Что мешает человеку прийти в храм? (Телепрограмма, 27.03.04) (комментарий в цифрах и фактах)

Пейкова З., научный сотрудник Институт социологии РАН

Религиозный портрет студента

Международное сравнительное социологическое исследование проводилось в Финляндии, России, Эстонии и Бельгии по единой методике в 1995–1997 гг. Отбор городов и учебных заведений был многоступенчатым с применением квотной и случайной выборки. В Финляндии опрос проводился в Хельсинки (1396 чел.), в России — в Москве, Оренбурге и Абакане (всего 1004 чел.). Классификация опрошенных нами учащихся основывалась на их ответах на вопрос «Какое место занимает религия в вашей жизни?», в соответствии с которыми они были разделены на 4 типа: I — глубоко верующие, II — достаточно верующие, III — маловерующие, IV — неверующие. Таким образом, в основе наших данных лежит так называемая вербальная религиозность, содержание которой уточнялось с помощью широкого спектра вопросов.

При анализе результатов исследования мы столкнулись с очень интересными данными о религиозности молодых людей [1], в частности, были обнаружены существенные различия в характере религиозности в России и Финляндии. При этом некоторые особенности современной русской религиозности таковы, что напрашивается сравнение с широко известными классическими описаниями русского нравственно-религиозного типа прошлых времен, вплоть до буквального их совпадения. Столь четкие параллели между прошлым и настоящим кажутся неожиданными, так как стало привычным полагать, что в нашей стране имело место очевидное искоренение русских национально-религиозных традиций. Полученные данные свидетельствуют о том, что подобное утверждение неверно. В советское время имело место не глубинное искоренение религиозно-нравственных традиций, а лишь поверхностное искусственное их стирание. Удалось до некоторой степени лишить людей знания об основах веры, о нормах православного стиля жизни и тем самым дезориентировать их в поведенческом и догматическом аспектах. Но, несмотря на все это, новое поколение демонстрирует наличие ничуть не утраченных национально-нравственных качеств и признают себя в большинстве своем православными. На этом феномене новой русской религиозности мы остановимся в настоящей статье, приводя для сравнения данные о религиозности финнов.

Напомним, что традиционно в Финляндии подавляющее большинство населения является протестантами, членами Финской евангелическо-лютеранской церкви, которая имеет статус государственной церкви и обладает в связи с этим известными преимуществами. В России ситуация характеризуется иными чертами. Во-первых, исторически сложившейся поликонфессиональностью, в которой лидирующее положение остается за православием как по числу крещенных в православную веру, так и по распределению симпатий населения страны. Но Русская Православная Церковь не обладает статусом государственной церкви. На нашем исследовании многоконфессиональность отразилась в сугубой мере, так как оно проводилось в особый период мощного натиска ничем до 1998 г. не сдерживаемых проповедников самых различных направлений.

Другая особенность России — длительный период насаждения атеизма в масштабах государства, а с 1917 по 1951 гг. жестокие гонения на верующих (репрессии), когда за исповедание своей веры в Бога были лишены жизни миллионы людей. Подавляющее число верующих сегодня — неофиты, хотя и силящиеся впитать в себя церковную культуру, но еще заметно отстающие от нее.

Третье отличие России от благополучной Европы столь же неутешительно — тотальная нестабильность, кризисность, низкий уровень жизни подавляющего большинства населения и преобладание у него катастрофического сознания. Иными словами, суммируя перечисленные печальные отличия нашей страны, можно заключить вслед за Н.И. Толстым, что «ХХ век уходит в историю под знаком мученицы России».

Как же выглядит в описанных условиях духовный портрет молодежи — нашего будущего? Во-первых, русская молодежь считает себя гораздо более религиозной, чем финская. Например, в России атеистов в 2 раза меньше, чем в Финляндии, — лишь каждый 8-й называет себя атеистом. Напротив, ориентированных на религию (I + II типы) в России намного больше — 46,4%, в Финляндии же лишь 26,8%. И, наконец, доля наиболее серьезно верующих (I тип) в России в 1,5 раза выше, чем в Финляндии.

Русские девушки сильно опережают всех опрошенных — каждая 10-я из них считает себя глубоко верующей (этот уровень религиозности присущ лишь 4,1% финнов). Еще 44,2% девушек заявляют, что религия занимает в их жизни достаточно важное место, в жизни 38,4% религия также играет роль, хотя и маленькую, и лишь 6,9% не называют себя религиозными.

Чем подкрепляется столь высокая вербальная религиозность русских на поведенческом уровне, не слепое ли это следование моде или возрастная «игра в Бога»? В некоторых чертах стиля жизни подростков, действительно, не прослеживается большой разницы между верующими и неверующими. Так, верующие страдают от тех же вредных привычек, что и неверующие, причем если уж верующие, например, курят, то в день выкуривают больше неверующих. Наркотики верующие также пробовали, хотя пробовавших среди них в полтора раза меньше, чем среди атеистов. Верующие даже превзошли своих сверстников в полтора раза по желанию сбежать из дома, и это при том, что именно религиозные дети больше всех чувствуют любовь родителей к себе. Верующие больше, чем атеисты, солидарны в том, что в стране необходимо соблюдать законы. Но далее начинаются различия, особенно заметные у тех русских, которые назвали себя глубоко религиозными.

Респондентам был предложен блок высказываний социально-психологического характера, и с каждым высказыванием предлагалось оценить степень своего согласия. Так, если большинство не особенно заботит проблема самореализации («Мне довольно трудно быть самим собой»), то наиболее религиозные сильно переживают из-за подобных трудностей. Видимо, в основе лежит мучительный разрыв между принятым в молодежной среде не всегда идеальным образом жизни и высокими убеждениями.

Каковы особенности, которые накладывает религиозность на русскую и финскую молодежь? Начнем с общих самооценок. В целом русские чувствуют себя способными нравиться намного больше (52,3% опрошенных), чем финны (27,8%). Но религиозность влияет на это качество противоположным образом: в Финляндии ниже всего оценивают себя атеисты (32,3% из них считают, что нравятся людям меньше, чем другие) и выше всего верующие (4,1% низкой самооценки); в России, наоборот, — 22,2% глубоко верующих и всего 8,3% атеистов. Иными словами, тогда как по природе русские в 2 раза больше чувствуют себя обаятельными, чем финны, вера преображает русских и приближает к следующему самочувствию: «Аз есмь червь, а не человек, поношение человеков и уничижение людей» (Пс. 21, 7). Финнов, где только каждый 3-й или 4-й чувствует, что нравится окружающим, вера преображает противоположным образом и повышает их самооценку. О важности самоощущения смирения как духовной характеристики может свидетельствовать следующее: контекст, из которого взята эта цитата, начинается словами: «Боже, Боже мой, вонми ми, вскую оставил мя еси?». Как известно, этими же словами начинается и знаменитое моление Христа в Гефсиманской ночи.

Следующие вопросы подтверждают сказанное. Утверждают «Я абсолютно уверен в себе» в России чаще атеисты, а наиболее религиозные подростки весьма далеки от самоуверенности. В Финляндии верующие очень самоуверенны, чем мало отличаются от неверующих финнов. Сочетание неуверенности в себе с трудностью быть самим собой дают качество, которое описано Ф.М.Достоевским в следующих словах: «Мы все стыдимся самих себя. Действительно, всякий из нас носит в себе чуть ли не прирожденный стыд за себя и за свое собственное лицо, и, чуть в обществе, все русские люди тотчас же стараются и во что бы то ни стало каждый показаться непременно чем-то другим, но только не тем, чем он есть в самом деле, каждый спешит принять совсем другое лицо» [2, с. 265]. Оба названных качества напрямую связаны с религиозной духовностью и свидетельствуют об отсутствии так называемого «самоцена» — наиболее сильного препятствия на пути к духовному совершенствованию личности, как его понимает православная вероучительная традиция.

Высказывание «Я часто сожалею о том, что сделал» делит людей не на тех, кто грешит или не грешит, так как грешат все — таково православное видение греха; оно делит на тех, кто в той или иной степени способен увидеть свою неправоту, и тех, кто такого благодатного дара лишен. Распределение ответов на этот вопрос дает ту же картину, что и на предыдущий. Русские и финны сильно различаются — у русских с ростом религиозности растет и частота чувства раскаяния, у финнов религиозность не влечет за собой сожалений и все 4 типа респондентов одинаково индифферентны к этой проблеме. Очевидно, здесь явно проявляется западный менталитет и оправдываются слова архимандрита Илариона (Троицкого): «Европеец утерял реальное чувство греха; оно кажется ему устарелым средневековым предрассудком» [3, с.79].

От самооценок перейдем к восприятию внешнего мира и рассмотрим реакции подростков на суждение «Мне всегда подсказывают, что я должен делать». Финны превосходят русских в стремлении к самостоятельности, русские больше склонны к тому, чтобы соглашаться с советами. Посмотрим, как оценивает это качество Ф.М.Достоевский: «Вторая и опять-таки почти трагическая черта нашего русского интеллигентного человека — это его податливость, его готовность на соглашение. О, есть множество кулаков, биржевиков, противных, но стойких мерзавцев; есть даже и хорошие стойкие люди, но их мало ужасно, в большинстве же порядочных русских людей царит именно эта скорая уступчивость, потребность уступить, согласиться. И вовсе это даже не от добродушия, равно как далеко не от трусости, а так, деликатность какая-то или неизвестно уж что тут» [2, с. 487]. И эту черту усиливает религиозность: глубоко религиозные русские в 4 раза более уступчивы, чем атеисты. У верующих финнов уступчивость находится на уровне русских атеистов.

Сказанное снова характеризует русских как обладателей ценнейшего в христианской, православной системе ценностей качества — смирения и послушания: «Бог гордым противится, смиренным дает благодать» (Иак. 4, 6; 1 Петр. 5, 5). Правда, отношение протестантизма к благодати несколько иное. Еще Кант, «духовный отец протестантизма», называл веру в средства благодати, равно как веру в чудо и тайны, не иначе как видом лжеверия, а в некоторых неопротестантских религиозных системах благодать чуть ли не завоевывается силой или даже понимается как нечто, имманентно присущее не Богу, а самому человеку. Это один из примеров тончайшей инверсии смыслов в разных вероисповеданиях, делающей их трудно сопоставимыми.

Суждение «В моей жизни все смешалось — какая-то путаница во всем», естественно, вызвало больше положительных ответов в России, чем в стабильной Финляндии (30,4% против 11,8%). Реакция русских религиозных подростков на эту путаницу наиболее болезненна.

Наиболее искренние ответы способны вызвать косвенные вопросы, к которым мы и перейдем. В анкете было два вопроса, предлагавших респондентам назвать 3 своих заветных желания и 3 основных опасения в жизни. Мы предполагали, что по ответам на вопрос «Назовите три своих заветных желания» можно будет понять цели, жизненные планы, идеалы молодежи и выявить то содержание, которое вкладывается ею в понятие «благо».

Все многообразие ответов мы сгруппировали по объектам, с которыми связаны ожидаемые блага. Прежде всего бросается в глаза, что первое желание у русских и финнов не только не совпадает, но и не имеет ничего общего: для русских самое большое желание связано с повышением образования, а для финнов — с сохранением здоровья. Так, 17,2% русских более всего хотят иметь «хорошее место учебы, хорошую профессию», еще 12,5% — «поступить в гимназию, институт», следующие 10,3% — «хорошо окончить школу», 4,7% — получить уже выбранную конкретную специальность. У финнов каждый 5-й тоже более всего хотел бы повысить свое образование, но ценность здоровья несколько важнее — она стоит на первом месте (21,6%). Далее, если русские традиционно мечтают стать кем-то, получить конкретную специальность, то из финнов ни один респондент не дал ответа в таком духе.

Следующее по распространенности желание русских, названное первым, еще более непрагматично и идеально — это «счастье, успех» (5,1%), у финнов — «хорошее место работы» (17,3%). На 3-м месте у русских стоят «мир и безопасность» (4,3%), у финнов — «хорошее место учебы, хорошая профессия» (16,5%) и т.д. В итоге мысли о здоровье отодвигаются у русских далеко на задний план и лишь для 2,7% остаются главными. Зато и финны ценность «счастья, успеха» ставят в иерархии желаний на 8-е место, предпочитая прежде обзавестись семьей (4-е место), достичь хорошего экономического положения и т.д.

Итак, налицо превалирование у русских идеальных, неутилитарных, непрагматических, несиюминутных, «духовных» (в светском, широком смысле этого слова) ценностей при заметном игнорировании ими более заземленных, практических и тем более меркантильных целей. Удивительным кажется наличие подобных черт у поколения, которое пришло в сознательный возраст уже после перестройки, т.е. не испытало идеологического прессинга, зато хорошо знакомо с рыночной стихией. Удивительна и степень сходства молодых людей со старшими поколениями: если, например, 44,6% русских (21,7% финнов) подростков ориентированы на повышение своего образовательного уровня, то чуть ли не тот же процент их родителей в свое время и получил высшее образование — 46,8% русских глав семейств и 19,1% финских [4, с.10]. Приведенный пример с очевидностью свидетельствует о сильной преемственности определенных глубинных, национальных традиций внутри каждой из стран, вне зависимости от исторических обстоятельств ее развития.

Во втором своем желании русские спускаются с небес на землю, но как бы наполовину: от счастья и образования отказаться они все равно не в силах. Иерархия вторых желаний по степени их распространенности такова: работа (10,6%), обзавестись семьей (10,4%), счастье и успех (7,5%), учеба и профессия (6,9%), хорошее экономическое положение (6,3%) и т.д.

Данные Центра исследований и статистики науки подтверждают сказанное: в России 87% молодежи от 16 до 30 лет были настроены в 1997 г. получить образование, «даже если придется затянуть пояс потуже». Для сравнения: в 1991 г. на образование были нацелены примерно столько же — 89%, только уровень притязаний тогда был выше, на высшее образование были настроены 69% в сравнении с 41% в 1997 г. [5, с. 6]. О том же свидетельствуют и данные ИСПИ РАН: в 1996/97 гг. «не менее 80% учащихся 10–11-х классов настроены на продолжение образования (60% — в вузах, а остальные — в других учебных заведениях)… У подавляющего большинства респондентов прагматические, материально-денежные соображения поступления в вуз не задавили интеллектуальных, содержательных и творческих потребностей самореализации» [6, с. 61–62].

Сравним, чем отличаются желания религиозных и нерелигиозных подростков. Наиболее массовое желание глубоко верующей части русской молодежи — то же повышение своего образовательного уровня, однако это стремление в 2 раза чаще, чем в среднем по группе русских, направлено на получение конкретной, уже избранной специальности, что свидетельствует о большей целеустремленности глубоко верующих.

Вторая особенность верующих — сильное желание «как можно дольше оставаться жить с родителями» (8,6% в сравнении с 2,7% в среднем по выборке русских). Эта черта оценивается Ф.М.Достоевским очень высоко: «Вот эти-то дети, которые, поступая в школу, тоскуют по семье и родимом гнезде, — вот именно из таких-то и выходят потом всего чаще люди замечательные, со способностями и дарованиями. А те, которые, взятые из семьи, быстро уживаются в каком угодно новом порядке, в один миг ко всему привыкают, которые ни о чем никогда не тоскуют и даже сразу становятся во главе других, — эти чаще всего выходят лишь бездарностью или просто дурными людьми, пролазы и интриганы еще с восьмилетнего возраста. Разумеется, я сужу слишком вообще, но все-таки, по-моему, тот плохой ребенок, который, поступая в школу, не тоскует про себя по своей семье, разве что семьи у него вовсе не было или была слишком плохая» [2, с. 394].

Русские глубоко- и достаточно верующие отличаются от остальных также тем, что легче рефлексируют по поводу своих желаний, лучше знают, чего хотят, в то время как малорелигиозные и атеистичные подростки намного чаще затрудняются в ответах.

Далее, глубоко верующие резко отличаются от всех остальных групп своей принципиальностью, и это касается как финнов, так и русских. Если с падением религиозности увеличивается спектр желаний, то верующие заметно ограничивают свои желания, доходя до некоторых табу. Никто из русских глубоко верующих ни в одной градации ни разу не высказал желаний «иметь собственную машину», «уехать в другую страну на постоянное место жительства», «иметь легкую жизнь», «не попасть в армию» и др., чем они демонстрируют признаки патриотизма и обузданность иждивенческих и потребительских настроений.

Каковы негативные ожидания молодежи, те страхи и опасения, которых она более всего хотела бы избежать? Рассмотрим ответы на открытый вопрос «Чего ты больше всего боишься? Укажи три основных фактора».

Страхов у русских то же изобилие, что и желаний. Финны оказываются и здесь сдержаннее: каждый 8-й финн не назвал даже одного страха, а третий страх несуществен уже для 56,8% респондентов. Для сравнения: 94,0% русских не свободны от 1-го страха, а 3-й страх довлеет над 71,4% из них.

Опасения русских и финнов не совпадают. В целом самое страшное для русских — смерть (20,6%), она лидирует в качестве 1-го, 2-го и 3-го страха. В то же время среди финнов смерти более всего боится лишь каждый 12-й. Для финнов самое страшное — потеря здоровья (12,6%), которая, напротив, выходит на первый план только у каждого 20-го русского. Сближает русских с финнами только страх перед войной и другими катастрофами (16,3% и 26,1% соответственно). Далее страхи снова расходятся: финнов пугает угроза безработицы (7,3%), а русских — одиночество и страх оказаться нелюбимым (10,2%). Как видим, наиболее распространенные страхи русской молодежи отличаются знакомой уже трансцендентностью. В какой мере они связаны с религиозностью?

Сравним отношение к духовным ценностям тех, кто более всего хотел бы иметь достаток. В России наибольшее сходство с жаждущими достатка обнаруживается у атеистов, которые в трех позициях максимально приближаются к ним. Высший тип религиозности наиболее далек от «мамоны», он максимально отличается от стремящихся к достатку. 2-й, менее религиозный тип, оказывается действительно менее религиозным и в денежном вопросе отходит от своих религиозных принципов, склоняясь в сторону материальных благ. Между прочим, этим оправдывается существование типологии верующих, основанной на самооценках уровня религиозности.

Поборникам православных ценностей в этой связи, наверное, приходят на память слова Ф.М.Достоевского из «Дневника писателя за 1877 год», где он, рассуждая о том, что цивилизация покупается дорогой ценой отказа от духовности, восклицает: «Да будут прокляты эти интересы цивилизации и даже самая цивилизация...» Действительно, православие резко порицает сребролюбие, видя в нем корень всех зол (1 Тим. 6, 10), учит собирать себе сокровища небесные, а не земные (Лук. 12, 33), потому что Богу и мамоне служить одновременно невозможно (Мат. 6, 24), накопительство расценивает как подлинное безумие (Лук. 12, 20). Протестантизм в этом вопросе резко отличается от православия. В его рамках религиозная этика трактуется как этика успеха и редуцируется до трудовой, богатство предстает как признак богоизбранности, а обогащение и накопление материальных благ поощряется. Таким образом, наши респонденты ничуть не противоречат нравственным нормам своих конфессий: для европейцев в качестве идеала выступает прогресс, а для русских прежде всего — преображение души.

Русские намного больше, чем финны, ратуют за сохранение религиозных ценностей: 77,8% высказались за их сохранение, 14,2% затруднились ответить и лишь 8,0% против, в то время как у финнов 37,8% «за», 27,1% затруднились ответить и 35,1% против сохранения религиозных ценностей.

Интересно, что в другом исследовании, в Узбекистане, задев тот же пласт сознания школьников, социологи пришли к таким же неожиданным результатам, что и мы: процент предпочитающих надындивидуальные («постматериальные») ценности оказался на удивление высоким, хотя, казалось бы, «нормы рыночного поведения должны были бы существенно повлиять в сторону принятия идеалов скорее индивидуализма и «материализма»». Нравственные качества для них «оказались более важными, чем руководящая должность, материальные ценности, деньги» [7, с.101–103]. Думается, и в узбекском, и в нашем исследованиях было зафиксировано появление новой реалии — влияние на самосознание заметной части молодежи традиционных национально-религиозных ценностей. Причем обнаруживается парадоксальный факт — иерархия ценностей мусульман ближе православным, чем протестантская.

Россия и Финляндия — ближайшие соседи, имеющие немало общих страниц истории и некоторое время входившие в состав единой империи. Знаменитый Валаамский монастырь, один из центров и рассадников православия, не раз оказывался под финской юрисдикцией. Но, несмотря на столь благоприятные возможности для конвергенции, специфика каждого из вероисповеданий продолжает сохраняться. Следует ожидать, что различия между системами ценностей православия и протестантских деноминаций, территориально еще более отдаленных от России, например, американских, будут еще более разительными.

Результаты нашего исследования касаются актуальной, а часто даже болезненной ныне проблемы роста национального самосознания русских и, естественно, могут быть поняты неоднозначно. Но заметим, что внимание к вопросам религиозно-этнического своеобразия народа вовсе не идентично желанию увековечить религиозные разногласия. Напротив, подход, основанный на нивелировании религиозных различий, не способствует, а, напротив, препятствует пониманию истоков разделения. Он ведет к игнорированию самой проблемы, но отнюдь не к ее решению.

Литература

1. Журавлева И.В., Пейкова З.И. Религиозность российских и финских подростков: сравнительный анализ // Социологические исследования. — 1998. — № 10.
2. Достоевский Ф.М. Дневник писателя. — Москва: Современник, 1989.
3. Иларион (Троицкий), архимандрит. Прогресс и преображение // Журнал Московской Патриархии. — 1997. — № 11.
4. Журавлева И.В. Здоровье подростков и окружающий мир. — М.: Ин-т социологии РАН, 1997.
5. Спиридонов А. Молодежь по-прежнему тянется к высшему образованию // Финансовые известия. — 1998. — 13 января. — № 1 (451).
6. Ковалева Т.В., Степанова О.К. «Подростки смутного времени» (К проблеме социализации старшеклассников» // Социологические исследования. — 1998. — №8.
7. Темиров Н.С. Жизненные ценности сельских школьников Узбекистана // Социологические исследования. — 1996. — № 9.

(Высшее образование в России 1999, № 5, стр. 109-115)