

И, действительно, между ними наблюдается немалое сходство: блестящий офицер гвардейской кавалерии Алексей Вронский "никогда не знал семейной жизни". Он умен, образован, богат, а его семья состоит из женатого брата и матери-вдовы. Как видим, "анкетные данные" полностью совпадают. И по судьбе у них очевидная схожесть. Так, одно время Вронский всерьез размышлял об отъезде в Туркестан (в одном из черновых вариантов романа — не только размышлял, но и отправлялся туда), после же трагической гибели Анны он уезжает в Сербию. Уже эти параллели, думается, позволяют говорить об их явно не случайном характере.

Вспомним и то, что "Анна Каренина", по оценке исследователей, — "наиболее тульский из всех романов Толстого". Раевские — друзья и соседи — населяли округу Ясной Поляны достаточно густо, чтобы писатель был в курсе происходящего в их роде.

Ну, а теперь пришла пора обратиться непосредственно к Николаю Раевскому и задаться вопросом, что же двигало им в его постоянной "охоте к перемене мест"? И что привело, наконец, в Сербию, откуда он уже не вернулся? Вопрос этот весьма актуален, поскольку в публицистике (как в сербской, так и отечественной) имеются намеки на то, что именно личная драма, схожая с той, какую пережили герои "Карениной", толкнула его на Балканы. Безусловная вера в тождество Вронского и Раевского играет с авторами таких утверждений злую шутку — ничтоже сумняшеся, они считают одного буквальным слепком с другого и, наоборот, отчего, как помним, предостерегал сам Толстой.

Я не разделяю эту романтическую версию появления Раевского в Сербии. По моему убеждению, его участие в Сербо-турецкой войне было отнюдь не следствием всплеска эмоций, но действием глубоко осознанным, органично вытекавшим из мировоззрения. Понять подлинную мотивацию поступка добровольца помогает удивительно точное наблюдение современника: "Раевский был личностью далеко незаурядной.

Он принадлежал к числу тех редких русских натур, которые всю жизнь неустанно ищут себе живого дела и, раз остановившись на чем-то, готовы вложить в него всю свою душу". Таким живым делом стало для него "дело славянское".

В феврале 1862 года, будучи еще студентом, Николай вступил в Московское славянское благотворительное общество, где на первом же заседании предложил целый ряд мер по организации обучения православных славян. "Неужели, — с жаром вопрошал юный докладчик солидную аудиторию, — иезуиты окончательно восторжествуют?"... А пять лет спустя, по договору с председателем Общества Иваном Сергеевичем Аксаковым, он сам отправился на Балканы, посетив Бухарест, Константинополь, Сербию и Боснию.

Напомню, что 1867 год — это время складывания Балканского союза, готовившего под руководством сербского князя Михаила Обреновича и его первого министра Илии Гарашанина общее восстание против турок. Аксаков, находившийся в связи с организацией Гарашанина, был в курсе всех приготовлений. Весной 1867 года он и послал своего младшего товарища в разведку на место предполагаемых событий.

Ехал Раевский приватно, "под видом отпуска". Посетив Румынию и Константинополь и войдя в контакт с членами болгарских революционных организаций, посланец московских славянофилов подготовил "Проект восстания на Балканском полуострове". В первую очередь "антитурецкому возмущению" подлежала Болгария, движение в которой должно было стать началом общебалканской акции. Так размышлял автор "Проекта", который предполагалось передать послу России в Константинополе генерал-адъютанту Н.П.Игнатьеву. Копию его Раевский отослал в Москву — генерал-майору М.Г.Черняеву, всерьез увлекшемуся славянофильскими идеями.

Позднее, находясь в Сербии, Раевский, по просьбе военного министра княжества, разработал детальный план реформирования сербской кавалерии с целью поднятия ее боевых качеств. Что было крайне актуально, поскольку гарантией успеха восстания в Болгарии считалось вступление в ее пределы сербских войск. "Если упорно работать осень и зиму, — писал русский офицер, — то к будущей весне появится хороший полк регулярной конницы, вполне готовый сразиться с врагом...". Но, увы, его практические наработки остались без применения — в ноябре 1867 года главный "архитектор" Балканского союза Илия Гарашанин был отставлен, а планы антитурецкого выступления сданы в архив. На время...

Приведенные факты, думается, более чем убедительно подтверждают глубокую мотивированность выбора, сделанного Николаем Раевским девять лет спустя, в 1876 году, когда между Сербией и Турцией война таки вспыхнула. Никакой иной реакции, кроме решения тут же прибыть на место событий, ожидать от него не приходилось. Негласное разрешение правительства русским добровольцам ехать на Балканы устранило, как писал он матери, "последнее препятствие, удерживавшее меня от поездки в Сербию".

Немаловажен для русского офицера и чисто этический аспект — он намеревался "взять с собой достаточную сумму денег, дабы явиться в Сербию волонтером, ни в чем не нуждающимся, а не авантюристом, продающим сербскому правительству свои услуги". За сим последовали быстрая отставка, зачисление в сербскую армию и отъезд на фронт. Туда, в долину Моравы, к генералу Черняеву, мы за ним и отправимся. Жить "графу Вронскому" оставалось 12 дней.

Прибыв в расположение Моравской армии, Раевский получил под свою команду правый фланг обороны и уже три дня спустя показал себя в деле — занял тактически важную высоту Перчиловац. За этот успех обрадованное командование тут же наградило русского волонтера сербским крестом. Однако удержать высоту он не смог, поскольку сил было мало, а дважды запрошенная помощь так и не пришла. Под утро 11 августа отряд Раевского отступил. Реакция главнокомандующего — генерала Черняева была бурной. "Вместо благодарности за одержанный блестящий успех, — писал Раевский, — и удержание моей позиции до ночи после бегства всего центра, я был встречен упреками и неприятностями со стороны Черняева".

После такого разноса он намеревался немедля вернуться в Россию, но генерал извинился, и Раевский еще надеялся, что у него будет возможность с оружием в руках послужить сербскому делу. Однако надежды угасали. Вскоре боевого полковника отстранили от командования правым флангом и прикомандировали к Главному штабу, чтобы, как заметил он с горькой иронией, "в толпе прапорщиков скакать за Черняевым".

Ситуация явно зашла в тупик. Ко всему прочему добавлялись интриги. Амбициозный и самолюбивый генерал Черняев, желавший, по его собственным словам, "войти в историю как славянский Вашингтон", попросту задвигал Раевского — не хотел делиться вспыхнувшей на миг популярностью. Отношения не сложились, и доброволец писал сослуживцу: "Если такое положение не прекратится, то через несколько дней я подам в отставку и уеду в Россию, так как я приехал сюда служить сербскому делу, а не для того, чтобы оставаться в бездействии и выносить оскорбления от Черняева".

Но хлопнуть дверью Раевскому не пришлось — сутки спустя он погиб, до конца выполнив свой долг и оставшись в благодарной памяти сербов...

20 августа продолжались жестокие бои под городком Алексинац. Жаждавшие реванша турки вал за валом накатывались на сербские позиции. Раевский находился в свите Черняева в селе Житковац. Когда туда стали поступать донесения об ухудшении обстановки, генерал обратился к нему со словами: "Господин полковник, прошу вас, пожалуйста, поторопитесь к Горнему Адровцу, примите команду и продержитесь хотя бы час, пока я не пришлю вам на помощь свежие силы". "С большим удовольствием", — ответил Раевский. Развернул коня и на ходу бросил: "Прощайте, Михаил Григорьевич!"

Было два часа пополудни. Прибыв на батарею поручика Косты Шамановича, то есть в самое пекло сражения, Раевский осмотрелся, остановил отступающих под напором турок сербов и стал обдумывать дальнейшие шаги. Опершись на лафет, он начал писать донесение Черняеву: "Турецкие войска укрепляются на высоте Алексинацкой долины, налево от нас. С правой стороны долина чиста для прохода нашего войска в тыл неприятелю...". Но поставить точку полковник не успел. Турецкая пуля, пробив форменную шапку, ударила в левый висок навылет. Произошло это около четырех часов дня.

Фейерверкер Антоние Станоевич вынес бездыханное тело из-под огня, а Коста Шаманович послал с нарочным срочную депешу. "Имею честь известить вас, — писал он командующему, — что полковник Раевский только что погиб возле моей батареи от пули неприятеля. Его саблю, ордена, кошелек с деньгами и записную книжку я взял на хранение до дальнейшего приказания..."

Затем было то, о чем рассказано выше. Торопливое захоронение в монастыре Святого Романа — в том месте до сих пор лежит плита с крестом. Приезд матери, потерявшей на тридцать третьем году вдовства и старшего сына. Перенос останков в Белград. Отпевание и проводы, без преувеличения всей столицей, на пристань. И, наконец, последний путь на корабле до Одессы, откуда по железной дороге траурный груз проследовал в Еразмовку, где и остался навечно рядом с прахом деда — защитника легендарной батареи...

В первые после военного лихолетья годы место гибели Н.Н.Раевского зарастало травой. Память о подвиге русского героя была свежа, но где точно он погиб, мало кто мог показать. Лишь в 1887 году эта точка была отмечена каменным крестом с надписью: "Русский полковник Николай Раевский пал здесь в борьбе с турками 20 августа 1876 г.". Крест был возведен тщанием сербской королевы Натальи Обренович, русской по рождению, по просьбе семьи Раевских. Всю практическую работу по его установке выполнил знакомый нам Коста Шаманович. Непосредственный участник событий, он как бы заново открыл место смерти Раевского, чем спас от забвения, теперь уже навсегда...

До сих пор этот памятный знак с полустертой надписью стоит на высоте у Горнего Адровца. А рядом возвышается церковь, с которой начинался наш рассказ. Идея сооружения храма-памятника на месте гибели старшего сына возникла у А.М.Раевской еще в период пребывания в Белграде. Не успев привести ее в исполнение и чувствуя близость смерти (она последовала 10 декабря 1883 года), мать попросила младшего сына Михаила выполнить заветное желание, оставив на это 50 тысяч рублей.

Однако сложившаяся в Сербии политическая ситуация не позволила тут же осуществить задуманное. В конце 1893 года Михаил Николаевич скончался, возложив семейное обязательство на своего старшего сына Николая. Но семью словно преследовал рок: через семь лет умер и он. И тогда за осуществление завета покойной свекрови взялась вдова Михаила Николаевича — Мария Григорьевна Раевская (урожденная княжна Гагарина).

К тому времени отношение официального Белграда к России и русским изменились в лучшую сторону. В самой Сербии все заботы по постройке "церкви Вронского" взял на себя епископ Нишский Никанор. 3 марта 1902 года при огромном стечении народа, в присутствии сербских официальных лиц, российских дипломатов и представителей семьи состоялась закладка храма-памятника Раевскому во имя Святой Троицы. Во славу погибшего героя палили пушки.

Сербская пресса не обошла вниманием столь примечательное события. Приведу лишь один пример. Издававшаяся в городе Пожаревац газета "Новый гражданин" опубликовала материал "Что рассказывает очевидец о последних мгновениях жизни покойного полковника Николая Раевского". Этим очевидцем был не кто иной как фейерверкер Антоние Станоевич. Крестьянин села Петка, близ Пожаревца, снова повторил то, что видел и пережил 20 августа 1876 года. Но не только. Оказалось, что в свое время А.М.Раевская переслала ему 100 рублей (около 300 динаров по тогдашнему курсу) за спасение тела ее сына. Всю эту, немалую по тем временам, сумму он употребил на устройство колодца в оживленном месте на пути из Пожаревца в село Дубровицу. И назвал его по-крестьянски — трогательно и обстоятельно: "Колодец покойного полковника Николая Раевского — русского, что погиб в 1876 году в борьбе с турками за освобождение сербства". Из таких вот мелочей и складывается народная память...

Но вернемся к церкви. За полтора года сооружение ее было закончено — в камне воплотился проект известного русского художника Н.А.Бруни. На одной из стен располагался большой портрет Н.Н.Раевского, писанный крупнейшим сербским художником Стеваном Тодоровичем. Сохранившийся поныне лик героя как бы встречает тех, кто пришел поклониться его памяти. Недалеко от церкви возвели школьное здание. Это был подарок семьи адровчанам. По замыслу он должен символизировать юность и вечную жизнь, а не только напоминать о смерти.

2 сентября 1903 года епископ Никанор торжественно освятил церковь и школу. Так завершилась история "графа Вронского". Его недолгая жизнь и смерть стала символом, "закрепившим еще одним звеном цепь, связующую два братских народа", как выразился на приеме у короля Петра Карагеоргиевича Михаил Михайлович Раевский. На торжестве он присутствовал от имени семьи. Дорога к храму, по преданию, засажена липами из Еразмовки.

Жизнь, между тем, продолжалась. Бурные ветры XX века не обошли стороной русскую церковь. Во время Первой мировой войны ее ограбили болгарские солдаты, оккупировавшие многострадальное Поморавье. После их изгнания храм восстановили, и службы продолжались. Каждый год 2 сентября (20 августа по старому стилю) совершалось торжественное богослужение в честь Николая Раевского. Люди на него шли пешком и ехали издалека, а значит — тропа памяти не зарастала, несмотря на все потрясения.

Увы, она зарастет позднее, после того, как в 1945 году к власти придут коммунисты во главе с Иосипом Броз Тито. Какой Раевский, какая церковь? Священники были разогнаны, один из них под горячую руку расстрелян, а новое руководство занялось атеистическим воспитанием масс.

Памятник был заброшен — хорошо, хоть не взорван. Так и простоял он, ветшая, почти пять десятилетий. Но произошла очередная смена вех, спасая от забвения имена и даты. Справедливо сказано: критерий культуры — это отношение к смерти, а еще шире — к прошлому, к истории, всему тому, что можно объединить понятием "память". Нынешняя судьба церкви Раевского-Вронского — наглядное тому подтверждение. Пять лет назад храм был объявлен филиальным приходом монастыря Святого Романа. Туда уже прибыла первая монахиня, а один из местных жителей предоставил дом для нужд будущего сестринства. В пустой, размоленный храм снова вернулись люди. Началась реставрация, причем с участием России, первый этап которой уже завершен,

2 сентября 2002 года в храме состоялось торжественное богослужение с участием сербского патриарха Павла. А на стене его установлена мраморная доска с длинным и подробным текстом. Приведу его полностью, поскольку немногим читателям доведется, наверное, побывать у церковных стен: "Мемориальная церковь Св.Троицы. Памятник русско-сербского братства по оружию. Отреставрирована в ознаменование 125-летия гибели русского полковника графа Н.Н.Раевского, по инициативе посла России в Белграде В.Е.Егошкина, на средства министерства иностранных дел России, российских и югославских организаций, по благословению епископа Нишского Иринея и при поддержке общины Алексинац".

Одна только неточность вкралась в текст — Раевские никогда не носили никаких титулов. Но, видимо, версия о тождестве исторического и литературного героев в Сербии столь прочна, что прототипа тоже возвели в "сиятельство". А между тем Николай Раевский славен и сам по себе — вне зависимости от литературных ассоциаций.

Автор выражает искреннюю признательность князю Андрею Александровичу Гарденину и г-ну Слободану Сречковичу за большую помощь в работе над биографией Н.Н.Раевского.

(Опубликовано в журнале «Эхо планеты»)