К 150-летию начала Крымской войны (комментарий в зеркале СМИ)

Михаил Якушев

Иерусалимский Патриархат и святыни Палестины в фокусе внешней политики России накануне Крымской войны («Православие.Ru»)

Минуло без малого сто пятьдесят лет после Крымской войны (1853–1856), унесшей жизни свыше 522 тыс. русских, 400 тыс. турок, 95 тыс. французов и 22 тыс. британцев [1]. С тех пор в русской, советской и зарубежной историографии написано немало трудов на эту тему. По своим грандиозным масштабам – ширине театра военных действий и количеству мобилизованных войск – эта война была вполне сопоставима с мировой. Обороняясь на нескольких фронтах – в Крыму, в Грузии, на Кавказе, Свеаборге, Кронштадте, на Соловках и Петропавловск-Камчатстком – Россия выступала в этой войне в одиночку. Ей противостояла международная коалиция в составе Великобритании, Франции, Османской империи и Сардинии, которая нанесла нашей стране сокрушительное поражение.

Зарубежная историография всегда пыталась изображать Россию как агрессора и зачинщика Крымской войны, а западные державы в роли справедливых защитников ослабевшей Османской империи. Вместе с тем западные историки предпочитают особо не акцентировать внимание на том, что в очередном русско-турецком конфликте именно Турция (октябрь 1853 г.), потом Франция, Великобритания (март 1854 г.) и примкнувшая к ним Сардиния (январь 1855 г.) первыми объявили войну России.

Огромная роль в раздувании мифа о нарушении прав католического духовенства в Иерусалиме и искусственном нагнетании религиозного ажиотажа вокруг христианских святынь Палестины принадлежала католическо-протестантской пропаганде в Европе. В результате поднятой шумихи в 1850 г. западноевропейская общественность живо обсуждала эту тему, сочувствуя «бедным латинским монахам», якобы ущемленным в правах на Святые места, «узурпированные» греческими (т. е. православными – М. Я.) священниками.

В отечественной историографии XIX и XX вв. темой Крымской войны предметно занимались К. М. Базили [2], А. Г. Жомини (2-я половина XIX в.), А. М. Зайончковский (начало XX в.), Е. В. Тарле, В. Н. Виноградов (советский период) и др. Первые три исследователя, будучи представителями дореволюционной исторической школы, являлись для их коллег, работавших в более поздний период, «необъективными и не вызывающими доверия». Единственное, что объединяло российских и советских историков, это критика одностороннего и во многом предвзятого подхода западной исторической науки к затрагиваемому вопросу. Советский ученый академик Е. В. Тарле проводил идею равной ответственности всех вовлеченных в конфликт сторон. Вместе с тем, его оценки роли России в этом споре и лично Николая I как главного виновника войны представляются слишком уж категоричными. В частности он писал, что «царизм … начал и проиграл эту войну. Инициативная роль Николая I … не подлежит никакому сомнению, так же как не подлежит оспариванию несправедливый, захватнический характер войны против Турции, которую начал царь, отдав приказ о занятии русскими войсками Молдавии и Валахии в июне 1853 г.» [3]. Западные коллеги охотно использовали эту оценку в своих работах.

Однако было и другое мнение, разделяемое в основном в кругах американской общественности, а также незначительным меньшинством в Западной Европе накануне, в ходе и после Крымской войны. К нему относились представители консервативно-аристократических кругов Австрии, Пруссии, Нидерландов, Испании и всех государств Италии, кроме Сардинии. «Сочувствующих» царской России можно было найти даже в парламентских (член палаты общин Р. Кобден) и в общественно-политических кругах Великобритании. До и в ходе Крымской войны они публично высказывали антифранцузские и антитурецкие взгляды, подчеркивая, что Россия, занявшая с точки зрения этих кругов достойную и справедливую позицию в споре о Святых местах, ответственности за него не несет [4].

До недавнего времени можно было с уверенностью утверждать, что вся событийная часть Крымской войны, как ее подготовки, так и ход военных действий достаточно хорошо изучена, и что здесь едва ли могут оставаться какие-либо «белые пятна». Тем не менее, при исследовании темы взаимоотношений Российской империи с Антиохийским и Иерусалимским патриархатами в Архиве Внешней Политики Российской Империи (АВП РИ МИД России) была обнаружена объемная подборка «нетронутых» ранее документов, проливающих свет на конфликт вокруг Святых мест в Иерусалиме и Вифлееме, вспыхнувший в 1850 г. между папой Пием IX (1846-1878) и Францией, с одной стороны, и православным духовенством Иерусалимской церкви и Россией, с другой. Именно этот церковный конфликт послужил поводом к Крымской войне. Примечательно, что в России она была известна еще как Севастопольская война, что делало ее малопонятной для русского общественного мнения, которое восприняло ее как очередную русско-турецкую баталию. А между тем, в Западной Европе и на Востоке конфликт называли также Восточной, Великой, Русской войной, а также войной за Святые места или Палестинские святыни. Знакомство с архивами, касающимися ее пролога, дают основание утверждать, что когда речь идет о подготовительном этапе к ней, то тогда ко всем этим названиям можно было бы также прибавить и слово «неизвестная». В изданной на французском языке анонимной книге (А. Г. Жомини) «отставного дипломата» под названием «Дипломатические исследования на тему Крымской войны» [5] автор в самом заглавии своего сочинения отнюдь не случайно обозначил ее более широкие временные рамки – с 1852 г. по 1856 г., подчеркивая тем самым, что для России баталия на дипломатическом фронте началась гораздо раньше, чем на Крымском. В подтверждение тезиса о том, что для дипломатов война давно началась, можно привести письмо графа Нессельроде [6] поверенному в делах русской Миссии в Константинополе А. П. Озерову [7]. Пытаясь приободрить своего подчиненного, «дерзнувшего» указать в своей предыдущей депеше на факт задержки получения инструкций из Петербурга, граф Нессельроде писал: «Прежде всего, мой дорогой Озеров, позвольте сделать Вам комплимент, с которым бы я обратился к молодому и отважному военному, догоняющему свой полк в день или накануне баталии (le jour ou la veille d’une bataille). В дипломатии также есть свои сражения (ses combats), и Вашей счастливой звезде так было угодно, чтобы Вы их давали при ведении дел нашей миссии.

Не теряйте же ни присутствия духа, ни профессионализма (Ne perdez donc ni courage, ni competence), и продолжайте говорить твердо, а действовать спокойно. С нашей стороны, как Вы понимаете, мы не оставим Вас в плане подпитки инструкциями» [8]. Здесь же он дает поручение, чтобы «Великий визирь получил из Ваших рук точный перевод на турецкий нашей недвусмысленной (ostensible) депеши, с помощью которого он смог бы зачитать Султану все, что содержится в секретной депеше и чтобы он мог бы также зачитать по-турецки главные отрывки, в особенности, в которых мы говорим им: «вопрос о Святых местах и только этот вопрос (et uniquement cette question) (подчеркнуто рукой графа – М. Я.), становящийся казусом белли (un casus belli) [9] между альянсом Франции с Турцией и Россией, не причинит ему вреда (ne leur fera defaut)» [10].

Именно вопрос о Святых местах (Святоместное или Святогробское дело, вопрос об Иерусалимских или Палестинских святынях, как по-разному его называли на Дворцовой площади) как повод к Восточной войне является предметом настоящего исследования. Примечательно, что западные исследователи предпочитали не акцентировать на нем свое внимание, делая упор лишь на политико-экономических аспектах восточного кризиса. Причина подобной индифферентности к истории первопричины спора лежит, как представляется, скорее в нежелании напоминать о неблаговидной роли Латинской, или Римско-католической церкви в инициировании конфликта с Православной церковью в Палестине, что могло бы как-то повлиять на расстановку «общепризнанных» знаков полярности конфликтующих сторон. Следует также указать на то, что во вспыхнувшей затем информационной войне в греко-латинском споре протестантская Европа, как и османо-мусульманское общественное мнение (в частности после восстания в Черногории в конце 1852 г.), заняли в основном сторону Ватикана и Франции.

С другой стороны, советская историография в условиях религиозного нигилизма либо попросту игнорировала «духовный» аспект проблемы, либо характеризовала его как вздорный, искусственный, надуманный, второстепенный и неактуальный. Доставалось не только царизму, но и «силам реакции» в России, которые поддержали курс Николая I на защиту греческого духовенства. Для этого был использован тезис о том, что «православные иерархи в Турции не только не просили царя о защите, но больше всего боялись такого защитника» [11] в этом конфликте. При этом ссылки на конкретные греческие источники не делались.

Приводимые в данной статье архивные материалы свидетельствуют об обратном: убедившись в намерении султана пожертвовать в пользу иностранных подданных католического вероисповедания преимущественными правами своих православных райа (подданных. – М. Я.), многократно подтвержденными предыдущими султанами, греческие иерархи, естественно, могли апеллировать в этом случае только к России [12]. Европейские державы сразу усмотрели в российском участии в этом вопросе вмешательство во внутренние дела Османской империи с опасными для нее последствиями.

Принимая во внимание отношение советского государства к институту церкви, не удивительно, что идеологическая целесообразность брала верх над исторической правдой, чем нередко пользовались западные историографы для подтверждения своих выводов об агрессивном характере политики Петербурга в отношении Константинополя.

В то же время, объективное изучение любого исторического события предполагает исследование его первопричины, поэтому задача настоящей статьи состоит в попытке рассмотреть генезис вопроса о святынях Палестины, динамику его развития. Это позволит читателю по-новому и, как представляется, с разных сторон взглянуть на причины Крымской войны, а также лучше представить, как они воспринимались русскими дипломатами и политическими деятелями начала 50-х гг. XIX столетия, руководствовавшимися во внешней политике теми же принципами, что и во внутренней, когда триада «православие, самодержавие и народность» была закреплена в качестве официальной идеологии правления Николая I.

В рамки данной статьи освещается группа тем, так или иначе связанных между собой: вопрос о Святых местах; взаимоотношения России с Константинопольским и Иерусалимским патриархатами и усилия Петербурга по защите прав Иерусалимской православной церкви; формирование и определение векторов политики Лондона, Парижа, Петербурга и Константинополя в споре о христианских святынях.

Большая часть документальной составляющей статьи построена на ранее не использованных и впервые вводимых в научный оборот материалах АВП РИ (МИД РФ) по исследуемому предмету – спорам христианских церквей Иерусалима вокруг святынь Палестины, обострившихся с 30-х гг. XIX в. К этим материалам относятся соответствующие депеши, донесения, письма и записки русских дипломатов-«ориенталистов», остававшиеся более полутора веков невостребованными. Особую группу документов составляет дипломатическая корреспонденция Канцелярии МИД, хранившаяся под грифом «весьма секретно», «секретно», «доверительно» или «конфиденциально». Эта информация предназначалась для весьма ограниченного круга лиц: царя, государственного канцлера, посланников и послов в Константинополе, Лондоне, Париже, Вене и Берлине. В силу данных обстоятельств источники эти не могли быть использованы отечественными историками в царское время даже при написании работ, призванных оправдать действия царского правительства.

Незавидная судьба сложилась у этих материалов и после падения монархии. Поскольку царский и советский режимы в политическом, идеологическом и религиозном отношениях носили диаметрально противоположный характер, то в условиях торжества идеологии воинствующего атеизма эти документы стали просто неактуальными. Этим во многом и объяснялся тот факт, что оценки западных и советских ученых в отношении виновников спора о Святых местах как прелюдии к Крымской войне во многом совпадали.

Кроме того, приводятся материалы британской дипломатии по данному вопросу с 1850 по 1853 гг. Несмотря на их конфиденциальный характер, по указанию королевы Виктории материалы были изданы в 1854 г. отдельным двухтомным сборником документов «Переписка касательно прав и привилегий Латинской и Греческой Церквей в Турции» [13], который был затем срочно представлен на рассмотрение британского парламента, с тем чтобы заручиться необходимой поддержкой своих шагов накануне формирования европейско-турецкого альянса против России. В отечественной историографии (за исключением бесед между царем и английским послом в начале 1853 г.) эти документы ранее не использовались.

Приступая к освещению вопроса о Святых местах, следует иметь в виду, что он сохраняет актуальность и по сей день. Во-первых, нынешний «существующий порядок вещей» (status quo) Святых мест в Иерусалиме и Вифлееме является прямым результатом политико-дипломатических шагов России, c конца XV в. покровительствовавшей Православной церкви на Востоке. По сути, за этот статус-кво, регламентирующий отношение христианских церквей к Святым местам и поныне, Россия заплатила дорогую цену. Примечательно, что история вопроса о Палестинских святынях (1847-1853 гг.) не становилась предметом объективного исследования западной историографии: слишком уж очевидны силы, инициировавшие и спровоцировавшие конфликт; кто руководствовался в нем принципом исторической справедливости и сохранения издревле (ab antiquo) существовавшего положения дел, а кто был носителем революционных идей и сторонником нового «крестового» передела в Святой земле.

Вопрос о Святых местах продолжал сохранять свою значимость и в конце XIX в., когда (по аналогии с «Русской Аляской») на Арабском Востоке возникло новое понятие «Русская Палестина». Он также связан с неурегулированностью (1947-1949 гг.) палестинского вопроса и проблемы оккупированного Восточного Иерусалима (с 1967 г.). Так, принятая в ноябре 1947 г. Генеральной Ассамблеей ООН резолюция 181/II о создании на территории исторической Палестины двух государств – арабского и еврейского – предусматривала не только выделение Иерусалима в особую отдельную единицу (corpus separatum) под контролем ООН, но и свободный доступ верующим к Святым местам. Этот принцип был нарушен из-за начала арабо-израильской войны 1948-1949 гг. (когда еврейские вооруженные формирования захватили Западный Иерусалим, а Трансиордания аннексировала Восточный), а также в июне 1967 г. после оккупации Израилем Восточного Иерусалима и закрытия доступа арабскому населению Западного берега и сектора Газа к Святым местам.

Игнорирование историко-религиозного аспекта проблемы, несмотря на совместное обращение трех иерусалимских патриархов – Греческого Диодора I (1982-2000), Армянского Т. Манукяна (1990- ) и Латинского патриарха (палестинского происхождения. – М. Я.) М. Саббаха (1987- ), стало одной из причин неудачного завершения встречи в верхах между президентом США Б. Клинтоном, премьер-министром Э. Бараком и главой Палестинской национальной администрации Я. Арафатом в Кэмп-Дэвиде в августе 2000 г. Вот почему при решении окончательного статуса Иерусалима вопрос о его святынях потребует большей готовности переговаривающихся сторон к учету мнений религиозных общин на основе издревле существовавшего порядка вещей, закрепленного османскими властями накануне Восточной войны из-за решительного вмешательства в этот вопрос России.

Наконец, вопрос о Святых местах затрагивает и Россию, чьи имущественные права на государственную и церковную собственность в Иерусалиме после Октябрьской революции были нарушены в период деятельности британских властей в подмандатной Палестине (1920 – 1948 гг.). Затем в 1948 г. проблема перешла «по наследству» к новым властям – Израилю и Трансиордании, установившими свой контроль над западной и восточной частями Иерусалима в ходе первой арабо-израильской войны. В 1967 г. в результате оккупации Восточного Иерусалима имущественная проблема для нашей страны еще больше усугубилась. В результате вопрос возвращения России русской собственности, расположенной в районе Святых мест Иерусалима, сохраняет свою актуальность и во многом зависит от окончательного определения статуса Святого города.

Со второй половины 30-х годов XIX в. вопрос о Святых местах стал одной из постоянных темой в депешах российских посланников в Константинополе на имя вице-канцлера графа Нессельроде, подробно докладывавшего об их содержании императору Николаю I. Петербург стал проявлять заметный интерес к положению Православной церкви на Арабском Востоке, в частности в Антиохийском и Иерусалимском патриархатах в Османской империи. Именно тогда в Азиатском департаменте МИД были заведены особые материалы, многие из которых получили весьма редкий гриф секретности – «дело, подлежащее хранению на вечныя времена». В них сообщалось не только о ситуации в этих патриархатах и взаимоотношениях с Россией, но и об участившихся случаях споров между православным духовенством Греческой и Армянской церквами Иерусалима за право владения различными местами в Иерусалиме и Вифлееме, на что сразу же было обращено пристальное внимание Петербурга и лично императора Николая I. В 1839 г. по высочайшему указу в Сирию и Палестину был направлен консулом К.М.Базили (прослуживший там неполных пятнадцать лет до разрыва дипломатических отношений накануне Крымской войны), хорошо известный в литературных кругах Петербурга своими увлекательными историческими и публицистическими сочинениями [14].

Грек по происхождению, российский консул (с 1843 г. – генеральный консул) стал «своим человеком» при Антиохийском и Иерусалимском патриархатах, установил доверительные и даже дружеские отношения с греческими патриархами Антиохии и Иерусалима Мефодием (1823-1850) и Афанасием V (1827-1845), а также иерархами Армянской церкви в Иерусалиме. Консул детально информировал Петербург через посланника в Константинополе о развитии греко-армянского конфликта в Иерусалиме, одновременно выдвигая конкретные предложения по его урегулированию. Предупреждая об опасности этих распрей, он писал в русскую Миссию в Константинополе: «…если успеют когда-нибудь Армяне в своем домогательстве (на совместное владение Рождественским собором. – М. Я.), то естественным образом рано или поздно те же права будут предоставлены Латинам, и тогда в Вифлеемском Храме повторится печальное зрелище публичных раздоров, волнующих Храм Святогробский, и ради общего мира останется пожелать, чтобы, как в Иерусалиме, ключи были в руках Мусульман, и Мусульмане станут и в Вифлеемском Храме, ныне им недоступном, курить свои трубки. <…> Если ныне допустить права, основанные на положении дел до пожара (Воскресенского собора в 1808 г. – М. Я.), то тяжбам не будет конца, и все будет клониться к пользе не Армян и не Греков – но собственно Латин. <…> Подробности эти и докучливы, и наводят грустное чувство; по несчастию в них-то заключаются распри между двумя нациями, и именно потому, что все эти распри так мелочны и недостойны внимания, не предвидится им конца; людские страсти Духовенства сделали святыню Иерусалимскую источником фанатизма и раздоров между Христианами разных исповеданий» [15].

В целях содействия прекращению споров за обладание христианскими святынями между православными общинами в 1844 г. по инициативе К. М. Базили император Николай I направил в качестве подарков две бриллиантовые панагии: Иерусалимскому армянскому патриарху Захарии Тер-Григорьяну (1841-1846) и наместнику патриарха Иерусалимского и всея Палестины архиепископу Лиддскому Кириллу (будущему патриарху Иерусалимскому Кириллу II (1845-1872). Подарок императора несколько поубавил претензии армян, однако, как и предсказывал К. М. Базили, в спор за святыни Палестины включились католики.

В конце 30-х – начале 40-х гг. XIX столетия западные державы стали проявлять повышенное внимание к Палестине. Они пытались распространить свое влияние путем учреждения там консульств, строительства церквей, школ и больниц. В 1839 г. Англия учредила вице-консульство в Иерусалиме, а в 1841 г. совместно с Пруссией назначила туда первого англиканского епископа-протестанта М.Соломона (еврейского происхождения. – М. Я.), дабы «привести иудеев Святого города ко Христу» [16]. Уже через год в Старом городе (близ Яффских ворот. – М. Я.) была построена первая на Арабском Востоке протестантская церковь. В 1841 г. Франция также учредила свое консульство в Иерусалиме «с исключительной целью защиты латинян» [17]. Несмотря на неоднократные предложения К. М. Базили об учреждении поста русского агента в Иерусалиме для постоянного надзора за существенно возросшим числом паломников, до Крымской войны Россия так и не решилась создать там своего консульского представительства.

В 1843 г. Святейший Синод направил в восьмимесячное паломничество в Палестину архимандрита Порфирия (Успенского). Четыре года спустя с разрешения Порты из России в Иерусалим прибыла первая официальная христианская делегация во главе с архимандритом Порфирием, положившая начало учреждению Русской духовной миссии в Палестине.
В 1847 г. Папа Пий IX (1846–1878) назначил одного из своих епископов Джозефа Валергу (Joseph Valerga) (1847-1882) «Латинским патриархом Иерусалимским», направив его из Ватикана через Константинополь в Иерусалим, куда не ступала нога латинских иерархов после окончания крестовых походов. В инструкциях графа Нессельроде архимандриту Порфирию было рекомендовано внимательным образом наблюдать за действиями католического прелата в Святой земле. С приездом Латинского патриарха в Иерусалим в межрелигиозные распри начало активно вмешиваться католическое духовенство. При этом в своих спорах оно объединялось то с греческим духовенством против армян, то с армянским против греков.

В 1847 г. в Вифлееме произошло событие, резко обострившее взаимоотношения между всеми христианскими церквами и исповеданиями в Палестине. В донесении К. М. Базили посланнику В. П. Титову генеральный консул сообщил, что 19 октября 1847 г. в Вифлееме вооруженные камнями и палками францисканцы напали на православного епископа и следовавшего с ним монастырского врача. Потерпевшие попытались укрыться в Базилике Рождества, где в то время армянское духовенство проводило вечерю. В храме было также много католиков, которые набросились не только на православного епископа, но и на армян. В результате этого нападения на православный храм и учиненного в нем погрома, по сообщению К. М. Базили, из принадлежащей грекам и армянам пещеры Рождественского собора (Святых яслей Вертепа Рождества. – М. Я.) была похищена Серебряная звезда, указывавшая место Рождества Христова. Она принадлежала грекам, подтверждая их право на обладание этим местом. Кроме того, из Вертепа была вынесена греческая лампада, а также два серебряных подсвечника из греческого алтаря над Вертепом. Вечером того же дня, когда греки и армяне совместно предпринятым демаршем представили свои жалобы губернатору Иерусалима, то у него они застали драгомана (переводчика. – М. Я.) латинского монастыря, опередившего их с вручением протеста от имени католического духовенства. В ходе судебных разбирательств дела католикам активно содействовал французский консул, поддержавший их обвинения в адрес православного духовенства [18].

Тем не менее, К. М. Базили не сомневался, что похищение звезды стало делом рук католиков, вознамерившихся завладеть православными алтарями греков и армян в Вертепе и постепенно узурпировать права на звезду. А для этого им было необходимо добиться сначала права на возобновление (т. е. восстановление – М. Я.) ее украшения (ornement) [19], нуждавшееся в реставрации.

Теперь после «пропажи» Серебряной звезды с греческого алтаря католики стали проявлять повышенную активность. Энергично обозначая «обеспокоенность» Парижа по поводу этого инцидента и стремление к сотрудничеству с османскими властями, католическому духовенству удалось убедить набожную французскую королеву (Амелию – М. Я.) послать в посольство Франции в Константинополе в виде подарка дубликат звезды, гораздо более дорогой, чем пропавшая оригинальная. Что же касается виновника похищения, то он так и не был официально установлен и найден. Однако, по сообщению К. М. Базили, даже тогдашний губернатор Иерусалима Мехмет-паша, известный своими симпатиями в отношении Франции, был убежден в том, что именно сами латиняне сняли звезду. Поэтому он пообещал французскому консулу, что проведет собственное расследование и отыщет звезду при условии, что в ходе следствия не будет никакого иностранного вмешательства [20].

Однако Париж не упустил шанса вмешаться в это дело. В результате на следующий год французское правительство направило в Палестину специальную следственную комиссию во главе с Э. Боре (M. Eugene Bore), который по итогам ее работы опубликовал в 1850 г. брошюру под названием «Вопрос о Святых местах». Автор напоминал в ней об исторических правах католиков на христианские святыни, об имеющихся у них на руках соответствующих договорах, о необходимости возвращения под их контроль Святых мест, которых они были якобы лишены. Вину за исчезновение звезды автор бездоказательно возлагал на греческое духовенство.

К середине XIX в. интересы Ватикана и Парижа сошлись на вопросе, поднятом в брошюре Э. Боре. Папа Пий был заинтересован в дальнейшем расширении влияния католицизма в Святой земле, а французский принц-президент Луи Наполеон нуждался во внешнем «благословении» понтификом своих грандиозных политических начинаний. К их числу относилось усмирение внутренней оппозиции и разрушение Священного союза 1815 г., символа победы над Наполеоном Бонапартом (дядей Луи Наполеона – М. Я.). «Вопрос о Святых местах» послужил тем средством, благодаря которому в итоге папа Пий IX и Луи Наполеон сумели достигнуть поставленных перед собой задач. При активном участии Ватикана тема святых Палестины выплеснулась на страницы ведущих европейских газет, подогревая религиозные чувства общественности. Все громче раздавались недовольные возгласы по поводу «кражи» греками Серебряной звезды при попустительстве османских властей. Параллельно Пий IX всячески превозносил заслуги «истинного католика и рыцаря католической веры» Луи Наполеона в борьбе за Святые места.

В июле 1850 г. французский министр (т. е. посланник – М. Я.) при Порте бригадный генерал Ж. Опик, ссылаясь на франко-турецкий договор 1740 г., от имени всего католического мира вручил великому визирю Мехмету Али-паше официальную ноту, в которой излагались требования восстановить католическое духовенство в его прежних правах и привилегиях на Святые места, якобы восходящих еще к завоеванию Иерусалима крестоносцами в 1099 г. При этом к документу был приложен список «латинских святынь», на которые Франция выдвигала претензии, а именно: здание Рождественского собора в Вифлееме, пещера Рождества Христова (с правом восстановления на прежнем месте новой звезды), пещера Гробницы Богородицы в Гефсимании, камень Миропомазания и семь малых арок в Воскресенском соборе. Правительство Франции также заявило о своих притязаниях на ремонт купола ротонды над Кувуклией (часовней Гроба Господня – М. Я.) Воскресенского храма, а затем выдвинуло требование восстановить статус-кво его до пожара 1808 г. [21] Французский демарш был подкреплен аналогичными нотами дипломатических представителей Бельгии, Испании, Сардинии, Неаполитании, Португалии и Австрии [22].

В ответ российский посланник в Константинополе В. П. Титов [23] в особом меморандуме на имя великого визиря резонно возразил, что права Иерусалимской православной церкви на святыни Палестины неоспоримо древнее, ибо восходят еще к Восточной Римской империи. Кроме того, ссылаясь на Кючук-Кайнарджийский мирный договор 1774 г. (по которому Россия покровительствовала православному населению Османской империи. – М. Я.), русский дипломат представил Порте полтора десятка турецких фирманов, не только подтверждавших преимущественные права Иерусалимской православной церкви на Палестинские святыни, но и сводящими на нет притязания Франции.

Оказавшись меж двух огней, султан Абдул Меджид сформировал смешанную комиссию, куда вошли мусульманские и христианские богословы и ряд визирей Порты с целью изучения выдвинутых претензий и вынесения квалифицированного решения на этот счет. Вскоре стало очевидно, что, несмотря на представленные православным духовенством доводы и аргументы, большинство членов комиссии стало склоняться в пользу удовлетворения требований католиков.

Тогда в дело вмешался лично Николай I, направив в сентябре 1851 г. собственноручное послание султану Абдул Меджиду, в котором выразил недоумение по поводу имевших место переговоров Порты с иностранной державой с целью осуществления некоторых изменений в существующем многовековом порядке вещей в Святых местах. Император попросил султана защитить права подданных Османской империи, сохранив статус-кво иерусалимских святынь, основанный на указах и хатт-и шарифах самого Абдул Меджида и его августейших предков [24].

Для усиления впечатления от послания посланник В. П. Титов пригрозил, что покинет Константинополь со всем штатом своей Миссии, если будет допущено малейшее отступление от статус-кво. С другой стороны, прибывший в мае 1851 г. новый французский посол Лавалетт «по секрету» сообщал османским министрам и своему британскому коллеге (занимавшему пока еще нейтральную позицию), что «его правительство ни за что не подчинится диктату России», поскольку это будет расценено как публичное унижение Франции, в особенности в условиях усиления нажима на кабинет со стороны национальных оппозиционных и европейских католических партий [25]. Французский дипломат намекал даже на свой возможный уход в отставку в случае сохранения Портой существовавшего порядка вещей. Затем Лавалетт прибегнул к более грозному внушению, заявив, что если Франция проиграет это дело, то его правительство «может направить в Средиземное море свою мощную флотилию и блокирует Дарданеллы, дабы обеспечить удовлетворительное для Парижа решение данного вопроса» [26].

Все же султан Абдул Меджид удовлетворил сначала просьбу Николая I: была распущена смешанная комиссия и сформирована новая, «более объективная», с помощью которой в конце января – начале февраля 1852 г. был подготовлен и издан долгожданный фирман, закреплявший статус-кво Святых мест и преимущественные права на них Иерусалимской православной церкви. Заинтересованные в скорейшем окончании этого беспокойного, затянувшегося на два года дела, турки торжественно вручили фирман с собственноручным султанским хатт-и шарифом [27] находившемуся в Константинополе Иерусалимскому патриарху, препроводив также в русскую Миссию соответствующую ноту и копию фирмана и личное послание Абдул Меджида на имя императора Николая I. Фирман квалифицировал притязания католиков как безосновательные и несправедливые. Вместе с тем, католики получили ключ от пещеры Рождества, который до этого находился в руках только греков и армян. Это являлось уступкой в пользу латинян, существенно нарушавшей статус-кво Святых мест, поскольку, по древним восточным традициям, обладание ключом от здания или дома фактически символизировало имущественное право на него.

После издания фирмана турецкое внешнеполитическое ведомство направило французскому министру Лавалетту ноту за подписью министра иностранных дел Али-паши от 9 февраля (по новому стилю), в которой помимо содержащейся в фирмане информации сообщалось о решении Порты удовлетворить два притязания Парижа: разрешить католикам проводить богослужения внутри пещеры Гробницы Богородицы и передать им три ключа от дверей Вифлеемского собора.

Что же касается купола, то некоторый отход турок от статус-кво дал основание В. П. Титову вновь возобновить попытки по возобновлению дарованного в 1841 г. Иерусалимскому патриарху Афанасию V фирмана на починку купола ротонды Анастасиса, оспариваемого католиками. Однако все, чего смог добиться русский посланник, это исходатайствовать для Иерусалимского патриарха право исключительного наблюдения за ходом ремонтных работ. При этом было объявлено, что все финансовые издержки за починку купола возьмет на себя сам султан Абдул Меджид. Следует, правда, оговориться, что и этот небольшой успех российского дипломата был тут же нейтрализован его французским коллегой, заставившим Порту заменить исключительное греческое наблюдение коллективным с участием Латинского и Армянского патриархов, а также представителей от сиро-яковитской и коптской иерусалимских общин.

Реакция на издание фирмана и ноты в Петербурге и Париже была диаметрально противоположной. В циркуляре графа Нессельроде, направленном в российские посольства и миссии за рубежом говорилось: «Письмо (султана императору – М. Я.) и фирман были написаны в таком духе и в таких выражениях, которые несколько отдалялись от настоящего положения дел, которое мы всегда старались сохранить; но так как эти документы Государь Император изволил найти удовлетворяющими до некоторой степени справедливую заботу Его Величества о правах и пользах Православной Веры в Иерусалиме, то, движимый миролюбием, Его Величество соизволил принять их в виде торжественного и окончательного условия. После cих ясных документов, официально сообщенных, по окончании продолжительных и трудных переговоров, Российское Правительство сочло навсегда оконченными эти прения, которых опасность была устранена его миролюбием, предоставлявшим Католикам приобретенные ими новые выгоды» [28].

С другой стороны, посол Лавалетт расценил последний фирман как документ, подрывающий договор 1740 г. и оскорбляющий достоинство Франции и его лично [29]. Аналогичное мнение разделял и президент Франции Луи Наполеон.

Сопоставительный анализ официального французского перевода хатт-и шарифа (оригинал был написан на турецком – М. Я.) показывает, что Порта издала его в двух, почти идентичных вариантах – «прогреческом» и «модифицированном». Первый, дарованный грекам, датирован 1268 г., «половиной луны Ребиул-Ахира» по мусульманскому календарю, то есть концом января – началом февраля 1852 г. – по христианскому. В переданной отъезжавшему в отпуск французскому послу второй версии уже отсутствовала фраза, квалифицировавшая притязания католиков на основные христианские святыни как «безосновательные». К тому же в документе значилась и другая дата – «Джеммази-уль-Эвель, 1268 года», то есть конец февраля – начало марта 1852 г.

Тем не менее, по мнению французского посла в Константинополе, «даже допуская, что полученный им фирман уже не квалифицировал притязания католиков как «несправедливые и безосновательные», весь смысл этого документа отрицал право Латинской церкви, а значит Франции, на Святые места» [30]. Его отпуск в Париже продлился недолго, и вскоре Лавалетт вернулся в Константинополь, чтобы заявить решительный протест своего кабинета против подобного исхода дела о Святых местах.

По примеру русского дипломата Емельяна Украинцева, жившего за полтора века до описываемых событий [31], Лавалетт, в нарушение Лондонской конвенции 1841 г. о закрытии проливов, прибыл в турецкую столицу на военном трехпалубном корабле «Карл Великий». Он в категорической форме потребовал, чтобы Порта либо сделала должные изменения в своем последнем еще не оглашенном фирмане, либо предоставила новые льготы католикам. С этого момента спор о Святых местах перешел из религиозной плоскости в сугубо политическую. Отныне уже решался вопрос о том, за кем сохранится преобладающее влияние на христианском Востоке: за православной Россией или за католической Францией.

Султан частично выполнил данное в своем ответном письме российскому монарху обещание относительно статус-кво Палестинских святынь. Вместе с тем, чтобы султанский указ вступил в силу, как того требовали древние традиции, нужно было направить в Иерусалим специального уполномоченного для публичного оглашения фирмана в присутствии губернатора (паши), мусульманского судьи (кади), членов городского совета (меджлиса) на его заседании в полном составе с последующей регистрацией документа в иерусалимском суде (мехкеме). Без этой обязательной юридической процедуры изданный высочайший фирман формально оставался лишь на бумаге и в любой момент мог быть юридически и фактически отменен новым исходатайствованным у Порты фирманом.

Это хорошо понимали на Дворцовой площади, беспокоясь по поводу заминки с исполнением султанского хатт-и шарифа. Из Зимнего дворца в Константинополь был послан сигнал недовольства: находившийся в отпуске В. П. Титов остался в Петербурге, а функции «управляющего делами» Миссии (т. е. поверенного в делах – М. Я.) стал исполнять действительный статский советник А. П. Озеров. Султан Абдул Меджид правильно понял намек «Северной Пальмиры», снизившей уровень дипломатического представительства, и поспешил назначить второго секретаря своего дивана [32] Афиф-бея (полное имя – Афиф-бей, Бейлик Кесседари, сокр. – Бейликчи – М. Я.) комиссаром, или специально уполномоченным – ad hoc – для оглашения хатт-и шарифа.

Вместе с тем, дерзкое возвращение Лавалетта в Константинополь вызвало большой переполох в Серале [33] и Порте, и перед отплытием Афиф-бея в Палестину турки сделали новые уступки французскому кабинету. В качестве компенсации за дарованный грекам фирман и нанесенный ущерб престижу Франции Лавалетту было тайно обещано, что комиссар Афиф-бей воздержится от его оглашения, а так же то, что латинское духовенство получит ключи от большой двери Вифлеемского храма [34]. Об этом французский посол «доверительно» сообщил своему британскому коллеге [35].

Наконец, 2 августа 1852 г. султанский эмиссар отплыл из Константинополя в Яффу с кратким заходом в Египет, где должен быть ожидать дополнительных указаний относительно своей миссии в Иерусалиме.

Вслед за этим А. П. Озеров направил К. М. Базили «инструкции относительно образа действий в Бейруте и в Иерусалиме на данной фазе вопроса о Святых местах», предписав ему вести себя с иностранными коллегами «сдержанно и осторожно» и уклоняться от дискуссий по этому вопросу. По прибытии в Иерусалим генеральному консулу надлежало наладить «самые тесные и уважительные отношения» с Иерусалимским патриархом, помогая ему своими «просвещенными советами» при наблюдении за деятельностью местных властей, а также подстраховывая его своим авторитетным мнением. По ходу исполнения фирмана в случае какого-либо отступления от точного смысла этого документа консулу вменялось в обязанность «протестовать перед губернатором города Хафиз-пашой на месте и сообщать об этом в ИМПЕРАТОРСКУЮ [36] Миссию» [37].

С целью обеспечения оперативности и надежности доставки секретной корреспонденции от генерального консула на весь срок его пребывания в Иерусалиме А. П. Озеров предоставил в распоряжение К. М. Базили своего сотрудника, помощника секретаря Миссии князя Льва Гагарина, которого надлежало «отправить назад в Константинополь при первой необходимости и со всеми подробностями, которые потребуют соответствующего усердия и проницательности» [38] от генерального консула.

В отличие от Лондона, Петербург до получения (в ноябре 1852 г.) донесения К. М. Базили из Иерусалима (от 7/19 октября 1852 г.) не подозревал о тайной турецко-французской интриге. Тем не менее, в Зимнем дворце допускали, что османы вновь поддадутся угрозам Лавалетта и как следствие – отойдут от неукоснительного исполнения хатт-и шарифа. Вот почему вскоре из С.-Петербурга в Константинополь последовали дополнительные инструкции на имя А. П. Озерова для К. М. Базили за подписью графа Нессельроде, высочайше утвержденные императором Николаем I, посчитавшего необходимым расширить и конкретизировать полномочия генерального консула в ходе его пребывания в Иерусалиме для наблюдения за исполнением фирмана, дарованного грекам [39].

Управляющий делами константинопольской Миссии А. П. Озеров на основе полученной из Петербурга депеши вновь составил «доверительные инструкции» (правда, уже на русском языке) и направил их в Бейрут. В них особо подчеркивалась огромная ответственность, возложенная на генерального консула, статского советника К. М. Базили, оказавшегося на самом острие конфликта вокруг Святых мест с участием трех дворов. А. П. Озеров писал: «Вы, Милостивый Государь, имеете силу воспротивиться не только какому-либо пристрастному решению, но даже разбору на месте обоюдных жалоб и притязаний. <…> Вследствие сего покорнейше прошу Ваше Высокородие не лишать себя выгод строгого и неукоснительного блюстителя установленного формальными актами порядка и, доводя с истинною отчетливостию Вашею всякий шаг Турецких приставов до сведения Миссии, оставаться в уверенности и убеждать Иерусалимское Духовенство, что оно не упустит из виду защиту с требуемым достоинством и твердостью преимуществ наших единоверцев» [40].

В то время как Афиф-бей пребывал в Египте в ожидании дополнительных инструкций, К. М. Базили направлял в Константинополь тревожную информацию о распространении в Иерусалиме слухов о возможном изменении турецкими властями смысла султанского хатт-и шарифа. Однако А.П. Озеров, успокаиваемый турецкими визирями, принял их лишь за «одну мнительность и робость восточных христиан». Оправдывая свое нежелание настаивать пред Портой о подтверждении прежних наставлений своим представителям в Иерусалим, он писал К. М. Базили, что считает «неудобным и даже предрассудительным для вопроса настаивать на отправлении в Сирию новых приказаний (Порты – М. Я.). Всякое таковое приказание будет холодно и слабо, ибо выдается с неохотою и недоверчивостью, в особенности при основательном предположении, что соперники наши не преминут в то же время осадить Турецкое Министерство своим требованиями» [41]. Вместе с тем поверенный в делах счел нужным на встрече с великим визирем Мехмет Али-пашой заметить ему, что в Иерусалиме за действиями Афиф-бея по исполнению фирмана будет внимательно наблюдать специально туда направленный с соответствующими инструкциями русский генеральный консул Базили. Он также подчеркнул, что в случае «отступления от смысла данного султаном Его Величеству Императору торжественного слова, Николай I может вновь обратиться напрямую к Абдул Меджиду, дабы напомнить тому о его обещаниях» [42]. Следует отметить, что великий визирь и недавно назначенный министр иностранных дел – реис эфенди [43] – не скупились на обещания российскому поверенному в делах вот-вот дать соответствующие указания в Иерусалим об оглашении фирмана. Император Николай с нетерпением ожидал от А. П. Озерова всего одной фразы: «Фирман исполнен», чтобы окончательно закрыть это вопрос.

Примечания:

1] Советская Военная Энциклопедия. Т. I. М., 1977. С. 487.

2] См. вступительную статью И. М. Смилянской «Константин Михайлович Базили» в книге Сирия, Ливан и Палестина в описаниях российских путешественников, консульских и военных обзорах первой половины XIX века. – Москва: Наука, 1991;

Россия в Святой Земле. Составитель Н. Н. Лисовой. Т. I. М.: Международные отношения, 2000. С. 112-113.

3] Тарле Е. В. Крымская война. Т. 1. М., 1950. С. 5.

4] J. Moseley, B.C.L. Russia in the Right, or the Other Side of the Turkish Question. London: Clarc Beeton & Co. Fleet Street, 1854. P. 73. Перевод статьи был опубликован в Сборнике известий, относящихся до настоящей войны. Отдел I – Политический. Кн. I, Санкт-Петербург, 1855. С. 187-188.

5] Александр Генрихович Жомини, барон, российский дипломат французского происхождения. Сын барона Жомини, одного из инициаторов и организаторов создания Военной академии при Генеральном штабе в Петербурге. С 1856 г. по 1888 г. – старший советник МИД; в 1875 г. – совмещал должность временно управляющего МИД. Автор книг Etude Diplomatique sur la Guerre de Crimee (1852 a 1856). Par un ancien diplomate. T. 1-2, Tanera, Paris, 1874; Etude Diplomatique sur la Guerre de Crimee (1852 a 1856) par un ancien diplomate. V. 1-2, St. Peterburg, 1878; Жомини А. Г. Россия и Европа в эпоху Крымской войны. СПб., 1878.

6] Карл Васильевич Нессельроде (Карл Вильгельм, Карл-Роберт) (1780-1862), граф, русский государственный деятель и дипломат. Бывший австрийский подданный. Принят на дипломатическую службу в России в 1801 г. Служил при Александре I и Николае I. 1816-1856 гг. – управляющий МИД. С 1828 г. – вице-канцлер, с 1845-1856 гг. – государственный (статс-) канцлер. Протестантского вероисповедания (англиканского обряда). Подвергался нападкам со стороны славянофилов, саркастически называвшими его «австрийским министром российских иностранных дел». После Крымской войны и Парижского конгресса был уволен Александром II в отставку.

7] Озеров Александр Петрович, русский дипломат, действительный статский советник императорско-российской Миссии в Константинополе. С марта 1852 г. и до прибытия князя Меншикова (16/28 февраля 1853 г.) – поверенный в делах Миссии. После разрыва дипотношений с Турцией (6/18 мая 1853 г.) и убытия чрезвычайного посла Меншикова (9/21 мая 1853 г.) отбыл из Константинополя на военном пароходе «Бессарабия».

8] Копия с партикулярного письма графа Нессельроде А.П.Озерову в Константинополь из С.-П. от 22 ноября 1852 г. (на фр. яз). АВП РИ, ф. Канцелярия МИД, оп. 470, 1852, д. 39, л. 436-437об.

9] Casus belli (лат.) – непосредственный формальный повод для возникновения состояния войны между государствами. Казус белли как повод к войне следует отличать от вызвавших ее действительных причин, которые коренятся в противоречиях между государствами. Дипломатический словарь. М.: Наука, 1984, Т. II, С. 6.

10] Копия с партикулярного письма графа Нессельроде А. П. Озерову в Константинополь из С.-П. от 22 ноября 1852 г. АВП РИ, ф. МИД Канцелярия, оп. 470, 1852, д. 39, л. 436-437 об.

11] Тарле Е. В. Крымская война. С. 135, 156.

12] Послание Вселенского Патриарха Германа к Святейшему Правительствующему Синоду от 29 ноября 1852 г. АВП РИ, Ф. 161 (1), СПб ГА V-А2, оп. 181, 1852, д. 522, л. 686-690. (Приложение, документ № 2. – М. Я.).

13] Correspondence Respecting the Rights and Privileges of the Latin and Greek Churches in Turkey. London: Harrison & sons. 1854.

14] В 1837 г. за представленную Николаю I книгу К. М. Базили «Босфор и новые очерки Константинополя» ее автору от императора был подарен бриллиантовый перстень. Россия в Святой Земле. Т. I. С. 51.

15] Копия с донесения К. М. Базили посланнику В. П. Титову в Константинополь за № 45 от 22 мая 1845 г. из Бейрут. АВП РИ, ф. Пос-во в Конст-ле, оп. 517/1, 1845, д. 738, л. 91-100об.

16] Armstrong K. A History of Jerusalem: One City, Tree Faiths. Glasgow, 1996. P.353.

17] D’Alonso, Alphonse. La Russie en Palestine. Paris. 1901. P. 9.

18] Донесение К. М. Базили посланнику В.П.Титову в Константинополь. Бейрут, 6/18 ноября 1847 г., № 60. (на фр. яз.) АВП РИ, ф. Посольство в Константинополе, оп. 517/2, д. 3348, л. 25-26.

19] Копия с донесения (№ 105) К. М. Базили А. П. Озерову из Бейрута, 11/23 ноября 1852 г. (на фр. яз.) АВП РИ, ф. 161 (1), ГА V–А2, оп. 181, 1852, д. 522, л. 624-625.

20] Там же.

21] Депеша сэра С. Каннинга Пальмерстону из Тарабия от 19 июля 1850 г. за № 7. Correspondence… P. 4-5.

22] Ibid., P. 4-5.

23] Титов Владимир Петрович (1805-1891), русский дипломат, писатель. Службу начал в 1823 г. в московском архиве Коллегии иностранных дел. С 1830 г. назначен секретарем Миссии в Турции, в 1839 г. переведен на место генконсула в Валахии и Молдове. С 1840 г. – поверенный в делах, с 1843 г. – чрезвычайный посланник и полномочный министр в Турции. 8 марта 1852 г. выехал в отпуск из Константинополя, куда более не возвращался. В июне 1854 г. был назначен «временно управлять» миссией в Штутгарте (Вюртемберге). В июле 1855 г. – декабре 1856 г. и в июле 1858 г. – июле 1865 г. – чрезвычайный посланник и полномочный министр в Вюртемберге. С 1865 г. – член Государственного совета. Дипломатический словарь. Т. 3. С. 464.

24] (№ 51) Выписка из депеши полковника Роуза графу Малмсбери из Тарабиа от 20 ноября 1852 г. Correspondence... Р. 46.

25] Выписка из депеши сэра Стратфорда Каннинга Пальмерстону из Тарабиа, 4 ноября 1851 г. Correspondence... P. 18.

26] Выписка из донесения сэра Стратфорда Каннинга Пальмерстону из Тарабиа, 4 ноября 1851 г. Correspondence… P. 18.

27] Указ, «украшенный» Хатт-и Шарифом (тур.), т.е. «Высочайшим подписом» султана Абдул Меджида, как писали в документах российского МИД. Речь идет о фирмане, во главе которого ставилась собственноручная подпись султана, хатт-и шариф, в котором обозначались тема документа и лица, ответственные за его исполнение.

28] Сборник известий... С. 7.

29] (№ 50) Выписка из депеши полковника Роуза графу Малмсбери из Тарабиа от 20 ноября 1852 г. Correspondence... Р. 44.

30] (№ 41) – Выписка из депеши полковник Роуза графу Малмсбери из Тарабиа от 14 августа 1852 г. Correspondence... Р. 39.

31] Украинцев Емельян Игнатьевич (1641 – 1708), думный дьяк Посольского приказа. С 1681 г. ведал этим учреждением вместе с Волынским, а затем с князем Голицыным. С 1681 г. по 1689 г. участвовал в посольских делах. Осенью 1699 г. был направлен царем чрезвычайным посланником в Константинополь. Рассчитывая на внешний эффект, Петр отправил Украинцева не сухопутным, а морским путем на военном корабле, приказав ему по прибытии в Царьград бросить якорь с пушечной пальбой под стенами султанского дворца. Для подтверждения того, что корабль посланника не единственный в России, царь Петр I лично сопровождал Е. И. Украинцева до Керчи вместе с русской эскадрой. Торжественное и неожиданное появление первого русского военного корабля в водах Босфора повергло в полное смятение турок и встревожило европейских послов. Оправившись от первоначального шока от подобной дерзости России, Порта при моральной поддержке европейцев продемонстрировала поначалу непреодолимое упорство на переговорах с русским дипломатом. В конечном итоге переговоры 1699-1700 гг. в Турции завершились заключением выгодным для России Константинопольским договором 1700 г. (Креницин Н. В. Восточный вопрос на почве его истории и политики. СПб., 1900. С. 10-11).

32] Диван – орган при дворе султана, куда входили министры – визири – и другие правительственные сановники. При нем была создана специальная комиссия по выработке текста последнего фирмана, в состав которой входил второй секретарь дивана (в ранге второго визиря, или министра) Афиф-бей.

33] Сераль – (тур.) султанский дворец в Константинополе, расположенный на берегу Босфора.
34] Креницин Н. В. Восточный вопрос… С.50.; (Jomini A.) Etude diplomatique... Р. 146.

35] (№ 50) Выписка из депеши полковника Роуза графу Малмсбери из Тарабиа в Лондон от 20 ноября 1852 г. Correspondence... Р. 44.

36] В официальных дипломатических документах того времени на русском и французском языках слова: «ИМПЕРАТОРСКИЙ», «ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО ГОСУДАРЬ ИМПЕРАТОР» и т.д. в соответствии с требованиями цензуры писались в основном заглавными буквами.

37] Копия с секретной депеши А. П. Озерова К. М. Базили от 9 августа 1852 г. за № 689 (на фр. яз.). АВП РИ, ф. 161 (1), ГА V–А2, оп. 181, 1852, д. 522, л. 299-311 об.

38] Там же.

39] Проект депеши графа К.В. Нессельроде А. П. Озерову в Константинополь. С.П., 26 августа 1852 г. «На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою написано: “Быть по сему”», (на фр. яз.). АВП РИ, СПб ГА I-1, оп. 781, 1852, д. 462, л. 100-102 об.

40] Копия с доверительной депеши А.П. Озерова К. М. Базили в Бейрут от 5 сентября 1852 г. (на рус.. яз.). АВП РИ, ф. Канцелярия МИД, оп. 470, 1852, д. 39, л. 389-392 об.

41] Там же.

42] Там же.

43] Фуад-эфенди – автор инструкций Афиф-бею, недавно назначенный министром иностранных дел, был известен в Петербурге своими русофобскими и профранцузскими настроениями. «Архитектор» курса Порты на вынужденные уступки французской стороне в рамках хатт-и шарифа и в соответствии с торжественно данным султаном императору Николаю обещанием.