Косово: крик боли (комментарий в русле истории)

	Так выглядел монастырь св. Марка Коришского (г.Призрен, XV в.) до июня 1999 г.

Истоки межэтнических и межрелигиозных конфликтов в Сербии уходят корнями в далекое прошлое. В XIV веке прервалась династия Неманичей, давшая Сербии немало святых; прежде всего, следует упомянуть основателя династии св. Савву. Еще при жизни последнего из Неманичей короля Уроша (умер в 1367 г.) в стране начались междоусобицы. Следующая династия Гырбляновичей искала поддержки у турок, и эта политика, в конце концов, привела Сербию к полной потере независимости.

	Руины монастыря св. Марка Коришского (г.Призрен) после июля 1999 г.

В конце XVIII – начале XIX века Сербия находилась под власть турецкой Оттоманской империи. Христианство не преследовалось открыто, однако, христианское население – райя – было абсолютно бесправно, кроме того, практиковался насильственный захват мальчиков для обращения в ислам и последующей укомплектации особого рода турецких войск – янычар. В 1804 г. после истребления уцелевшей сербской знати и «видных людей» против турок вспыхнуло восстание, которое возглавил Кара-Георгий (Кара-Джордже).

Д.Войнович

Восстание против дахи

	Кара-Георгий (1770?-1817)

Во всех округах пашалыка деревни опустели; жители бежали в горы и отсюда начались в разных округах нападения на турок отдельных банд, не связанных никаким общим соглашением и часто даже не знавших друг о друге. Все движение имело характер самозащиты и направлено было исключительно и только против дахи и их янычар. В движении этом участвовал и Кара-Георгий (по сербски Кара-Джордже, Црни Джордже), вскоре ставший главой всего движения; он представляет собою одну из самых выдающихся личностей новейшей сербской истории.

Сын бедных родителей — Кара-Джордже родился в деревне Вышевцы, в которой и вырос. Впоследствии он переселился в село Тополу. Во время движения, охватившего страну перед австро-турецкой войной, он задумал переселиться в Австрию вместе с родителями; при приближении к границе его отец заспорил и заявил, что он не желает выселяться в чужую страну и останется здесь; в пылу спора он пригрозил, что донесет туркам о намерении сына. Спор между отцом и сыном разгорался все сильнее и закончился тем, что Кара-Джордже выстрелил в отца и убил его наповал.

Кара-Джордже возвратился в добровольческом отряде Михайловича, но вскоре отделился от него и, во главе особой четы гайдуков, действовал самостоятельно против турок. По окончании войны и заключении мира он поселился в Австрии и поступил на службу сторожем при каком-то монастыре; а во время Хаджи-Мустафы-паши возвратился в Сербию, поселился в селе Тополе и стал заниматься хозяйством и разведением свиней. Он постоянно поддерживал дружеские отношения с гайдуками, но сам в их подвигах не принимал участия. В походе, предпринятом Мустафой-пашой для отражения виддинцев Посвана-Оглу, Кара-Джордже утвердил свою репутацию храброго, решительного, даже неотразимого воина; турки, завидев его, бежали. Высокого роста, необыкновенно сильный, Кара-Джордже отличался молчаливым характером, но благодаря необыкновенно развитому здравому смыслу в каждом данном случае решал вопрос наилучшим образом. Несмотря на молчаливость и на суровую внешность, он, однако, любил общество и ни одно празднество в округе не обходилось без него. Необыкновенная энергия, храбрость, решительность в минуту опасности и внезапно овладевавшая им страстность составляли его характерные черты. Во время раздражения гнев его не знал границ. Убийство отца было не первым его убийством. Но, успокоившись, он искренно сожалел о случившемся и даже плакал.

В списке лиц, подлежавших истреблению, дахи поместили Кара-Джорджа в числе первых; но он был предупрежден и заблаговременно бежал в горы, где нашел много также бежавшего народа и банды гайдуков, среди которых находился и пользовавшийся большой известностью Станко Главаш. Беглецы на совещании решили лучше умереть с оружием в руках, чем ожидать, чтобы их зарезали, как овец. 14 февраля 1804 г. они стали выбирать себе вождя; все указали на Кара-Джорджа, как на самого подходящего для этой роли человека. Кара-Джордже отказывался, ссылаясь на свою всем известную раздражительность и несдержанность. «Изберите другого, — говорил он, — только не меня; вот Главаш, вот кнез Марко, вот торговец Теодосий; кого бы вы ни выбрали, я ему во всем буду повиноваться. Но я не могу быть вождем; в случае малейшего неповиновения, я застрелю ослушника, а вам это не понравится и у нас возникнут несогласия». Все, однако, нашли, что им такого именно вождя и нужно теперь. Кара-Джордже принял главное начальство над собравшимся в его округе отрядом.

Разослав воззвания по стране, в которых он призывал народ убить местных субашей и собираться вооруженными отрядами, Кара-Джордже со своим отрядом, ежедневно растущим, стал обегать округ, сжигая караулки (ханы), убивая всех попадавшихся янычар, при Сибнице уничтожил высланное дахиями из Белграда небольшое войско; так открылось восстание против дахи и янычар. Характер движения хорошо выражен в народной песне, увековечившей его в памяти народа, которую мы здесь приведем в извлечении:

Начало бунта против дахи

Боже милый, что за чудо великое!
Когда по Сербии земле
Имели перевернуться
И другие наступить судьбы,
Тут кнезы не рады борьбе,
И не рады турки-кровопийцы,
Но рада райя сиротыня,
Которая поборов не может давать,
Ни насилия турецкого терпеть;
И рады Божьи угодники,
Потому что кровь из земли прокипела;
Пора пришла, надо воевать,
За крест честной кровь проливать.
По небу святые стали воевать
И знамения различные метать
Над Сербией по небу чистому.
Такое первое знамение дали:
От Трифона до святого Джурджа
Каждую ночь месяц занимался,
Чтобы Сербы на оружие поднимались,
А Сербы подняться не смели.
Другое знамение бросили святые:
ОтДжурджева до Дмитрова дня
Все знамена кровавые проходили
Над Сербией по небу чистому,
Чтобы Сербы на оружие поднимались,
А Сербы подняться не смели.
Третье знамение бросили святые:

Гром загремел на святого Саву
Середи зимы, когда не время ему,
Взблеснула молния на святых веригах,
Затряслась земля от востока,—
Чтобы Сербы на оружие поднимались,
А Сербы подняться не смели.
И четвертое знамение бросили:
Над Сербией на небе чистом
Схватилось солнце весною,
Весною на святого Трифона,
В один день три раза занимается
И три раза играет на востоке.
На это смотрят турки белградцы,
И из города все семеро дахи,
Слезы роняют, на знамения смотрят:
«Черт возьми! что за странные явления!
Это для нас, брата, что-то не хорошо!»
И закричали все семеро дахий:
«К нам скорей, ходжи и монахи!
Верите книги старинные,
Смотрите, что сказано в них,
Что будет с нами на конец!»
Пошли ходжи и монахи,
Взяли книги старинные,
В книги смотрят, крупные слезы роняют,
Дахиям так говорят:
«Турки, братья, все семеро дахий!
Так книги старинные говорят:
Когда такие явления бывали
Над Сербией по небу чистому,
С тех пор пятьсот уже лет прошло,
Тогда Сербское погибло царство,
Мы тогда царство добыли
И двух влахских царей погубили,
Константина середи Царьграда
У Шарца, у холодной воды,
И Лазаря на Коссовом поле.
Милош убил за Лазаря Мурада,
Но Мурад жив еще был,
Пока мы Сербским царством овладевали;
Тогда он визирей к себе зовет:
«Турки братья, вельможи и визири!
Я умер, вам царство добыл,
Но вот в чем меня вы послушайте,
Чтобы вам царство долговечным было:
Вы не будьте горьки райе,
Но к ней очень добрыми будьте,
Не выносите бед на райю,
Не трогайте их церквей,
Ни религии их, ни чести;
Не поднимайте мести на райю
За то, что Милош меня распорол,
Это счастье военное так принесло:
Нельзя же царства добывать,
Все на подушке табак куря
....»
Царь умер, а мы остались,
И мы нашего царя не послушались,
Но страшные насилия подняли.
Теперь такие явления появились,
Теперь кто-то царства лишится;
Не бойтесь никакого короля,
Король на царя не ударит,
И не может королевство на царство,
Ибо так от Бога постало;
Берегитесь райи сиротыни;
Когда встанет коса и мотыка,
Будет беда туркам в Медине,
И в Шаме кады зарыдают,
Которых райя осиротит.
Турки, братья, все семеро дахий!
Так книги наши говорят,
Что ваши дома сгорят,
Вы, дахии, жизни лишитесь;
На пепелище прорастет трава,
А в минаретах паутина заведется,
Некому будет молитвы чинить;
Где наши дороги и мостовые,
И повсюду, где турки проходили
И конскими копытами ударяли,
Там из земли пробьется трава;
Дороги затоскуют по туркам,
А турок нигде видно не будет.
Так книги старинные говорят».
Когда это услышали семеро дахий,
Все дахии головами поникли
И в землю глаза опустили
.....
Но не поник Фочич Мехмед-ага,
Не поник юнак, но воскликнул:
«Вон отсюда, ходжи и монахи!
Молитесь Богу и служения совершайте
Каждый день — все по пяти раз,
А о нас, дахиях, не тревожьтесь.
.....
Если короли на нас не пойдут,
Как райя нас может донять?
Мы на дукаты войско соберем
И по всем семнадцати округам пройдем,
Всех сербских кнезов изрубим,
Всех кнезов, сербских главарей,
И кметов надо будет всех
И попов, учителей сербских;
Только малых детей оставим,
Детей семи лет от роду,
И уж это будет настоящая райя
И славно туркам послужит.
......
Что райя может нам сделать!»
.....
Так сказал он и на ноги вскочил,
А за ним остальные дахи,
На городе выпалили из пушек,
На дукаты войско собрали.
Их четверо великих дахй:
Аганли и Кучук-Али,
Молла-Юсуф, Фочич Мехмед-ага,
На четверо войско разделили,
Их четверо, как четыре брата,
И с войском своим прошли
По всем семнадцати своим округам
И начали истребление кнезов.
......
На все стороны Джордже письма рассылает,
На все семнадцать пахий городских,
На кметов сельских главарей:
«Каждый своего убей субашу,
Жен, детей в убежищах скройте!»
Когда то услышали сербские главари,
Тотчас они Джордже послушали;
Все вскочили на легкие ноги,
Опоясали светлое оружие,
Каждый своего убил субашу,
Жен, детей в убежища отвели.
Когда Джордже Сербов взбунтовал,
Тогда он прошел по округам,
И попалил турецкие караулки,
И разорил турецкие укрепления,
И ударил на турецкие местечки,
Все местечки турецкие сжег,
Женщин, мужчин всех под меч подвел,
Тяжко сербов с турками развел.
Турки думают, что райя шутка,
А райя городам голова,
Поднялась райя, как из земли трава;
В города согнали турок.
Бежит Джордже от города до города
И горожан повсюду докликает:
«Слушайте вы, турки горожане!
На городах ворота открывайте,
Из среды своей насильников выдавайте,
Если хотите спокойными быть,
И чтобы городов Царю не портить.
Если же выдать их не захотите, —
Города эти выстроила райя,
По девяти лет строила их,
В один день способна их разорить
И с Царем борьбу начать.
А когда с Царем задеремся, —
Хотя бы все семеро королей поднялись,
Чтобы нас мирить — не помиримся,
Будем драться, черт, до последнего».
.......
А когда Джордже турок изрубил,
Изрубил турок злодеев,
Тогда Джордже вошел в города;
Что было турок к сече — иссек,
Что к сдаче было — то сдал,
Что для крещения было — то окрестил.
Когда Джордже Сербией овладел
И Сербию крестом перекрестил
И своим крылом закрылил
От Виддина и до воды Дрины,
От Коссова до Белграда,
Так Джордже Дрине говорил:
«Дрина вода, ты знатная межа
Между Боснией и между Сербией!
Скоро и та пора придет,
Когда я через тебя перейду
И честную Босну навещу!»

Не прошло и двух недель со дня истребления кнезов, как Кара-Джордже обежал уже всю Шумадию и обратился к крагуевацкому кабадахи с требованием тотчас освободить захваченного им богатого серба Младена Миловановича, грозя в противном случае немедленно напасть на Крагуевац и истребить все его магометанское население. Кабадахи тотчас отпустил Младена. Вызывающий образ действий Джорджа встревожил дахи, которые решили как можно скорее прекратить движение. Они выслали к нему в село Тополу посольство с предложением распустить людей по домам, обещая исполнить все то, чего потребует райя, и предлагая самому Кара-Джорджу 500 кошельков золота. Последний ответил, что он готов исполнить требование дахи, если только будет дана гарантия того, что дахи не будут более совершать злодейств, и что такой гарантией могло бы быть поручительство австрийского правительства, почему договор между сербами и дахиями должен быть заключен в присутствии австрийского правительственного комиссара. Дахи еще больше встревожились и поручили одному из своей среды Аганли отправиться к повстанцам и добиться во что бы ни стало расхождения людей по домам. Его миссия, однако, не удалась, и Аганли, раненый, возвратился в Белград ни с чем. Вскоре в лагере Кара-Джорджа появилось третье турецкое посольство с митрополитом Леонтием во главе, предупредившим, однако, Кара-Джорджа, чтобы он ему не верил, когда он будет официально говорить в присутствии прочих членов посольства; Кара-Джорджу предлагали звание обер-кнеза всего пашалыка и 500 кошельков золота ежегодной платы. Но он объявил, что без поручительства иностранного государя и без согласия народа он в переговоры вступать не будет.

Восстание между тем распространялось не только в Шумадии, но и в восточных и западных округах под начальством местных вождей. К востоку от Моравы стояли со своими отрядами Момир из Лужицы, Милен-ко Стойкович и Петр Теодорович Добриняц, очистившие всю местность от турок, уничтожившие караулки (ханы) и согнавшие турок в укрепленные города. В западных от Колубары областях брат и сын убитого Алексы Ненадовича, Яков Ненадович и протоиерей Матвей, подняли народ на оружие и, разбивши у Свилеувы войско янычар и боснийский отряд, присланный дахиям в помощь их другом Зворникским пашой Али-бегом Видаичем, осадили Шабац. На выручку Шабца послан был из Звор-ника тем же Али-бегом отряд турецкого войска в 1 тысячу человек под начальством некоего Ножина-аги. Яков Ненадович вышел им навстречу и вместе с атаманом гайдуков Чюрчией стал ожидать турок у Чокешинского монастыря. Тут между Чюрчией и Яковом возникла ссора, так как Чюрчия был того мнения, что у них слишком мало войска, чтобы принять бой с многочисленным отрядом турок. Ссора закончилась тем, что Чюрчия со всеми своими гайдуками оставил Якова и ушел в горы. Яков остался с 200 человек и хотел расположить их за церковной оградой, из-за которой легче было бы отражать турок. Но этому воспротивились гайдуки братья Недичи, желавшие драться в открытом поле и выведшие в поле весь отряд. Вскоре появились турки и начался бой, продолжавшийся с утра до вечера и перешедший в конце в рукопашную схватку. Весь сербский отряд лег на поле битвы; по словам песни, каждый серб душил одного турка, а серба 20 турок. Яков Ненадович, удрученный таким концом боя, возвратился к Шабацкому отряду. Но и турки потерпели такой урон, что продолжать свой путь к Шабцу уже не решались, поспешно направились обратно в Боснию и на дороге, подвергшись нападению Хаджи-бега Среберницкого, почти все погибли. Тем временем Шабац сдался проте Матвею Ненадовичу.

В то же время Кара-Джордже осадил в Руднике кабадахию Плякича и вскоре взял его и поджег дома янычар; сам кабадахия погиб при попытке пробиться. Между тем из Белграда на помощь рудницкому кабадахи выступил дахи Кучук-Али, который однако, узнав о взятии Рудника сербами, направился к Ягодине и укрепился здесь. Тут появился атаман кирджалиев, набранных в Албании и Македонии, Гушанц-Али во главе 3-тысячного отряда и предложил дахи Кучук-Али свои услуги за высокую плату. Кара-Джордже осадил Ягодину, но Кучук-Али сделал успешную вылазку, рассеял сербов и выступил по дороге в Белград; Кара-Джордже следовал непосредственно за ним. Кучук-Али, потеряв по дороге около сотни человек, убитых поджидавшим их отрядом Васы Чарапича, прибыл в Белград.

Протоиерей Матвей Ненадович поддерживал сношения с австрийским берегом, добывая оттуда порох для надобностей повстанцев через посредство купца Живковича. Порох добывался контрабандным путем. Новосадский сербский епископ прислал повстанцам железную пушку, составлявшую собственность сербской церкви в Новом Саде, из-под руки исправленную в Петроварадинской крепости. Матвей по совету своих австрийских знакомых составил два прошения на имя сербского митрополита в Карловцах Стратимировича и другое на имя коменданта Петроварадинской крепости; в них он объяснял причины, вынудившие сербов взяться за оружие; заявлял, что они подняли оружие только против янычар, ослушников и мятежников против султана, убивших царского пашу и присвоивших себе власть в пашалыке; что они остаются и желают оставаться верными подданными султана и успокоятся и разойдутся по домам, как только добьются удаления янычар и отомстят за зарезанных кнезов; он просил помощи австрийского правительства в их непосильной борьбе с турками и кончил заявлением, что если Австрия не может оказать более существенной помощи, то пусть предоставит в их распоряжение такой вспомогательный отряд, какой предоставили ей сербы в последнюю австро-турецкую войну. Австрийскому историку Каллаю такой конец прошений протоиерея показался даже смешным. Потому что по его мнению, вполне согласному с содержанием и тех ответов, которые получились на означенные прошения, Австрия находилась в дружественных отношениях с соседней империей, почему об оказании повстанцам какой-либо помощи не может быть и речи. Вообще сербы пользовались каждым случаем, чтобы заявлять, что они сражаются против дахи и против янычар, а не против верных султану турок, и что они остаются верной и покорной райей султана. Вожди восстания этот девиз поддерживали и в народе, стараясь внушить ему, что их борьба с дахи и с янычарами не только не означает возмущения против султана и против верных султану турок, но вполне согласна с волей султана; иллюзию эту поддерживали в народе и все турки, находившиеся в пашалыке и не принадлежавшие к сторонникам дахи и янычар, все ограбленные последними спахи и аги.

Таким образом в течение двух месяцев со дня истребления кнезов весь пашалык представлял собою вооруженный стан, освобожденный фактически от турок, вынужденных укрыться в больших крепостях; начальники вооруженных отрядов в разных областях получили титул воевод, причем Кара-Джорджу принадлежало всеми признанное за ним верховенство. В начале мая 1804 г. Кара-Джордже разослал всем воеводам приглашение собраться на скупштину в Остружницу вблизи Белграда для совместного обсуждения положения дел. Тут Кара-Джордже получил от австрийского генерала Генейне приглашение прибыть в Землин для рассмотрения условий примирения сербов с дахи и умиротворения края. Сербы формулировали свои требования в 9 пунктах, но будучи заранее убеждены в необязательности для турок того, что будет постановлено в Землине и чувствуя себя достаточно сильными, чтобы покончить с ненавистными дахи, они прибегли к хитрости, которой имели в виду сделать неудачными переговоры и ответственность за неудачу их свалить на турок; именно, отправляясь в Землин, они приставили к нескольким крытым соломой хижинам возле Белграда человека с поручением в известный момент поджечь их.

Кара-Джордже явился в Землин в сопровождении нескольких воевод и уже застал прибывших раньше уполномоченных дахиями турок; конференция открылась и начались препирательства между турками и сербами, причем австрийские офицеры с трудом успевали предотвратить рукопашную схватку, в которую грозили превратиться переговоры; наконец по ту сторону реки показались клубы дыма, и воевода Янко Катич вскочил со своего места и закричал, что теперь турки жгут их дома и волокут в рабство райю. Конференция стала расходиться; турки стали поспешно удаляться; Янко Катич кричал им вслед: «Слушайте, турки! сторонники ли вы султана или дахиев — все равно; скажите этой сволочи Кучуку-Али, чтобы он завтра утром явился во Врачар на коне, как я; с пистолетом, как я; с ятаганом, как я; и мы с ним там сразимся, — чтобы бедный народ в мире был». Кара-Джордже объявил, что при таких обстоятельствах о примирении с дахи не может быть речи.

Здесь же по предложению Кара-Джорджа трое сербских купцов образовали общество для контрабандной доставки сербам нужных военных припасов.

Постановив организовать в крае судебное дело и выбор судей, Остружницкая скупштина разошлась с условием, что все воеводы со своими отрядами имеют собраться в Топчидоре вблизи Белграда 21 мая.

К назначенному сроку отряды собрались, и Кара-Джордже, окружив со всех сторон Белград, повел правильную осаду с намерением принудить турок голодом к сдаче; у Савы расположился кнез Сима со своим отрядом; в Топчидере Кара-Джордже и Катич; дальше оба Ненадовича с Валевцами, затем Младен Милованович, Милан Обренович и, наконец, Васа Чаранич. Ежедневные вылазки турок успешно отражались.

Миленко Стойкович и Петр Добриняц, воеводы пожаревацкого округа, осадили Пожаревац и, не будучи в состоянии взять его, обратились за помощью к Кара-Джорджу, который выступил тотчас же с частью своих Шумадийцев; Пожаревац сдался. На обратном пути он хотел осадить Смедерево, но тамошние турки просили его не осаждать города, обещая пристать ко всему тому, что обусловят белградские турки. Кара-Джордже обязал их не выходить из Смедерева и не принимать никакого участия в войне и возвратился под Белград. Осада Белграда продолжалась. Здесь в лагере Кара-Джорджа получилась присланная в дар сербским карловацким митрополитом Стратимировичем походная часовня, снабженная всем необходимым. Много австрийских сербов оставляли службу в Австрии и поступали в ряды повстанцев. Тем временем произошло событие, придавшее совершенно иной характер всему положению дел.

Осведомленная о событиях в Сербии, вечно осаждаемая жалобами прогнанных янычарами из Сербии спахи, Порта решила положить конец своеволию белградских янычар и вместе с тем успокоить не в меру разросшееся движение райи. Она поручила боснийскому вали Эбу-Бекир-паше (генерал-губернатору) выступить с войском в Сербию, положить конец своеволию янычар и, распустив сербов по домам, восстановить таким образом обыкновенный порядок вещей. Сербы встревожились, узнав о выступлении Бекир-паши и, по совету дружественно к ним расположенных турок, Кара-Джордже поручил кнезам Мачвы приветствовать пашу на границе, выслал Гырбовича с 50 всадниками навстречу паше в Шабац, Якова Ненадовича, Янка Китича и кнеза Симу с 600 всадниками в Палеш, и сам во главе 2 тысяч отборных всадников выступил в Белый Поток для приветствования паши. Паша был крайне неприятно поражен видом блестящей конницы, окружавшей своих воевод вместо райи, которую он привык видеть. Приближение визиря, имевшего целью их низвержение, так испугало дахи, что они бежали из Белграда ночью на лодках до Ада-Кале, где и укрылись у тамошнего губернатора Реджеп-паши; сербы на другой день узнали о бегстве дахи. Бекир-паша, принимая Кара-Джорджа и прочих воевод, указал им на то, что дахи уже нет в Белграде, и что они уже могут возвратиться в свои деревни и предаться обычным занятиям, и обещал им наилучшее управление, еще лучше того, которое было при Хаджи-Мустафе-паше. Сербы, однако, чувствовали себя значительно сильнее паши, приведшего с собою только 7 1/2 тысяч войска. Кара-Джордже благодарил пашу за добрые намерения и обещания, но прибавил, что они не положат оружия, пока им не выдадут всех четырех дахи. Чтобы как можно скорее положить конец движению, Бекир написал Реджеп-паше предписание выдать дахи сербам, которые прибудут с этой целью в Ада-Кале. Кара-Джордже послал воеводу Миленко с несколькими момками, которые, прибыв в Ада-Кале и узнав, где поместились дахи, застрелили их и головы их доставили в сербский лагерь.

Итак, дахи погибли. Несколько месяцев тому назад такого известия было бы вполне достаточно, чтобы успокоить весь край, и чтобы не было и речи о каком бы то ни было движении.

Но теперь положение дел значительно изменилось. Повстанцы обладали внушительным войском, добившимся многих успехов, более сильным, чем войско, которым располагал визирь; они уже не соглашались просто сложить оружие и разойтись по домам; они требовали прочных гарантий, обеспечения в том, что старые непорядки не повторятся.

Мимо сербского войска, осаждавшего Белград и приветствовавшего султанского посла почетными залпами из ружей и выстрелами из пушек (войско располагало уже двумя пушками), визирь прошел со своим войском в нижнюю белградскую крепость; что касается верхней крепости, то она находилась во власти наемника погибших дахи атамана кирджалиев Гушанца-Али, отказавшего визирю в повиновении.

К визирю в палатку явились кнезы Яков Ненадович, Сика Катич и Гырбович и вручили ему те из 9 пунктов состоящие условия сложения оружия, которые выработаны были на Остружницкой скупштине и в которых главным был пункт, требовавший назначения одного лица, который представлял бы собою весь пашалык, и без согласия которого паша не мог бы ничего предпринимать. Визирь благосклонно ответил: «Хорошо, хорошо! Все это будет еще лучше, чем вы и сами хотите, все получите». Кнезы удалились и тотчас же отправились к походной часовне, возле которой были в сборе все воеводы, и доложили им о милостивых словах визиря. Но их тут огорошили вопросом, добились ли они от паши согласия на то, чтобы взаимный договор между ними и визирем был утвержден австрийским высшим чиновником, и они со стыдом сознались, что они это упустили из вида. На следующий день послан был к визирю прота Матвей Ненадович, чтобы обратить внимание его на этот пункт условий, но услышав, чего хочет райя, визирь энергично закричал: «Олмаз, олмаз! (невозможно). Султан не потерпит вмешательства в свои внутренние дела!»

«Что хорошего приносишь ты?» — спросил Кара-Джордже возвращающегося от визиря проту. «Три «олмаз» я несу, паша никаких свидетелей не желает». «Вы ошибались, — обратился Кара-Джордже к воеводам, — полагая, что мы таким образом можем примириться; о мире и речи не может быть; настоящая война теперь только и начинается».

Тем не менее вожди восстания старались сохранить с послом султана наилучшие отношения и тщательно избегали всего, что могло бы повести к разрыву с ним, или что могло бы быть истолковано впоследствии, как непокорность визирю. Они снабжали всем необходимым его и его войско. Бекир-паша до ноября пробыл в Белграде, а с наступлением холодов в ноябре решил, что ему здесь больше нечего делать, и что он может возвратиться в Боснию. Выступая в обратный путь, Бекир передал сербам все свои военные припаси и сказал, что если сербы, как они сами уверяют, действительно верные подданные султана, то они должны доставить ему в Боснию все эти припасы; если же они притворяются, то могут делать с этими припасами, что им угодно. Сам визирь благополучно доехал до Боснии; но его войско по дороге почти все пропало: частью от сильных холодов, частью от выстрелов засевших по дороге в засадах селяков. Военные припаси, оставленные визирем, быстро доставлены были сербами к границе Боснии в полной целости и сданы турецким чиновникам под расписки, имевшие служить впоследствии сербам документами в том, что они никогда не переставали быть верными и покорными подданными султана. Во время переговоров с Бекир-пашой сербы послали австрийскому императору Францу прошение, в котором просили посредничества между ними и султаном и скрепления его подписью того договора их с турками, на основании которого они положат оружие. В случае же неуспеха переговоров предлагали ему принять Сербию под свое покровительство и прислать для управления ею одного из королевских принцев. Император Франц не только отклонил прошение, но и сообщил его содержание России и Турции.

Уже те немногие успехи, которых добились сербы в 1804 г., пробудили в этом легко одушевляющемся народе надежды и стремления, совершенно не пропорциональные добытым уже результатам. Еще в июне сербский карловацкий митрополит Стратимирович, с живейшим участием следивший за движением сербов по ту сторону Савы и Дуная, составил и препроводил русскому правительству обширную записку, в которой убеждал русских оказать поддержку движению сербов и способствовать созданию независимого сербского государства, которое, будучи родственным России по племени и по вере, самим существованием своим будет полезно для самого русского государства и освободит его от той изолированности и отчужденности, которые характеризуют положение России в среде европейских государств. Записка эта попала в руки тогдашнего русского министра Чарторыйского, которому не могли поправиться некоторые замечания сербского митрополита о поляках, и записка эта была предана забвению.

Все эти прощения и записка митрополита выказывают лихорадочную озабоченность передовых сербов об участи возникшего движения, когда ему придется стать лицом к лицу с могущественной Оттоманской империей. Матвей Ненадович обратился к черногорскому владыке митрополиту Петру I, который, однако, к сожалению, не оценил в должной мере значения возникшего в Сербии движения и не нашел возможности оказать ему то содействие, которое мог бы оказать, если бы крепко стоял на почве сербских интересов. И впоследствии в самый разгар сербской революции митрополит Петр не нашел для себя и для своих черногорцев лучшего поля деятельности, как войну с французами бесплодную и бессмысленную, от которой ни он, ни Черногория не добыли ничего. С большим сожалением приходится констатировать, что Черногория, столько раз поднимавшаяся на борьбу с турками по малейшему мановению со стороны, в тот решительный час, когда она имела послужить не чужим интересам, а сербскому делу, осталась глухой к этому делу и в момент возрождения сербского народа и государства оказалась чуждой ему. Слухи о событиях, происходящих в Сербии, проникли в Черногорию и вызывали в ее населении вполне понятное возбуждение.

Прота Матвей обращался и к Ивеличу, адмиралу русской эскадры, стоявшей у далматинских берегов, родом сербу, который в ответном письме, указав на существующие дружественные отношения между Россией и Турцией, советовал обратиться со своим прошением прямо к султану. Наконец по совету одного из австро-сербских офицеров, зачислившихся в ряды повстанцев, Петра Новаковича Чардаклии, решено было отправить посольство в Петербург с прошением на имя Царя; посольство, состоявшее из проты Матвея Ненадовича, Петра Чардаклии и Иована Протича, выехало 13 сентября из Топчидера и 7 ноября прибыло в Петербург через Харьков, где к ним присоединился состоявший учителем при одном из училищ Тодор Филиппович, и Москву. Здесь они были приняты министром иностранных дел Чарторыйским, который заявил им, что Россия находится в дружественных отношениях с Турцией и потому фактической помощи им оказать не может, и посоветовал им подать прошение султану, в котором изложить свои требования, обещая поручить русскому послу в Константинополе поддержать эти требования. Матвей Ненадович решил, однако, представить народу результат своей поездки в более утешительном виде, а именно, что он добился обещания полного содействия России, а полученный им от кого-то роскошный экземпляр Евангелия— как залог русской дружбы. В середине января он возвратился в Сербию.

Так окончился 1804 год. В течение зимы сербы осаждали Белград и заключенных в нем визиря Солимана-пашу и Гушанца Али с кирджалиями. Между обеими сторонами установились странные отношения; сербы поставляли все нужное Солиману-паше, как царскому визирю; они снабжали провиантом и даже деньгами и Гушанца Али; между тем и паша и Гушанц Али были осаждены ими.

29 апреля созвана была в селе Петяны скупштина, на которой прота Матвей изложил результат своей поездки в Россию. Указав на Евангелие, он сказал, что царь Александр прислал его с той целью, чтобы они его поцеловали и поклялись на нем, что будут твердо стоять, пока не доведут до конца начатого дела; что Царь обещал помощь, но что об этом нужно хранить тайну, чтобы турки не узнали, а пока что следует упорно утверждать, что они остаются верной райей султана. Скупштинары благоговейно вслушивались в слова протоиерея и единогласно заявили, что они во всем будут повиноваться.

Затем высыпали на ковер собранные с народа подати, причем Кара-Джордже со вздохом заметил: «Эх, не лучше ли было бы на эту громадную сумму купить пороху и употребить против турок, чем отдавать им, чтобы они затем нас же побили?!» Тем не менее, часть этих денег передана была Солиману-паше, как султанский харач, другая часть — Гушан-цу Али, прочее пошло на уплату долгов.

Во время скупштины явились двое валахских бояр, посланных ва-лахским господарем греком Ипсиланти с официальным поручением примирить сербов с турками, в действительности же поощрить их к продолжению начатого дела, так как движением сербов Ипсиланти имел в виду воспользоваться для своей собственной цели, рисовавшейся в его фантазии в виде восстановления Греческой империи. Важнейшим же решением скупштины был выбор депутации, имевшей отправиться в Константинополь и поднести султану жалобы и желания сербского народа. Прошение султану, после вступления, в котором они выражали чувства своей преданности и благоговения и указывали на то, что не взирая на совершенную истощенность и обеднение страны вследствие наступивших бедственных времен, они все же предпочли продать последний скот свой, чтобы только внести своевременно налог и таким образом исполнить свою обязанность верных подданных султана, содержало девять пунктов: 1) вместо визиря Порта назначает в Белград мухазиля (гражданского комиссара); 2) народ выбирает в каждом округе обер-кнеза, и для всей страны одного Главного Кнеза; 3) в случае смерти обер-кнеза народ сам выбирает ему преемника; 4) все подати и суммы, следующие спахи, должны быть выражены одной определенной суммой; а уже непосредственные уплаты спахи должны производиться из султанской кассы, причем спахи более не должны возвращаться в Сербию; 5) только Главный Кнез может собирать подати и лично от себя пересылать их в Константинополь; 6) Главный Кнез должен располагать известным вооруженным отрядом; 7) народ может беспрепятственно строить церкви и монастыри; 8) земледелие и торговля свободны от всяких обложений; 9) просить австрийское правительство воспретить подвоз съестных припасов злонамеренным кирджалиям, занимающим белградскую крепость.

Кара-Джордже между тем приступил к военным действиям. Янычары держались еще в юго-западном углу пашалыка, в ужицком и караповацком округе. Кара-Джордже взял после некоторого сопротивления Карановац, Яков Ненадович — Ужицу, после чего оба возвратились к Белграду.

Прибывшая в Константинополь депутация вручила прошение, но ответа не получила и даже была арестована. Султан Селим назначил нишского губернатора Гафиз-пашу визирем в Белград с поручением обезоружить сербскую райю и восстановить порядок и спокойствие во чтобы ни стало.

Гафиз-паша с 20-тысячным войском двинулся в Сербию по направлению к Белграду. Миленко окопался в сильно укрепленном шанце на берегу Моравы у Иванковце; Кара-Джордже расположился между Ягодиной и Чюприей с намерением ударить на Гафиза во время его движения к Белграду. Гафиз, однако, узнал о расположении войск и обратился к Миленко с требованием очистить шанец и дать ему дорогу к Белграду, обещая ему по прибытии в Белград назначить его обер-кнезом всего пашалыка. Миленко дал такой ответ: если Гафиз-паша действительно послан султаном, то пусть он идет по обыкновенной дороге, которой до сих пор все визири проходили, т. е. через Ягодину. По этой же дороге он может пройти только по его трупу и по телам его товарищей; а до тех пор, пока жив хоть один из них, паша по этой дороге не пройдет.

Вместе с тем он послал сказать Кара-Джорджу, чтобы он перешел через Мораву и ударил бы на пашу сзади. 18 августа с раннего утра Гафиз-паша атаковал Миленко всей своей силой; бой длился весь день до вечера; сербы отбили атаку; турки потерпели большие потери, и Гафиз-паша, не решаясь оставаться вблизи Иванковца, отступил к Парачину. Тем временем прибыл Кара-Джордже и вместе с Миленко выступил вслед паше к Парачину. Гафиз, узнав о соединении обоих отрядов, не решился принять битвы и поспешно со всем войском удалился в Ниш, где через несколько дней умер от стыда и мучительного для него сознания, что он должен был отступить перед райей.

С этого момента движение райи вступает в новый фазис своего развития; случилось то, чего сербы до сих пор тщательно избегали: они ослушались царского паши, сражались с царским войском и заставили его отступить; движение, до сих пор носившее характер восстания против Дахи и мятежных по отношению к султану янычар, перешло в революцию против султана (август 1805 года).

(Приводится по: Д.Войнович. История Зеты и Черногории// История Сербии и Черногории., М., 2002, С. 160-176)