«Изобразительность неразлучна с Евангельским повествованием...» (Деян. VII Всел. Соб.) (Телепрограмма 28.02.04) (комментарий в зеркале СМИ)

Любовь травами не лечат («Русская мысль», Париж, N 4418, 18 июля 2002 г.)

Живопись Елены Черкасовой

	Елена Черкасова. "Юность Давида"

«Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей. И по множеству щедрот твоих очисти беззаконие мое...» Слова покаяния Давида, похитившего чужую жену, стали одной из самых горячих христианских молитв. Омытое слезами, падение Давида было прощено Господом.

Читая по утрам 50-й псалом, я никогда не думал, что однажды увижу его на картине — в сюжете и в красках, выраженный с такой любовью, с такой мучительной жаждой очищения, что у меня перехватит дыхание.

Это случилось на «Арт-Манеже» — коммерческой художественной ярмарке, где подлинные откровения случаются почти чудом. «50-й псалом» Елены Черкасовой оказался чудом вдвойне, ибо творчество художницы было представлено одним из устроителей «Арт-Манежа» Вильямом Мейландом. «Тихое искусство Елены Черкасовой, — считает он, — на первый взгляд кажется простым до наивности, если под наивностью понимать чистые природные истоки и веру в светлое божественное начало».

В церкви творчество Черкасовой назвали бы «веселием о Господней любви». Хотя это не церковное искусство, но в нем есть благодатная осиянность бытия во Христе. Библейские сюжеты и образы ее картин (к примеру, история дружбы и верности Ионафана и Давида) необычайно современны: они о каждом из нас — стало быть, и о самой Елене.

«Я росла и расцветала до семнадцати годов», — поется в советской народной песенке.

— Я росла и мучилась до девятнадцати. Почему? Не знаю... Родители — добрые, милые, интеллигентные люди (папа — профессор, мама — преподаватель английского) давали мне всё: учили музыке, языкам. Скрипку я забросила, от языков отказалась. Когда же начала рисовать, отец отвел меня к своему другу, известному художнику Лактионову. В результате закончила художественную школу. А потом меня «запихнули» в родительский институт — Московский инженерно-строительный (папа и мама там преподавали). Но я и оттуда сбежала. Поступила в Строгановку и... не стала учиться. Не могу объяснить, почему я вгоняла в гроб своих родителей. У мамы случился инфаркт. У меня в душе — полное отчаяние. Мне все не нравилось. Даже то, что я рисовала, было, по сути, отрицанием самой красоты: в пейзажах, к примеру, все выглядело серым — и небо, и трава, и река. А тут еще несчастная любовь — травилась. Вены резала. Чудом спасли. А все равно попала в сумасшедший дом.

Когда Лене казалось, что все в ее жизни темно, вспыхнул внезапный свет, в доме скорби она познакомилась со священником, навещавшим свою родственницу. Он посоветовал отправиться в Троице-Сергиеву лавру, к старцу Науму. Старец, выслушав Лену, посоветовал взять в помощь постоянного духовника. И указал на отца Сергия, в то время еще молодого священника, ныне настоятеля московского храма Равноапостольного князя Владимира, что в Старосадском переулке.

— После первой исповеди и бесед с отцом Сергием я стала светлые картинки писать. Тогда он предложил мне писать иконы. Взялась. Но вскоре поняла, что писать строго в каноне — не для меня. Много читала, пела на клиросе. Выучила устав. Составляла церковные службы из трех кругов — октоиха, минеи и Пасхальной триоди. Так и жила, пока не умер мой отец. Встал вопрос: на что существовать? Отец Сергий предложил шить рясы. Шить я не умела да и не любила. Но десять лет подряд шила и этим зарабатывала хлеб насущный. А рисовала лишь по случаю. Пока однажды не прорвало — так вдруг захотелось писать! От одного запаха красок или скипидара едва в обморок не падала. На исповеди призналась отцу Сергию: умру, коли не буду писать. Он благословил. Посоветовал перейти с акварели на масло. Отныне пишу маслом — и словно крылья выросли.

Ее пейзажи, навеянные стихами Иосифа Бродского, мерцают каким-то матовым — балладным светом. В них слышится далекий голос ушедшего в небеса поэта:

Под вечер он видит в застывших дверях:
Два всадника скачут в окрестных полях...
Два всадника скачут над черной рекой.
Два всадника скачут — Тоска и Покой.

Удивительно органичны ее импровизации библейских сюжетов. В некоторых явно ощутимо нечто эпическое, присущее фрескам. Особенно интересны своеобразные архитектурно-текстовые построения, в которых Черкасова вводит зрителя в пейзажное пространство икон и фресок, позволяя любоваться архитектурными деталями и изысканной каллиграфией кириллицы, наполняющей воздух ее картин.

Дыша этим «воздухом», ощущаешь, как многогранно предназначение библейских строк: и смысловое (ибо это слово Божие, слово Писания), и замечательно декоративное (ибо никакой орнамент не может быть так изысканно красив), и таинственно-загадочное (ибо церковнославянская графика подобна древней клинописи).

Я приобрел у Лены Черкасовой две картины, неразрывно связанные между собой. Одна, без названия, — своего рода автопортрет художницы: такой она была в своей юной и несчастной любви — девочка-принцесса, застывшая, как кукла, в огромном кресле с призрачной мечтой-короной на голове. В окружающей ее мгле реют вещие слова: «Любовь травами не лечат». В темном тревожном небе летят серебристые лебеди, пробивается солнце. И в светлом его луче кто-то скачет на быстром коне.

Любовь лечат любовью. В картине «Спасение твари» Христос простирает руки ко всякой жизни, мучающейся и стенающей на земле. Всякая живая тварь приникает к Творцу. И Ангелы дивятся этой любви.

Леонид Лернер, Москва