Глухие танцуют и слепые рисуют (Телепрограмма, 24.01.04) (комментарий в аспекте культуры)

А.В.Суворов
«Культура слепоглухих» и общечеловеческая культура

(Александр Васильевич Суворов родился в 1953 году в Киргизии. Зрение потерял в 3 года, слух – в 9 лет. Получил начальное образование в республиканской школе для слепых и слабослышащих детей, с 1963 года – воспитанник Загорской школы-интерната. В 1971 году Суворов с тремя другими воспитанниками Загорского детдома - Натальей Корнеевой, Юрием Лернером и Сергеем Сироткиным, - переезжает в Москву, в экспериментальную группу при лаборатории А.И. Мещерякова, для подготовки в МГУ им. М.В. Ломоносова. В 1977 году А.В.Суворов закончил психологических факультет МГУ и принят на работу научным сотрудником в НИИ Общей и Педагогической Психологии Академии Педагогических Наук СССР. С марта 1981 сотрудничает с педагогическим коллективом Загорской школы-интерната для слепоглухих, организатор и активный участник акций «Детского ордена милосердия». В 1994 году защитил кандидатскую диссертацию по теме «Саморазвитие личности в экстремальной ситуации слепоглухоты». В 1996 году получил степень доктора психологических наук, тема диссертации – «Человечность как фактор саморазвития личности». Профессор кафедры педагогической антропологии Университета Российской академии образования, действительный член Международной академии информатизации при ООН)

29 сентября 3 октября 1989 года в Стокгольме проходила IV имени Элен Келлер всемирная конференция слепоглухих, От Советского Союза там были две делегации официальная и альтернативная. Я был членом альтернативной делегации. Мы привезли из Стокгольма много печатной информации на английском языке. Важнейшие материалы переведены на русский язык и перепечатаны рельефно-точечным шрифтом Луи Брайля (в дальнейшем буду писать, как принято у слепых, "по Брайлю").

Центральное место среди этих материалов занимает большой доклад президента Американской Ассоциации слепоглухих Родерика Макдональда под неожиданным для советского читателя, во всяком случае, для меня, заголовком: "Слепоглухота: возникающая культура". Доклад очень интересен, дает много пищи для размышлений. Как сказал мне автор при встрече в Вашингтоне, он именно хотел заставить задуматься своих читателей, инвалидов, но в первую очередь здоровых, над проблемами слепоглухих. Я сам слеп и глух; много пережил и передумал в связи со своим несчастьем. В своем докладе Р. Макдональд обращает внимание читателей на самые, пожалуй, типичные проблемы, встающие перед слепоглухими в их отношениях между собой и со зрячеслышащими. Мне очень захотелось тоже поразмышлять над этими проблемами, пользуясь докладом Р. Макдональда как своего рода анкетой, где все эти проблемы не столько поставлены и решены, сколько перечислены (для международного форума надо ведь писать как можно короче; поневоле приходится ограничиться "тонкими намеками на толстые обстоятельства").

Писать я начал и еще до поездки в США, состоявшейся в январе 1990 года. Во время этой поездки мы встречались и с Родериком Макдональдом, и с другими слепоглухими, и с их зрячеслышащими друзьями разного уровня в основном учеными, педагогами и организаторами всевозможной помощи слепоглухим. Встречи эти позволили мне почувствовать, если не понять, истоки доклада Р. Макдональда, основных его идей. Особенно истоки идеи, больше всего меня поразившей, о якобы возникающей особой культуре слепоглухих. Я понял, что это господствующий в США подход к постановке и решению проблем инвалидов вообще, подход, опирающийся не столько на какую-то концепцию, разработанную "яйцеголовыми" теоретиками, сколько на естественный гуманизм, побуждающий без особого мудрствования просто искать возможно более разнообразные способы практической помощи инвалидам. Благо у Американцев есть возможность буквально бросаться на помощь, без оглядки, или не очень-то оглядываясь, на своих родимых бюрократов, лишенных, слава Богу, власти разрешать или запрещать помощь. Было бы желание и деньги и кому хочешь делай добро, никого не спрашиваясь. Дело твое.

В общем, пока я был в США, полемический мой пыл приугас. Идея об особых инвалидных культурах мне осталась очень не по душе, зато по душе пришлись ее носители. Охота спорить пропала, но осталось желание доброжелательного, терпимого диалога. Как и мой собеседник Р. Макдональд, в диалоге этом я опираюсь главным образом на личный опыт, осмысленный в традициях освоенной мною философской, теоретической культуры. Мне советовали сначала изложить аргументацию Р. Макдональда, а потом высказаться самому. Но я никогда не был охоч до чинного академического обмена монологами. Скучное, снотворное это занятие. Пусть будет естественная беседа. Чтобы не наврать как-нибудь при пересказе, я сделал подробные выписки из текста Р. Макдональда, пусть он говорит сам, хотя бы в переводе на русский язык, неизбежном и при нашей личной встрече. Свои взгляды я тоже не намерен приберегать под конец, вроде камня за пазухой, дабы последнее слово оставить за собой, победоносно завершив "сражение". Мы не "сражаемся", а просто разговариваем, размышляем, и читателя приглашаем тоже поразмышлять. Никому ничего мы не думаем навязывать, никого ни в чем не хотим убедить. Хватит декларировать право на инакомыслие. Пора бы это святое право каждого просто молча, привычно реализовать...

* * *

Я всегда разделял и продолжаю разделять фундаментальное положение моего учителя, Эвальда Васильевича Ильенкова, который в письме ко мне от 12 августа 1974 года писал: "Ты верно и остро понял, что проблемы, в которые ты уперся, абсолютно ничего специфического для слепоглухого не составляют. Не буду лицемерить и говорить, что зрение и слух вообще маловажные вещи... Зная тебя, знаю, что сладеньких утешений ты не примешь, что ты к ним глух. Я понимаю, что слепоглухота не создает ни одной, пусть самой микроскопической, проблемы, которая не была бы всеобщей проблемой. Слепоглухота лишь обостряет их, больше она не делает ничего".

Отсюда следует, что существует только одна общечеловеческая культура, то есть накопленный человечеством за всю его историю опыт решения всеобщих проблем. Да, слепоглухота не создает особых "слепоглухих" проблем, но это не значит, что она не имеет вообще никакой специфики по сравнению с другими ситуациями, в которых людям приходится жить, как экстремальными, так и нормальными.

Специфика есть, и принципиальная. Да, нет таких проблем, которые стояли бы только перед слепоглухими, и ни перед кем больше. Но всеобщие, общечеловеческие проблемы встают в ситуации слепоглухоты принципиально иначе, не так, как у здоровых, а именно предельно остро, предельно болезненно, и потому предельно "чисто", то есть четко, обнаженно-ясно. При первом же чтении я пришел к выводу, что содержание доклада Р. Макдональда только терминологически противоречит тезису о всеобщности, общечеловечности, но вместе с тем специфичности постановки всех проблем, возникающих у слепоглухих.

На самом деле речь у Р. Макдональда не об особой, "малой" культуре слепоглухих, а об уникальных особенностях, специфических модификациях поведения, вызванных необходимостью жить в жесткой ситуации слепоглухоты, и жить по возможности полноценно. Было бы крайним невежеством или узколобым догматизмом отрицать, что существует специфическая для слепоглухоты постановка всеобщих человеческих проблем, постановка, порождающая уникальные особенности, специфические модификации поведения и всего образа жизни слепоглухих. От такого невежества и догматизма многих зрячеслышащих я сам немало страдал. Тяжело, когда тебя не понимают. Еще тяжелее, когда тебя и не хотят понимать, пытаются загнать твое поведение в прокрустово ложе различных абстракций, таких, например, как абстракции "хорошего" и "плохого", "приличного" и "неприличного", причем самой "неприличной" оказывается попытка конкретно разобраться, для кого хорошо или прилично. "Вообще" хорошо, "вообще" прилично, "вообще" красиво, и все тут, будь ласков с этим считаться, этому подчиняться. "Неприлично", видите ли, обращать на себя внимание зевак, а потому в общественном транспорте молчи в тряпочку, или говори "потише", хотя, не слыша сам себя, ты очень затрудняешься регулировать громкость собственного голоса. В то время, как "люди" (окружающие), чьего внимания так стесняются, могут сами болтать или петь сколько угодно. Или "неприлично" вторгаться в разговор, но почему-то считается вполне приличным оставлять слепоглухого в пустоте, игнорировать его присутствие при разговоре, весьма кстати для собственного удобства забывая народную мудрость: "Где больше двух, там говорят вслух", то есть говорят для всех, в том числе и для присутствующего здесь инвалида, глухого ли, слепоглухого. А когда оскорбленный инвалид лезет на стену, кричит, что он не слышит, нельзя же напрочь об этом забывать, иные зрячеслышащие реагируют на истерику инвалида иезуитскими рассуждениями о том, что никакой принципиальной разницы между глухим и слышащим не может быть, потому что не может быть у глухих специфических, только перед глухими встающих проблем... Чего же ты негодуешь? Ты такой же, как все, даже еще полноценнее иных полноценных в иных отношениях (обычно не уточняется, в каких именно), вот и утешайся этим, сидя рядом с развеселой компанией без всякого перевода. И не будь эгоистом, не мешай нам веселиться! Тут поневоле договоришься и до особой "культуры слепоглухих", лишь бы заметили твою специфическую постановку всеобщих проблем, лишь бы с этой спецификой заставить считаться.

Все это так. Все это мною самим испытано миллионы раз, от всего этого я сам страдаю всю жизнь. Потому и пишу обо всем этом с такой язвительной горечью. Сотни стихотворных строк, откровенно трагических до мечты о самоубийстве, посвящены у меня этому. И все же я убежден: не надо впадать в преувеличения. Все равно это не способ лечить людей от глупости и трусости. Да, и от трусости, ибо отрицание специфики слепоглухоты это часто проявление малодушия. Это просто попытка при встрече с таким страшным несчастьем утешить себя тем, что, дескать, ничего особенного, "у них" все так же, как и "у нас". Отсюда неприлично бодрый тон иных газетных и журнальных публикаций, чуть ли не приглашающих читателя ослепнуть и оглохнуть. Ничего, мол, страшного; музыку вы полноценно воспримете через вибрацию; речь тоже сможете считывать с горла; и вы сможете читать по Брайлю сколько угодно художественной классики, за которой в плоскопечатном варианте безуспешно гоняются зрячие люди...

Говорить в таком тоне о слепоглухоте, как и о любом другом виде инвалидности, все равно что отплясывать рок-н-рол на могиле. И после этого еще учить инвалида, что прилично, а что неприлично! Неудивительно, если инвалид, защищаясь от подобного отношения, пытается осознать себя как представителя особого "народа слепых", или "народа глухих", или "народа слепоглухих", или "народа паралитиков", с особой, уникальной, никакому другому "народу" не свойственной "культурой". И находится много здоровых людей, которые такое "самосознание" инвалида всячески поддерживают из самых гуманных побуждений: «Ну,к онечно же, ты в сущности не инвалид, а просто неповторимая индивидуальность; мало ли какие бывают у людей особенности; вот у тебя, подобно некоторым другим, такая особенность глухота; Ну, и что же, это не беда, а только особенность, вроде черного цвета кожи; в силу этой особенности ты не такой, как все; но ведь все мы не такие, как все; вот и будем просто приспосабливаться к своим и чужим особенностям, и никаких, ну, ни малейших причин для трагедий...»

На такого рода гуманизме, мне кажется, в США строится вся работа с инвалидами. Возможность самой широкой практики на основе такого гуманизма дает очень высокий уровень заботы об инвалидах. Делается буквально все для того, чтобы инвалиды были как можно самостоятельнее; не чувтсвовали себя обузой; как можно чаще были в состоянии душевного комфорта. Какой только ни придумывают техники! Как только ни изощряются методически, чтобы хоть чему-то научить даже самого безнадежного инвалида, даже глубоко умственно отсталого слепоглухонемого паралитика (бывают и такие кошмарные сочетания "дефектов")!

Я не уставал восхищаться не фантастической техникой для инвалидов, а изумительно добрыми людьми, посвятившими себя работе с инвалидами, бесконечно терпеливой и внимательной к самым, казалось бы, что ни на есть капризам, заботе о них. И все-таки не чрезмерно ли внимание к специфике инвалидности? Нет ли неосознанной подмены целей всей работы, всей заботы? Стоит ли так уж безоговорочно признавать правомерность существования особого инвалидного мира, с особыми обычаями, нравами, словом с особой культурой, наряду с миром и культурой здоровых людей, здорового большинства человечества? Не ведет ли такая чрезмерная доброжелательность к миру инвалидов к обособлению инвалидов от мира здоровых, вместо того, чтобы всячески включать инвалидов в этот мир? Не направлена ли вся забота, вся бесконечная доброта на групповую изоляцию инвалидов от остального общества, на всяческое поощрение их собственного стремления к своеобразному "коллективному одиночеству"? Между собой инвалидам проще, конечно, чем со здоровыми... Но ведь и здоровым проще между собой, чем с инвалидами. А проще далеко не всегда лучше.

Чего слепоглухие больше всего хотят и ждут от зрячеслышащих? спросил я у Артура Роэрига, слепоглухого руководителя помощи слепоглухим студентам Вашингтонского Университета глухих имени Галлаудета. Они хотят, чтобы зрячеслышащие как можно чаще давали им встречаться с другими слепоглухими, возили бы слепоглухих друг к другу, огорошил меня Артур. А вот эпизод в Сан-Диего.

Познакомься с глухой профессоршей калифорнийского университета Кэрол. Это самый известный в Америке специалист по культуре глухих. сказал мне Феликс Трофимович Михайлов, известный русский философ, тоже ездивший с нами в США. Назвали груздем полезай в кузов. Я с места в карьер спросил у Кэрол: Раз вы считаете, что у глухих особая культура, делаете ли вы отсюда тот вывод, что глухие особый народ? Разумеется, к полному моему замешательству подтвердила Кэрол.

То, что так поразило меня в работе Р. Макдональда, оказалось само собой разумеющимся, господствующим в США подходом к реабилитации инвалидов вообще. Кэрол не читала работы Р. Макдональда (я специально спросил у нее, читала ли), но полностью в беседе со мной воспроизвела его аргументацию, объясняя, почему считает глухих особым народом.

Обратимся же, наконец, к этой аргументации. Мы вполне можем доверять Р. Макдональду, как полномочному представителю подхода к помощи инвалидам, господствующего не только в США, но, сколько могу судить по материалам Стокгольмской конференции, а так же по личным впечатлениям, в Швейцарии, Испании, Англии, Канаде, во всей той части мира, которую мы в России привыкли называть просто "Западом".

* * *

Из всей работы Р. Макдональда я реагирую только на раздел "Возникающая культура". Он начинается следующими общими положениями: "Среда играет главную роль в определении культуры и психологии личности. Слепоглухота, особенно если она наступает в раннем возрасте" (не уверен, что "особенно"; скорее наоборот в позднем возрасте), "сильно меняет представления человека об окружающей его среде. Эти изменения понимают лишь слепоглухие, и никто больше". А по-моему, такое самосознание свойственно только так называемым "высокоразвитым" слепоглухим, то есть достигшим уровня развития, сравнимого с уровнем развития здоровых людей. Причем сравнимого далеко не со "средним" уровнем здоровых, а значительно выше среднего. Эмпирический факт: среди "высокоразвитых" слепоглухих преобладают позднооглохшие, то есть потерявшие слух после того, как сформировалась и закрепилась устная речь.

Оговорка, что особенно сильно меняются представления у ранооглохших слепоглухих (и из-за ранней глухоты немых), верна, по-моему, только с тем необходимым уточнением, что их представления меняются, как правило, в сторону искаженности, неадекватности. Причем эта неадекватность изначальная, первичная. Представления искажены потому, что правильные так и не удалось сформировать. В этих искаженных представлениях о мире отражается, выражается крайне низкий уровень общего развития ранооглохших, проявляется, иными словами, глубокое недоразвитие, неполноценность личности. Это горький факт, но это факт, каким бы "оскорбительным" он ни казался иным горе-"гуманистам".

Куда оскорбительней консервация неполноценности, недоразвития, консервация на том основании, что каждый "полноценен в пределах" своей инвалидности (как и своего здоровья), что все, следовательно, полноценными рождаются. а раз рождаются, раз каждый из нас полноценен изначально, то, естественно, не может быть и проблемы стать полноценными. Нет, полноценной личностью, то есть полноценным членом общества, каждый обязан стать! А слепоглухонемым с раннего возраста, увы, полноценными личностями стать не удается (мне, как, вероятно, и Р. Макдональду, известно только одно исключение Элен Келлер). Отсюда вследствие изначальной неполноценности, искаженность, неадекватность представлений рано оглохших слепоглухонемых, если у них вообще представления имеются.

Но есть и другие слепоглухие "высокоразвитые", уж никак не немые, без всяких скидок полноценные члены общества, то есть полноценные личности. Их представления тоже могут быть не такими во многом, как у зрячеслышащих, но не в силу практически полного отсутствия сколько-нибудь цельной картины мира, а в силу более четкого, точного, острого осознания своего положения в этом мире. И тут уж верно: никакой зрячеслышащий, ни с каким воображением, никогда не сможет осознать "извне" ситуацию слепоглухоты так, как сам слепоглухой вынужден осознавать ее "изнутри". чтобы так осознавать эту ситуацию, надо быть внутри нее, надо быть слепоглухим. А этого мы, разумеется, не пожелаем и своим врагам, не то что своим зрячеслышащим друзьям.

Самосознание слепоглухих, нормально развитых в отношении личностной полноценности, при всем иногда кричащем трагизме мужественно уже в силу того обстоятельства, что человек живет, согласен жить в этом кошмаре, в ситуации слепоглухоты. Я лично еще в студенческие годы понял, что ни один зрячеслышащий до конца моей беды не поймет именно потому, что он зрячеслышащий. А значит, не стоит сердиться, когда он из самых лучших побуждений пытается кроить меня, мое поведение, согласно своим зрячеслышащим меркам. Ценна сама попытка понять, именно кроить, а не кромсать в угоду собственному малодушию или просто удобству. За попытку понять спасибо.

Но никогда не стоит забывать, что, при всей общности наших проблем, мерки для их решения у нас, увы, разные. Ведь мерки эти определяются разными, слишком разными ситуациями: одни живут без зрения и слуха, а у других глаза и уши, к счастью, в полном (или хотя бы относительном) порядке.

Но дослушаем Р. Макдональда. Он хочет пояснить свою мысль, и, желая доказать существование особой культуры слепоглухих, доказывает, по-моему, именно различие "мерок", различие способов решения одних и тех же проблем слепоглухими и зрячеслышащими. "Так, поясняет Р. Макдональд, некоторые системы поведения, обычаи и представления присущи лишь им одним" (слепоглухим), "и они являются основными доводами в нашей концепции о том, что отдельная культура слепоглухих действительно существует". "Доводы" эти перечисляются ниже, а пока автор размышляет о том, что именно, по его мнению, мешает развитию особой культуры слепоглухих. Развитие всякой культуры тормозит разобщенность ее носителей, их изолированность друг от друга. Слепоглухие ничуть не исключение из этого правила. Р. Макдональд как раз и говорит, что развитию их особой культуры мешает их разобщенность, их изолированность друг от друга. Если бы слепоглухие больше могли общаться между собой, их культура развивалась бы быстрее.

Видимо, ежегодные всеамериканские конвенции слепоглухих, на которые приглашаются иностранные слепоглухие, собираются как раз с целью ускорить возникновение особой культуры слепоглухих. Да, пожалуй. Между собой слепоглухим тоже не грех развивать отношения. Я чувствовал себя довольно-таки одиноко, вроде непонятого гения, пока не обнаружил многие свои заветные мысли в стокгольмских материалах, особенно вот в этой работе Р. Макдональда, и именно в разделе "возникающая культура".

Но все-таки мне кажется, что для четкого осознания специфики слепоглухоты, того, что же такое слепоглухота и как с ней бороться, не так уж обязательно общение именно и главным образом со слепоглухими. У меня лично очень широкий круг общения, своих собратьев по несчастью ничуть не избегаю, но всеми своими "открытиями" в области специфики слепоглухоты я все же обязан зрячеслышащим. Только им. Утверждаю это абсолютно честно. Не то, чтобы они лучше меня знали, в чем мое счастье, совсем нет. Но они стимулировали и стимулируют работу моей мысли, очень часто, увы, отрицательно, бестактностью своей стимулируют. Приходится напряженно думать, почему мне среди них так часто так плохо, неуютно жить. Имею в виду всех зрячеслышащих, все свои контакты с ними, в том числе массу случайных, на улице, на транспорте, в разного рода "общественных местах". И вот чем дальше, тем больше убеждаюсь: если уж я страдаю от бестактности зрячеслышащих, то они, вероятно, ничуть не меньше страдают от моей бестактности. Мне ведь не легче их понять, влезть в их шкуру, чем им в мою.

У нас в стране, к концу перестройки, стало модно призывать к "милосердию", к благотворительной (прежде всего) помощи инвалидам со стороны здоровых. Меня эти призывы насторожили, пожалуй, больше всего своей односторонностью, вроде неразделенной любви. Я убежден, что человечность должна быть взаимной. Любовь необязательно, а человечность, гуманность, тактичность, терпимость обязательно. Плохо наше дело, если все это будет привилегией одних лишь "помогающих" нам, обслуживающих нас зрячеслышащих.

* * *

От общих предварительных замечаний Р. Макдональд перешел к перечислению конкретных особенностей поведения, вернее, особенностей образа жизни, слепоглухих. Особенности эти прослеживаются по следующим "измерениям":

1. Осязание.

2. Групповое общение.

3. Зависимость от переводчиков.

4. Затруднения в социальном общении.

5. Игры.

6. Классовые барьеры.

7. Сокращенный запас знаний.

8. Экономика.

9. Язык.

Следуя за нашим автором, попробуем разобраться с каждым пунктом отдельно. Напоминаю, что моя цель не спор, не полемика, а "вариации на тему", то есть собственные раздумья на темы, как бы подсказанные Р. Макдональдом. Сначала, естественно, выписываю "подсказки", а потом свое.

Итак, пункт первый "Осязание". "Тактильный контакт, который является обычным делом среди слепоглухих, улыбается Р. Макдональд, привел бы среди зрячеслышащих к искам по поводу оскорбления действием или по поводу гомосексуальных наклонностей обвиняемого. Что, например, подумает "статистически средняя" зрячая женщина, если слепоглухой мужчина попросит разрешения ощупать ее лицо? Однако такая просьба нисколько не удивит слепоглухую женщину, для которой осязание единственный способ познавать окружающую среду. Конечно, есть примеры, когда слепоглухие мужчины (женщины) злоупотребляют этим, заходя дальше, чем это требуется для общения, однако процент таких людей в обществе слепоглухих ничуть не выше, чем в других культурах.

...Таким образом, слепоглухих часто отвергают совсем не по их вине. Это происходит от того, что осязание играет существенную роль в их культуре, а реакция широкой публики на это отрицательная". Недоразумений и правда хоть отбавляй, но я бы поостерегся придавать им такое уж большое значение. Если вести себя правильно, то есть очень осторожно, тактично, то реакция отталкивания на осязательный контакт исчезает уже в первые минуты общения, а может и вообще не возникнуть. Совсем ведь необязательно сразу лезть к лицу. На первых порах и вообще в большинстве случаев достаточно контакта рук. Я не берусь узнавать людей ни по рукам, ни по лицу, а если к лицу тянусь, то в основном для оценки эмоциональной реакции собеседника, смеется он или стерильно серьезен. Характер ласки это носит у меня очень редко и очень избирательно, только с очень близкими людьми, особенно с детьми, которых я, как и все, глажу обычно "по шерстке", по головке, а никак не по лицу. Прикасаться к лицу можно только тогда, когда уже прочно установилась взаимная симпатия, и то в виде исключения. Среди моих знакомых есть немало людей, осязательный контакт с которыми я сам строжайше ограничиваю необходимым минимумом. Если они отважатся на инициативу, начнут, например, поглаживать мою руку в самом патетическом месте моей, обращенной к ним, всегда горячей речи, то реакция отталкивания, и очень бурная, возникает уже у меня. Еще бы! Все мысли путаются, я "внезапно связь речей теряю" (Твардовский, "За далью даль"), серьезно подозревая, что меня не слушали, а просто около меня грелись, как кошка возле печки. Это оскорбляет меня, что называется, в лучших моих чувствах. Вообще, сводить осязательный контакт к одному лишь сексуальному компоненту, это, конечно же, грубое упрощение. Общаются прежде всего люди, личности, а не сексуальные партнеры. И если возникает стойкая реакция отталкивания, то меньше всего на осязательный контакт, а больше всего на личность (все равно, слепоглухого или зрячеслышащего).

Вряд ли много найдется, скажем мягко, столь уж недалеких зрячеслышащих типа упомянутой Р. Макдональдом "статистически средней женщины", которым надо объяснять, что для слепоглухого осязание главный, если не единственный, источник образов. Это само собой понятно любому зрячеслышащему ребенку, с которым я имел дело, а если учесть случайные встречи на улицах, я имел дело с сотнями и тысячами детей. Из своего опыта самостоятельного хождения по улицам я вывел обобщение, что дети ориентируются относительно моей слепоглухоты гораздо быстрее, помогают мне гораздо охотнее, чем зрячеслышащие взрослые. Ребенок или подросток не убегает, не шарахается, как большинство взрослых, если я тяну к нему руку. Думаю, дело тут не в осязательном контакте самом по себе, а в системе привычек, стереотипов поведения, у взрослого сложившейся и часто косной до полного окостенения, до того, что все противоречащее закостенелому представлению отталкивается, отвергается как нереальное, невероятное, во всяком случае подозрительное и, возможно, опасное. У ребенка такого еще нет. В этом слабость ребенка, но в этом же его сила по сравнению со взрослыми. В силу отсутствия или непрочности системы стереотипов ребенок более чуток, более восприимчив и отзывчив, быстрее ориентируется в ситуации, когда требуется его помощь, и оказывает эту помощь. Но ребенок доверчивее и может, конечно, пасть жертвой обмана.

Теоретически обман всегда возможен, мы все рискуем оказаться объегоренными. Особенно велик этот риск у детей и инвалидов. У детей потому, что они еще житейски и вообще социально неопытны. У инвалидов потому, что они беспомощны; прожить, рассчитывая только на себя, при всем желании не могут, и просто вынуждены этой беспомощностью ориентироваться на честных людей, а не на мошенников; на помощь, а не на обман. Тем более, что эти ожидания, как правило, оправдываются. Я бывал жертвой обмана, - например, выманивания денег, но это чрезвычайная, величайшая редкость, редчайшее исключение из правила, единичный случай, который ни в коем случае нельзя обобщать, возводить в закономерность.

В огромном, подавляющем большинстве своем люди доверия не обманывают и доверия достойны. Утверждаю это со всей ответственностью, на основании многолетнего личного опыта. (Речь идет об элементарном доверии в элементарных, простейших ситуациях, типа помощи в переходе через дорогу или в посадке и высадке на общественном транспорте. В более сложных случаях нужна большая осторожность. Осторожным надо быть в сфере долговременных, а не случайных, мимолетных, эпизодических отношений; постоянные отношения у всех людей очень сложны; эмоциональные реакции на них крайне обострены. Поэтому тут нужна величайшая взаимная осторожность, деликатность, человечность. Тут не простейший, легко обнаруживаемый обман грозит, а чаще всего настоящая трагедия взаимного самообмана, иллюзий, заблуждений на свой собственный счет и на счет друг друга. И если кто сунется без спросу, или даже по зову, развеивать эти иллюзии, вскрывать истину, такого-то бестактного в своем наивном правдолюбии пророка и ненавидят больше всего. На таких, в конце концов, молятся, но не раньше их безвременной кончины. Ибо нет у большинства из нас ничего дороже наших иллюзий, искренне принимаемых нами за истину.)

Кстати, еще одно интересное наблюдение. Я заметил, что, кроме детей, скорее всего мне приходят на помощь люди в военной форме, с погонами. Они тоже не шарахаются, а берут протянутую руку. Это, видимо, потому, что их система стереотипов направлена на экстремальные ситуации. Им просто не положено смазывать пятки и кричать караул, если что не так. Они обязаны разобраться, что именно не так, привыкли разбираться и принимать надлежащие меры, а в итоге им ничего другого не остается, как посадить меня в нужный автобус или довести до нужного дома. Какие тут еще "примешь меры", если уж вник в ситуацию?..

Итак, я смею утверждать, что в случаях возникновения реакции отталкивания дело не в самом по себе осязательном контакте, а в сложившейся у данной личности системе привычек, стереотипов восприятия, воображения, мышления, эмоционального реагирования. Все мои новые знакомые, и взрослые, и дети, как правило, довольно быстро забывают о моей слепоглухоте и о том, что вступают со мной в общение странным, необычным способом. Все новое на первых порах кажется диковатым. Естественно. Иначе не бывает.

* * *

Пункт второй "Групповое общение". Р. Макдональд имеет в виду ситуацию, когда несколько человек по очереди слушают друг друга. Такое общение он считает недоступным для слепоглухого. Он говорит, что "для слепоглухих все общение сводится к диалоговому контакту, то есть к общению один на один. Это меняет основную природу человеческого взаимодействия".

Беда в том, что под монолог все спят одинаково зрячеслышащие так же, как и слепоглухие. В основе общения, сколько бы человек ни принимало в нем участия, всегда диалог, то есть активный обмен информацией, мыслями, чувствами. Диалог может быть скрытым, при чтении работы Р. Макдональда, при прослушивании лекции, но реакция слушателя, зрителя, читателя есть всегда, иначе все труды оратора или автора текста прахом. Поэтому, если уж обобщать, я бы сказал, что общение слепоглухих, их "диалоговый контакт", обнаруживает, как ничто другое, диалогическую "природу человеческого взаимодействия", а вовсе не меняет эту природу. Если люди вообще между собой общаются, то это диалог и ничто другое. Ну, если быть особо педантичным и помнить, что по буквальному смыслу "диалог" это беседа между двумя, то, когда собеседников больше, к их общению можно применить термин "полилог". При зрительном и слуховом контакте диалог (полилог) не столь очевиден, как при контакте осязательном.

Но если нет диалога (полилога), нет обмена, тогда нет и общения. Мне нравится забавляться такой несложной игрой. Кладу руки на плечи двух слышащих моих друзей, увлеченных разговором между собой и не обращающих на меня внимания. Пальцами касаюсь горла каждого. Чье горло вибрирует, тот, значит, и говорит. Много раз наблюдая таким образом за очередностью речей, я обнаружил, что никакой строгой очередности у слышащих нет.

Говорить строго по очереди это как раз наша, слепоглухих, привилегия. Дактильно, пальцами, одновременно оба собеседника не погалдят... А слышащие галдят оба сразу сплошь и рядом, пока решат, чья же очередь говорить, а чья слушать. Они постоянно перебивают друг друга. Когда один говорит, а второй норовит прорваться со своей ответной речью, какое-то, пусть самое небольшое, время они обязательно повибрируют одновременно. Галдеж почти неизбежная промежуточная стадия между речью одного и ответной речью другого. Они не мирно передают друг другу "очередь" говорить и слушать, а борются за возможность говорить свое, отстаивать свое, настаивать на своем, точь-в-точь как депутаты в российском парламенте, уже утомившие своих избирателей транслируемыми по телевизору склоками, вполне достойными по своему уровню перебранки домохозяек на коммунальной кухне.

Иногда начинается "встречный бой": оба собеседника (не депутата, а которых я "подслушиваю" через вибрацию их горлышек) упорно пытаются "завладеть трибуной", перебивают друг друга на полуслове несколько раз подряд, так что одновременная вибрация горл длится довольно долго. Жалко, у меня нет третьей и четвертой руки, а то бы я понаблюдал таким же способом за беседой трех или четырех слышащих. Наверное, картинка получилась бы еще смешнее, еще дальше от той чинной "очередности", которую Р. Макдональд считает почему-то характерной для "группового общения" слышащих.

Но достаточно включить слуховой аппарат, чтобы убедиться, что, когда соберется несколько слышащих, очень часто в их общении в смысле чинной очередности полный кавардак, беспорядок, базар, галдеж. Мне трудно определить на слух так же четко, как и по вибрации горла, кто говорит, тот же человек или другой. Но уж когда говорит один, а когда взрывается сразу несколько голосов, этого я не перепутаю. И вот эти взрывы нескольких голосов происходят постоянно.

Есть русская пословица: "Где тонко, там и рвется". И еще: "У кого чего болит, тот про то и говорит". Я люблю слушать детский базар. Слуховой аппарат, правда, приходится держать на самой минимальной громкости: ор стоит прямо головокружительный. Например, в столовой пионерского лагеря... Да и вообще в пионерском лагере тихо бывает разве что ночью, или когда вся дружина уйдет куда-то. А так орут: иногда хором зовут кого-то (человек тридцать сразу, целый отряд, выкликают одно имя), а чаще болтают между собой одновременно, кто во что горазд, стараясь перекричать всю толкучку в полтораста человек.

Десятки диалогов одновременно. Полилог полилогов. Вот как обычно выглядит "Групповое общение" у слышащих. Они перебивают друг друга, мешают друг другу, вынуждены перекрикивать друг друга, потому-то, думается, и агитируют так рьяно за строжайшую чинную очередность, устанавливают сами для себя (сами же нарушая) правила типа "закона песни" в пионерском лагере (если кто-то поет, нельзя в это время разговаривать, мешать пению своей болтовней). Не от хорошей жизни придумали слышащие одну из основных норм морали: "Перебивать невежливо, неприлично". Тут у них тонко и часто рвется, тут у них больное место, вот они и борются со всей страстью своих могучих голосовых связок за чинную академическую пристойность да очередность. И все равно соблюдать эту пристойность им удается только в конференц-залах, и то не всегда. А в повседневном общении между собой у них постоянно прорываются отголоски могучей, неуправляемой стихии детского базара, одновременности множества диалогов.

Общение в принципе не может быть односторонним. Нет ничего неприятнее говорения в пустоту, и в ситуации слепоглухоты это особенно больно и явно. И напрасно иные (очень многие в моей практике) зрячеслышащие рассчитывают, что их невнимание останется незамеченным. Рассеянность легко обнаруживается по отсутствию реакции или по реакции невпопад. В таких случаях я лично сразу замолкаю. И спохватившемуся собеседнику нелегко бывает загладить неловкость, уговорить меня повторить сказанное. Обижают меня такие ситуации буквально до слез, и больше всего мне тогда хочется убежать, спрятаться, перегоревать одному. С такой, возможно, истерической реакцией мне самому нелегко справляться.

Откровенное невнимание, основанное на недооценке моих возможностей контроля, настолько оскорбительно, что мне в таких случаях очень часто хочется немедленно умереть. И тогда пишутся стихи, пронизанные мечтой о самоубийстве:

Уронить себя с моста,

Да на рельсы неспроста.

Потерять себя в лесу,

Чтобы некуда слезу,

Чтобы не к кому ходить

У могилы погрустить.

Сгинуть, чтобы у людей

Стерлась память побыстрей:

Не рождался я на свет,

Не было меня как нет...

Чем больше живу, тем меньше стесняюсь таких "недозволенных" настроений. О них надо знать всем. О них надо писать с предельной откровенностью, как и обо всем, что есть, существует, нравится вам это или нет. Жизнь надо знать такою, какова она есть. А "недозволенные" (ханжами или страусами, предпочитающими прятать голову под крыло) настроения – часть жизни. Если у человека возникает "недозволенное" желание умереть, надо разобраться, какое "недозволенное", недопустимое обращение с ним вызвало это желание. А может, он и сам недопустимый дурак... Такое тоже бывает, и даже, пожалуй, всего чаще.

* * *

Третий пункт почти полная "зависимость от переводчиков".

В некоторых странах, в том числе в Швеции и Канаде, существует платная служба переводчиков. Слов нет, квалифицированный перевод профессионального переводчика, живущего на оплату своих переводческих услуг, необходим очень многим и часто. Но такая необходимость, как замечает Р. Макдональд, "приводит к изоляции, большим расходам, неполному общению и во многих случаях враждебно зависимой связи с переводчиком".

Р. Макдональд бесстрастно отмечает факт. А я, почти всегда имевший добровольных, а не платных переводчиков, из числа своих друзей, а не из какой-то специальной фирмы, буквально проклинаю фатальную необходимость перевода:

Все в мире немо, глухо, слепо.

Ждать перевода твой удел.

И головой об стенку склепа:

Для смерти ты ведь не созрел.

Или вот концовка другого моего стихотворения:

Застыл ты в раздумье: да стоит ли жить,

Слова перевода скупого ловить?

Когда ж переводчик молчит "милосердно",

О смерти мечтать, как о счастье заветном.

Но и это предельное обострение той проблемы, которая встает перед всяким иностранцем, не знающим языка данной страны. Всякая зависимость от всякого посредника неприятна и нежелательна. Поэтому у себя дома, в России, я где только можно отказываюсь от самого добровольного и добросовестного посредничества. С маленькими детьми хоть мячиком перебросишься все лучше, чем постоянно спрашивать, что говорит и делает ребенок. С детьми постарше сразишься в шахматы, в шашки, и очень постараешься ПРОИГРАТЬ. Если это российские школьники, они, как и знающие русский язык взрослые, могут выписывать по моей ладони заглавные зрячие буквы. Громоздко, но лучше, чем любое посредничество. Как хорошо сказал один мой друг: "Общаться через перевод все равно, что нюхать цветы в противогазе". Можно, если захотят, обучить и дактильному (пальцевому) алфавиту.

А за границей, особенно в Стокгольме, где почти все слепоглухие знали английский язык, я понял, что надо во что бы то ни стало овладеть этим языком хотя бы в той форме, в какой им пользуются слепоглухие. Но как можно меньше посредничества, где только можно без перевода! По-моему, выход не в том, чтобы создавать особую "культуру слепоглухих", а в том, наоборот, чтобы совершенствовать личную общечеловеческую культуру, расширяя, в частности, личный арсенал средств общения. Иногда буквально во что бы то ни стало, чего бы ни стоило. Полная же, фатальная зависимость от перевода удел не всех, а только ленивых духом. Остается лишь повторить призыв русского поэта Н. Заболоцкого: "Не позволяй душе лениться!" Это, пожалуй, формула универсального выхода из любых затруднений. Совсем без перевода слепоглухому, конечно, никак не обойтись, но значительно ограничить сферу зависимости от перевода можно. Только надо работать!

* * *

Четвертый пункт "Затруднения в социальном общении".

Р. Макдональд имеет в виду проблемы этикета, возникающие у слепоглухих между собой и особенно со зрячеслышащими. Можно ли оставлять слепоглухого одного в какой-то компании, когда помощник сам увлекается разговором или игрой, а слепоглухому обещает все рассказать "потом", если вообще считает нужным что-то обещать?.. Нужно ли в гостях ждать, пока за стол сядут хозяева, или можно начинать есть, как только подадут еду?.. Р. Макдональд считает второе вполне допустимым. Еще он не советует заговаривать зубы слепоглухому за едой, руки ведь заняты, а слушать вас он может только руками. Р. Макдональд советует: если слепоглухой чем-то занят, например, читает, надо коснуться "...его руки или плеча, и ждать, пока тот не дойдет до соответствующего места в книге, прежде чем снимать руки с брайлевской страницы. Начиная разговор со слепоглухими, приличие требует, чтобы вы представились..." (Я обеими руками за эту рекомендацию Р. Макдональда! Не выношу идиотской игры в узнавания!) "Нельзя без разрешения хозяина" (когда вы в гостях у слепоглухого) "хватать вещи и входить в спальню, открывать и закрывать двери в шкафах. ...Переставлять вещи в доме слепоглухого не следует..." Несоблюдение всех этих "правил этикета" может доставлять слепоглухому массу неприятностей, раздражать его так, что он прямо-таки лезет на стену.

Я от всей души только что обругал игру в узнавания "идиотской". В основе ее лежит элементарная бестактность, а так же дремучее невежество в области ориентировки без слуха и зрения. Среди зрячеслышащих гуляет такой предрассудок: зрячий узнает человека "в лицо", слепой "по голосу", а слепоглухой "по рукам". Сами слепоглухие подкрепляли этот предрассудок, то ли искренне не осознавая, как они на самом деле ориентируются, то ли потешаясь в душе над доверчивостью своих зрячеслышащих слушателей. А возможно и простое недоразумение: слепоглухой узнает, может узнать по характерным движениям рук. Это, конечно, можно назвать узнаванием "по рукам". Между тем зрячеслышащие обычно имеют в виду, что узнавать по рукам значит запомнить особенности формы и кожи рук. В итоге меня часто лишали всякой возможности разобраться, кто передо мной, суя мне абсолютно неподвижную руку. Надо бы усвоить зрячеслышащим раз и навсегда: во-первых, по неподвижной руке узнать человека невозможно, за редчайшими исключениями; во-вторых, и по движущейся руке это сделать очень не просто; а в-третьих, должно быть само собой понятно, что требование "узнать" может причинять слепоглухому жестокую боль, напоминая ему о его слепоте и глухоте.

Дело в том, что, чем выше уровень развития слепоглухого, тем тяжелее переживает он свою слепоглухоту. Смириться с ней невозможно. Можно только решиться жить, несмотря на нее, вопреки ей. Поэтому окружающие слепоглухого люди всегда обязаны учитывать его слепоглухоту в своем поведении, обязаны сами помнить о ней, чтобы как-нибудь лишний раз не напомнить ему. Это требование элементарной человечности.

Требование это должно бы разуметься само собой, а между тем нарушается сплошь да рядом. И не только в случае с узнаванием. Абсолютно все правила приличия, перечисляемые Р. Макдональдом, вызваны к жизни систематической бестактностью. Нельзя хватать вещи и входить в спальню, открывать и закрывать двери в шкафах. Об этом приходится говорить потому, что очень часто хватают, входят, открывают и закрывают. Еще очень частая небрежность оставлять открытой дверь в туалет или закрытой на кухню, так что я, привыкший, что первая всегда закрыта, а вторая открыта, рискую врезаться и в ту, и в другую. Мне постоянно приходится напоминать об этом "пустяке", иногда не на шутку сердиться, но что-то мало толку...

Не следует переставлять вещи в доме слепоглухого, говорит Р. Макдональд. Все вроде бы знают об этом. Еще Д. Дидро обращал на это внимание в своем "Письме о слепых в назидание зрячим". Но вновь и вновь приходится повторять это устно и письменно, потому что вновь и вновь слепые и слепоглухие вынуждены искать свои вещи, переставленные без их ведома. А знали бы вы, как это огорчает, обижает, раздражает, наконец просто бесит! Я серьезно подозреваю, что одна из причин моей повышенной, уже явно болезненной, невротической, раздражительности именно здесь. Я смертельно устал искать на кухне тряпку для вытирания столов и мытья посуды, куда-то исчезающую каждый раз, как обо мне позаботятся и вытрут стол за меня. То же самое происходит с тряпкой для мытья полов, и даже ведро для этого куда-то ухитряются засунуть. В итоге после того, как один раз кто-то обо мне подобным образом позаботится, я не могу в следующий раз, будучи один, позаботиться о себе сам. Беспечные мои помощники просто забывают, откуда они взяли вещь. Тогда надо бы спросить, куда ее положить. Нет, сами найдут ей место и уходят, а я потом ищу, потея от раздражения и обиды. И сердце мое грохочет в таких случаях где-то в горле. И вспыхнувшая тоска не проходит сутками. Так недолго и заболеть... Да не заболел ли уже при такой-то обостренной реакции на "мелкие" неурядицы в быту?

И все-таки по большому счету дело тут вовсе не в соблюдении либо нарушении особых "правил этикета", а в вольном или невольном унижении человеческого достоинства. Я убежден, что проблема только здесь, и проблема глобальная, общечеловеческая, до отчаяния, до суицида обостряемая слепоглухотой. Об этой проблеме, только применительно к инвалидам вообще, хорошо говорит австралиец Арнольд Стиленс: "Разница между мной и инвалидом, очевидно, в том, что я не инвалид, но насколько важна эта разница? Сначала рассмотрим, в чем мы похожи. Способности у нас одинаковы. У нас одинаковы инстинкты и желания" (не спрашивайте у меня, что конкретно имеет в виду автор под способностями, инстинктами и желаниями, знать не знаю и ведать не ведаю). "Мы равно хотим человеческого отношения к себе; уважения нашего человеческого достоинства; жить в обществе и пользоваться его благами; жить самостоятельно, иметь право выбора работы, даже право не справиться с этой работой" (Ого! Не потому ли мы разучились работать, что сталинский режим лишил нас этого права?), "и иметь возможность начать все сначала, конкурируя с другими на равных. Большинство из нас, независимо от того, инвалиды мы или нет, с ужасом думает о госпитализации или благотворительности. Разница же состоит в том, что большинство людей с физическими или умственными недостатками имеет мало перспектив на реализацию этих желаний и интересов". (Из стокгольмских материалов "Мирсовские чтения".)

Вот эта малая перспективность жизни прежде всего и угнетает инвалидов, воспринимается ими как величайшая несправедливость, как попрание их законных человеческих прав, короче, как унижение человеческого достоинства. И хотя никто персонально в этой несправедливости не виноват, Р. Макдональд абсолютно прав, говоря о необходимости соблюдения определенного "этикета", о необходимости хотя бы элементарного такта, учитывающего инвалидность.

Нельзя допускать бесцеремонность и тем более хамство на том основании, что у здоровых и инвалидов одинаковые человеческие права. Инвалидам осуществлять свои права существенно труднее, и не торговаться с ними надо по поводу "равноправия", а помогать им, осуществляя равные права совместно. О трудностях инвалида здоровый человек обязан знать и помнить, а зная и помня обязан думать над своим поведением, чтобы даже случайно эти трудности не усугубить, не причинить лишней боли, короче, чтобы не унизить человека.

Очень страдала от описанной бестактности Ольга Ивановна Скороходова. В своей книге она рассказывает о подруге, постоянно в квартире слепоглухой женщины "наводившей свой порядок". Любую мелочь приходилось подолгу и безрезультатно искать. Ольга Ивановна, человек исключительно скромный и деликатный, терпеть не могла хотя бы намеков на какие-то "скидки", учитывающие слепоглухоту. Но тут не выдержала: попросила подружку все же помнить, что она не видит и не может после набегов этой подружки восстанавливать свой порядок. Реакция была просто хамской, которую Ольга Ивановна мягко назвала "легкомысленной": а ты, дескать, привыкай к моим привычкам, к моему порядку. Резонно спросить, с какой это стати глубокий инвалид должен приспосабливаться к капризам вполне здоровой идиотки? Не логичнее ли наоборот?

Само собой разумеется, что инвалид не вправе спекулировать на собственной беспомощности, превращая здорового человека в некий обслуживающий автомат. Уважение равных прав, такт, человечность могут и должны быть только взаимными. Инвалид обязан в свою очередь знать и помнить, что необходимость "возиться" с ним, совместно осуществляя равные права, тоже создает здоровому дополнительные трудности, которые не каждый захочет преодолевать даже за деньги, не то что добровольно. Инвалид не меньше, а, пожалуй, даже больше здорового обязан думать над своим поведением, ни в коем случае не позволяя себе инвалидного хамства и барства.

Предположим, слепоглухой живет один, и вынужден обращаться за помощью к соседям, живущим в квартирах рядом. Прежде всего, он не вправе ничего требовать, а может лишь вежливо просить: "Не могли бы вы?.." Если соседи за столом, и его к столу не приглашают, надо немедленно выйти в другую комнату и там спокойно дождаться, пока освободятся хозяева. Недопустимо досаждать пустопорожними разговорами, отрывая людей от своих дел просто потому, что тебе приспичило пообщаться "просто так". Желание общения "просто так" несомненно законное, но обязательно надо спросить, насколько человек свободен, может ли, хочет ли он отдохнуть вместе с тобой.

Вообще, "культура вместежительства" обязательно предполагает культуру, то есть умение и потребность, уединяться; предполагает готовность в любой момент самому себя занять, ни к кому не приставая. Поскольку инвалид не всегда может уединяться физически, он тем более должен уметь делать это внутренне, хотя бы думать о своем, отключиться на себя. (Я, например, отключаюсь на чтение, слушание музыки через слуховой аппарат, ведение рабочих записей, а иногда и сочинение стихов. С собой у меня всегда "переносной набор занятий", например, книга, шахматы, письменные принадлежности, плейер с кассетой, словом, набор, позволяющий мне не скучать, когда окружающим не до меня. Вот почему я никогда не расстаюсь с сумкой или маленьким рюкзаком.) На культурное уединение способен далеко не каждый инвалид, как, впрочем, и не каждый здоровый. Но это объясняется, конечно же, уровнем общей культуры тех и других, степенью, я бы сказал, "пропитанности", проникнутости духовной культурой всего человечества, а не какой-то ничтожной его части (слепоглухих, паралитиков и т.п.).

Опять-таки выходит, что нужна не особая инвалидная "культура", а конкретизация общечеловеческих принципов и ценностей применительно к ситуациям инвалидности и взаимоотношений инвалидов со здоровыми. Подлинная духовность на все человечество одна, и только поэтому своя у каждого нормально развитого человека, уж там инвалида или нет.

* * *

Пункт пятый игры. Здесь Р. Макдональд констатирует, что слепоглухим недоступны зрелищные виды игр и спорта, а доступны либо сидячие (настольные, карточные), либо совместные (езда на тандеме). Могут слепоглухие интересоваться и недоступными видами спорта, например, футболом, но это абстрактный, отвлеченный интерес. Констатация факта это одновременно постановка проблемы. Проблема же, по-моему, заключается в том, как расширить ассортимент игр, доступных слепоглухим. Особенно это важно для детей.

В течение ряда лет в России делаются попытки наладить общение слепоглухих ребятишек со здоровыми. С этой целью детей из Сергиев-Посадского Реабилитационного Центра слепоглухих стали вывозить сначала в обычные пионерские лагеря, а позже в лагеря общения Детского Ордена Милосердия. Первая такая поездка была в августе 1988 года. Я один из инициаторов этой работы, и к большой своей радости я убедился, что начать эту работу было в нашей власти, а вот приостановить, не то что прекратить мы не имеем права. Ребята рвались в лагерь. Их остро интересовала летняя перспектива, и они буквально не давали мне проходу вопросами, когда в лагерь, куда в лагерь. Дело это уже вошло в повседневность. От чисто организационных проблем, с этими поездками связанных, я давно устранился. Их сподручнее решать зрячеслышащим официальным лицам. А я просто по мере возможности езжу в лагеря, и там общаюсь с ребятами, независимо от того, кто из них какой инвалид или, слава богу, относительно здоров.

Развернулось довольно широкое всероссийское движение детского милосердия, ставшее одной из программ Центрального Совета Союза Пионерских Организаций Федерации Детских Организаций; в Центральном Совете эту работу курирует замечательный энтузиаст Галина Владимировна Никанорова. Организуются лагеря общения, инструктивные сборы, конференции по обмену опытом на местном и федеральном уровнях. Все это позволяет очень быстро накопить большой опыт, разработать принципы совместной (официально ее чаще называют "социальной") педагогики, принципы, несоблюдение которых превратило бы в преступную авантюру любую попытку объединить здоровых и больных ребятишек. В течение учебного года к слепоглухим ребятам уже давно ездят московские школьники и студенты, причем это все более и более юный народ. В разное время это были комсомольцы (студенты, молодые рабочие) из Строительно-Педагогического Объединения "Радуга" (руководитель Андрей Андреевич Савельев; эта организация существует и сейчас, спектр ее деятельности широчайший, но слепоглухонемых детишек там не забывают и все, что можно, для них делают; для члена "Радуги", большого моего друга Ирины Владимировны Саломатиной, работа с этими ребятами стала профессией); Школьники и студенты из Ростовского коммунарского отряда «ЭТО» (Эстетика, Творчество, Общение); Московские школьники из отряда "Лосинка", являвшегося частью "Радуги"; московский же разновозрастный отряд "Контакт"; Сейчас наиболее регулярно в Сергиев Посад ездят ребята из объединения "Эхо", участвующего в движении "Детский Орден Милосердия" (руководитель "Эха" Дмитрий Бреславский).

Так вот, самая большая наша проблема содержание общения между слепоглухими и зрячеслышащими ребятами. И тут невозможно переоценить роль игрового контакта. Игра ведущая форма деятельности, в которой происходит личностное развитие ребят. Но у слепоглухих детей игровая деятельность либо вообще отсутствует, либо находится в зачаточном состоянии, что сказывается на общем развитии самым катастрофическим образо

Во что же, однако, с ними играть? Надо смелее переделывать, приспосабливать существующие "зрячеслышащие" игры. В первую очередь нужны индивидуальные (для небольшого количества участников, особенно для двух) ролевые игры. Нужны подвижные игры с правилами, тоже рассчитанные на небольшое количество участников. Нужно как можно больше всевозможных головоломок и конструкторов. Я мечтаю о том, чтобы одним из основных направлений психолого-педагогической работы были именно совместные игры слепоглухих и зрячеслышащих детей. Тогда у нас было бы больше зрячеслышащих ребят среднего, а еще лучше младшего школьного возраста.

Я не уверен, что игровая деятельность ведущая только у дошкольников, как в советской научной психологии считалось долгое время. Многие наши затруднения со школьниками, особенно в области формирования мотивационной сферы личности, возможно, связаны как раз с недооценкой роли игры, с преждевременным свертыванием игровой деятельности. В лагере ведь ребята, в сущности, только и делают, что играют. Это не те игры, конечно, которые у дошкольников, но это игры, и ребята относятся к ним со страстью, очень серьезно, как к серьезному делу, а не развлечению. И убежден, правы в таком своем отношении к игре. В этом их поддерживают лучшие мыслители человечества, такие, как Фридрих Шиллер и Карл Маркс. Маркс в "Капитале" мечтает о том, чтобы люди могли наслаждаться трудом как игрой физических и интеллектуальных сил. На эту мысль Маркса стоит обратить самое пристальное внимание, обсуждая вопрос об отношении труда и игры. Труд и игра могут слиться в одно, могут совершенно совпасть, и результат этого совпадения К. Маркс и Ф. Энгельс еще в "Немецкой идеологии" назвали "самодеятельностью", в отличие от вынужденного труда и от игры как развлечения. Для Шиллера творчество не что иное, как высшие формы игры. Игра, по сути дела, в высших своих формах совпадает с трудом как первой потребностью гармонично развитого человека. Да и каким образом труд может стать первой потребностью, если он противопоставляется игре как нечто вынужденное или вообще принудительное? Потребностью может быть только то, чего хочется. Чтобы труд стал потребностью, он должен быть игрой всех физических и интеллектуальных сил. Так я понял К. Маркса, когда специально изучал его взгляды по этому вопросу. Сейчас пишу об этом очень бегло, но у меня есть рукопись, где все подкреплено цитатно, в сопоставлении, как это ни странно может показаться, с соответствующей работой Ф. Шиллера.

Убежден, что возможны и жизненны массовые игры слепоглухих и здоровых детей. Только они не должны носить зрелищного характера. Участниками должны быть все поголовно. К разработке таких игр надо привлекать детские культурные учреждения театры юного зрителя, цирки, центры детского и юношеского творчества, детские секции клубов, домов и дворцов культуры. Разумеется, при условии, что в этих учреждениях будут живые, то есть умные и добрые взрослые, а не чиновники. Пока это все только идея, общий замысел, до реализации которого путь не близкий, но уже есть с кем по этому пути двигаться. Это мои друзья, дети и взрослые, так или иначе причастные к совместной педагогике, то есть к целенаправленной организации содержательного и доброго общения здоровых и больных детей. Если удастся по-настоящему наладить игровую деятельность детей-инвалидов, особенно слепоглухих, почти начисто игры лишенных, то это приведет к резкому росту творческого потенциала и взрослых инвалидов. Игра ведь, особенно ролевая это предтворчество. И я согласен с Ф. Шиллером, что творчество результат развития игры, в сущности ее высшая форма.

* * *

Пункт шестой "Классовые барьеры". Будучи марксистом, я привык говорить о классах во всемирно-историческом масштабе. Мне понятно и привычно словосочетание: "Классовое расслоение общества". Но какое такое классовое расслоение возможно среди инвалидов? Что между слепоглухими за "классовые барьеры"? Никакого, во всяком случае прямого, политического содержания в термин "классы" Р. Макдональд не вкладывает. Для него классы результат классификации, то есть сортировки, группировки любого материала по любым признакам, классификации принципиально такой же, как, скажем, в гербарии или коллекции минералов. Он пишет, что "классы образуются в силу таких переменных, как экономические условия, образование, религия, общественный или должностной статус". Получается, что какая-нибудь религиозная секта класс, и чиновники одного ведомства и одного ранга тоже класс. То есть класс это любая более или менее постоянная группа людей, чем бы то ни было, хоть одинаковой инвалидностью, друг на друга похожих. Получается смешная матрешка классификаций: класс людей подразделяется, например, на классы здоровых и инвалидов; класс инвалидов на классы слепых, глухих, слепоглухих и так далее до тех пор, пока отдельным "классом" не оказывается каждый отдельный человек.

Какие же классы выделяет Р. Макдональд в "классе слепоглухих"? "В малой культуре слепоглухих, пишет он, отдельные группировки образуются по таким факторам, как степень владения английским" (я бы уточнил любым словесным) "языком, свободное владение национальной кинетической речью и другими способами общения. И поскольку численность населения в этой культуре невелика, классовые различия в ней менее значительны, чем в других культурах". Сейчас безразлично, классы это или не классы с других теоретических позиций, в другой, например марксистской, терминологической традиции. Сейчас важно, что в непривычных, странных, может быть, даже смешных для марксиста терминах, речь идет о вещах очень серьезных, о различиях весьма существенных.

Английский язык – язык международного общения, в том числе слепоглухих. Материалы всех международных конференций слепоглухих именно на английском языке; международные издания по проблемам слепоглухих тоже. Знание английского языка равнозначно поэтому возможности общественной деятельности на международном уровне. Свободно владеющие английским языком слепоглухие составляют, пожалуй, самую элитную группу, с самыми широкими возможностями для общего личностного развития и для общественной деятельности. У нас до последнего времени считалось, что слепоглухому владеть иностранным языком ненужная роскошь, дай Бог и русским-то как следует овладеть. А на западе одна из распространенных профессий у высокоразвитых слепоглухих как раз профессия переводчика. В Стокгольме один слепоглухой полиглот рассказывал, что каждое утро он учит по сто слов, вечером их повторяет, а через небольшое время уже может на этом языке читать. В мире существует группа хорошо знающих друг друга слепоглухих общественных деятелей международного класса. У нас таких еще не было. В Мадриде, а еще больше в Стокгольме и США я горько пожалел, что в студенческую пору элементарно поленился овладеть английским языком.

В каждой стране среди слепоглухих, также как и глухих, интеллектуальную элиту составляют те, кто владеет национальным словесным языком (русским, японским, немецким и так далее) совершенно свободно, как в устной, так и в письменной форме (по Брайлю, "по-зрячему" и дактильно). Более многочисленная группа, представители которой преобладают во всех странах среди слепоглухих и глухих это владеющие, во всяком случае свободно, только языком жестов. (В США различают два языка жестовый и знаковый. Как я понял, жесты, по мнению американцев это скорее не язык, а просто набор сигнальных движений, имитирующих форму или способ употребления предметов. Знаковый язык это сложная, весьма разработанная система движений, ничуть не похожих, как и слова, на то, что они обозначают. Словарь жестового языка русских глухих занимает четыре тома. Это и есть то, что в Америке называют знаковым языком или кинетической речью, то есть языком движений.) Наконец, в каждой стране есть и совсем обездоленные глухие и слепоглухие, в силу глубокой задержки общего развития и тяжелой умственной отсталости не овладевшие никакими средствами общения, кроме самых примитивных жестов, а иногда и абсолютно никакими. Но расслоение на эти группы лишь на самый поверхностный взгляд можно объяснить тем, какими средствами общения свободно владеют их представители.

На самом деле причина расслоения глубже в большей или меньшей степени владения общечеловеческой культурой. "Элитой" оказываются люди, полностью преодолевшие самое страшное следствие слепоглухоты изоляцию от общечеловеческой культуры; люди, ставшие полноценными ее носителями и представителями, а значит полноправными личностями. Они такие же люди, как и все остальные нормальные представители рода человеческого, только живут в более трудных условиях. Все их особенности объясняются этой затрудненностью жизни среди нормальных людей. Да и сами эти особенности возникли не в процессе образования какой-то особой "малой культуры", а, как раз наоборот, благодаря стремлению возможно полнее слиться, объединиться со всеми другими представителями общечеловеческой культуры.

У "жестовиков", то есть владеющих свободно только кинетической речью, действительно существует, кажется, некая особая "культура" крайне примитивная. Примерно как у сохранившихся первобытных племен на крайнем севере или в тропиках. "Словесников" же, свободно владеющих национальным и, тем более, международным словесным языком, специальные алфавиты не отделяют, а объединяют со всеми членами общества. Для полноценного индивидуального, один на один, контакта у "словесников" никаких препятствий нет. В этой области ни о каких "барьерах" всерьез говорить не приходится. И культура у "словесников", повторяю, со всеми общая.

Но именно эта общность культуры может поставить такие проблемы с такими барьерами, какие до сих пор, на более низких уровнях развития, не могли присниться ни в каком кошмаре. Кому и насколько верить? С кем и насколько быть искренними, правдивыми? С кем сближаться без каких-либо ограничений, а от кого и насколько держаться подальше? К какой группе принадлежать, с какими группами соблюдать доброжелательную осторожность, а какие группы лучше вообще избегать? Вырвавшись на простор широкого общения с десятками и сотнями людей, самостоятельно или под давлением отстаивающих самые неожиданные подчас интересы, каждый человек, независимо от состояния здоровья, уж там инвалид или нет, оказывается перед тяжелейшей проблемой выбора. Это проблема выбора барьеров: какие перед кем возводить, и возводить ли вообще, поверив и доверившись безоговорочно? И можно ли безоговорочно верить хоть одному человеку, даже самому себе? Возможна ли независимость чувства, мысли и действия, и как ее обеспечить, не обрекая себя на сверхнедоверчивость, а значит на одиночество? Если можешь, имеешь возможность выбирать ты свободная, полноценная личность, принимающая решения и действующая в согласии с внутренним ощущением правоты, а не под чьим-то нажимом. Ощущение правоты может подвести, но это твоя ошибка, и только ты за нее в ответе, никто кроме тебя. Хотя расплачиваться за твою ошибку приходится и другим, связанным с тобой людям, которых тем больше, чем крупнее масштаб, размах твоей деятельности, твоей личности. Это тяжело. Легче и спокойней передоверить решение, выбор кому-то другому. Не решать самому, а кого-то слушаться, высокомерно при этом гавкая на непослушных, обзывая их дураками. Но... Либо быть послушной марионеткой, либо личностью.

На словах согласны все, что личностью быть лучше, а на деле в сложных ситуациях предпочитают роль марионеток, ибо личностью быть не только лучше, несравнимо труднее. Но если всем трудно быть личностью, то насколько же труднее быть личностью в условиях слепоглухоты?! При абсолютной, по существу, физической зависимости от окружающих надо ухитриться не просто сохранить, а создать, даже завоевать, независимость мыслей, чувств и, самое главное, действий, независимость реально осуществляемого образа жизни.

Всем трудно противостоять нажиму противоречивых мнений окружающих. Слепоглухому противостоять нажиму еще труднее, почти невозможно. Все желают мне добра, все говорят, что они видят ситуацию и поэтому их надо слушаться фактически отказывая мне, как слепоглухому, не могущему в принципе видеть ситуацию, в праве на самостоятельность. Но "видят"-то мои доброжелатели одну и ту же ситуацию по-разному буквально кто в лес, кто по дрова.

Кого же мне слушаться? Предпочел бы никого. Выслушивать всех, а слушаться только голоса собственной совести. Но сколько же людей именно за стремление жить по своей совести обзывают меня бессовестным, предателем лучших своих друзей! И впрямь: послушаю одних соглашусь; послушаю их противников тоже соглашусь; окончательно же присоединюсь к третьим, или вообще ни к кому. А первые-то и вторые уже отпраздновали мое с ними согласие, решив наивно, что убедили меня в своей правоте, завоевали на свою сторону. Неудивительно, что обвиняют в предательстве... Всем очень хочется меня убедить, всем кажется, что уже убедили, а на самом деле я еще "перевариваю информацию". "Переварив" решаю. Довольно часто, узнав что-то новое или переосмыслив старое, меняю свои решения. Ах я бессовестный! Ах я всеобщий предатель!.. А мне бы только бы себя, свою совесть не предать. Если бы все вокруг меня довольствовались ролью референтов, не навязывали бы своих мнений, не торопили бы с решением, с кем же, на чьей же я стороне в конце-то концов!..

А, собственно, с каких это пор и почему людям так важно, что именно я решу, с кем буду, а с кем и в чем не буду сотрудничать? Не потому ли, что мне в какой-то мере удается таки невозможное быть личностью в условиях слепоглухоты?.. Во всяком случае, нет у меня более постоянной, острой, трудноразрешимой проблемы, чем проблема барьеров, не "классовых", правда, а просто межличностных. Проблема выбора друзей и сотрудников. Проблема выбора своей группы, а значит, более или менее полного отмежевания от других групп (это неизбежно: не могут все, далеко не всегда мирно сосуществующие, группы быть одинаково "своими"). Проблема ориентировки в отношениях между людьми, между их сплошь и рядом либо неясными (нередко самим носителям), либо противоположными интересами. Это общечеловеческая проблема, для слепоглухого особенно важная. Ее решение может привести к разработке особых, особо эффективных способов ориентировки при вечном дефиците информации. Способов, за которые, пожалуй, сказали бы нам "спасибо" и зрячеслышащие. Ибо специфика возможна только на общечеловеческой основе.

* * *

Пункт седьмой "Сокращенный запас знаний".

"Так как слепоглухота является серьезным препятствием на пути к образованию и общению, пишет Р. Макдональд, большинство людей данной категории не могут получить огромный объем общей информации, который легко доступен другим. В результате их беседы концентрируются вокруг новостей в жизни друг друга, социального взаимодействия, а так же вокруг таких извечных тем, как пища, погода, хождение по магазинам, специальные средства и аппараты, используемые слепоглухими". Что верно, то верно. Точно так же дело обстоит и в России, и, очевидно, во всем мире.

Но должен сказать, что приблизительно на таком же уровне общается огромное большинство зрячеслышащих. С "огромным объемом общей информации" им явно нечего делать; при всей доступности этого объема он им явно не нужен, а, может быть, и в том дело, что овладеть этим объемом все-таки стоит немалого труда; во всяком случае, общая культура огромного большинства зрячеслышащих остается на довольно-таки низком, подчас прямо-таки примитивном уровне. Рассуждения путанные, обобщения беспомощные, но тем сильнее самодовольный, наглый нахрап и демагогия, маскирующие внутренюю неуверенность в себе.

Еще две с половиной тысячи лет назад древнегреческий философ Гераклит изрек, что "многознание уму не научает". Дело не в количестве информации, а в качестве культуры. Иначе получается с "огромным запасом информации", как в известной сказке А. Милна о Винни-Пухе. Когда случилось наводнение, Винни-Пух решил спасаться с помощью бочонка из-под меда. Некоторое время Винни-Пух и бочонок из-под меда никак не могли решить, кому из них быть сверху: то ли Винни-Пуху над бочонком, то ли бочонку над Винни-Пухом. Так и с общей информацией любого объема: то ли человек оказывается во власти общей информации, то ли общая информация под властью человека. Чья возьмет...

Серьезным препятствием к образованию и общению является не сама по себе слепоглухота, а тот исторически возникший непреложный факт, что и образование, и общение традиционно осуществляются с помощью нормальных зрения и слуха. Я лично с удивлением обнаружил у себя несколько лет назад вполне достаточную эрудицию, чтобы ответить на любой вопрос ребенка и многие вопросы взрослых, в том числе огромного большинства окружающих меня зрячеслышащих; вполне достаточное бесстрашие при анализе фактов и их обобщении, чтобы объяснить вразумительно, хотя бы в форме правдоподобного предположения, эмоционально-стрессовые состояния, а так же определить степень вероятности возникновения этих состояний. Конечно, тут мне помогает личный опыт, богатый по части стрессов. Но ведь и с личным опытом может получиться, и сплошь да рядом получается, как у Винни-Пуха с бочонком из-под меда: то ли мы подавлены своим личным опытом, то ли мы сумели научиться чему-то благодаря ему, извлечь из него какие-то уроки. Все дело в том, как человек относится к своему личному опыту: боится его и потому игнорирует; извлекает из него личную выгоду и потому всем в нос тычет своим "горьким опытом", дабы пожалели и не требовали слишком многого; исследует ли свой личный опыт во всеоружии всего теоретического и эстетического, а особенно нравственного, образования (имеется в виду не столько официальное образование, уровень которого удостоверяется бумажками типа диплома, сколько вся освоенная личностью духовная культура человечества).

Я предпочитаю последний исследовательский подход к своему личному опыту, хотя случается скатиться и к первому (боязнь личного опыта, нежелание его анализировать), и даже ко второму (спекуляция на личном опыте, паразитирование с его помощью). Исследование требует мужества, а оно иногда изменяет, тем более, что исследовательский подход далеко не всегда поощряется окружающими тоже ведь живыми людьми, которым ничто человеческое не чуждо (формула, с помощью которой мы обычно оправдываем свои слабости и малодушное им подчинение, а главное нелюбовь к правде: вдруг этот исследователь не только в себе, но и в нас раскопает что-нибудь такое-эдакое, какое-нибудь бревно в глазу, которое мы, если вообще замечали, считали соринкой...).

Сейчас о фатальной неизбежности "сокращенного запаса знаний" можно говорить, пожалуй, с изрядной долей условности. Во всем мире накоплен огромный фонд изданной по Брайлю разнообразнейшей литературы, причем это сливки духовной культуры человечества, художественная и теоретическая классика. Всю издаваемую для зрячеслышащих муру по Брайлю ведь не переиздашь, вот поневоле и приходится отбирать, так что недостаток количества с лихвой может быть компенсирован качеством. Да и недостаток количества весьма условен: накоплено достаточно, чтобы на самое беглое ознакомление не хватило никакой жизни. Уж на что я заядлый читатель, привыкший с детства читать круглые сутки, но я серьезно сомневаюсь, что когда-нибудь прочитаю полностью даже личную библиотеку (книгами забита вся моя двухкомнатная квартира, и каждый год я заказывал, пока издательство "Просвещение" терпело плановую убыточность брайлевской полиграфии, десятки новых названий и почти всю брайлевскую периодику на русском языке). Словом, было бы время и, главное, желание, а запас знаний может быть весьма и весьма солидным.

Произнеся слово "желание", мы действительно подошли, мне кажется, к самому главному. Если чего действительно и не хватает слепоглухим и зрячеслышащим одинаково, так это желания упорно работать, учиться, овладевать знаниями. А без желания, без потребности в постоянном, буквально ежеминутном труде души, где же взять сколько-нибудь серьезный "запас знаний"? Обычно мы что слепоглухие, что зрячеслышащие, норовим обойтись тем запасом культуры, который не могли не накопить против воли: жизнь вынудила накапливать. А размер этого навязанного нам жизнью богатства, особенно у слепоглухих, стремится к нулю. Вот вам и "сокращенный запас знаний"...

Зрячеслышащий нередко видит, не глядя, слышит, не слушая. Я это называю "включенной невключенностью". Ему остается лишь выбирать из огромного потока впечатлений то, на что по разным причинам нельзя не обратить внимание, не отреагировать. Причины такой разборчивости, стремления к необходимому минимуму естественное нежелание перенапрячься, во-первых, и более или менее жесткая необходимость как-то включиться в кипящую вокруг тебя человеческую жизнь, более или менее настоятельно требующую твоего участия. К слепоглухому этот стихийный уровень требований жизни практически нулевой, а поток "раздражителей" почти полностью перекрыт. Пока позволяют оставаться полуживотным-полурастением, слепоглухой таковым и остается.

Таким образом, предельно обостряется проблема мотивации общего человеческого, личностного развития. Особенно духовного нравственного, художественного и умственного. Необходимо ответить на вопрос: зачем, чего ради развиваться, становиться личностью? Ответить не словами, не проникновенными "объяснениями" (на каком языке, кстати?), а специальной организацией образа жизни, требующего развития, не позволяющего прозябать на уровне, близком к уровню полуживотного-полурастения. Что при нормальных зрении и слухе может происходить стихийно, то при слепоглухоте необходимо специально моделировать, организовывать.

Я переполнен сочувствием к несчастью слепоглухих ребятишек, особенно к их "запасу знаний", поистине кошмарно "сокращенному". Каждому я с радостью отдал бы весь немалый свой. Но первое, с чем я столкнулся, начиная работу в Загорске это проблема: как сделать, чтобы ребятишки были в состоянии взять, принять у меня мой бескорыстный дар – всю мою духовную культуру, всю мою увлеченность художественной литературой, музыкой и философией? Как сформировать у них те культурные потребности, без удовлетворения которых я не мыслю собственной жизни? Насколько знаю, эта проблема проблем еще не решена. Человечество в лице огромной армии философов, психологов, педагогов, поэтов, музыкантов, художников, просто родителей любой профессии бьется над решением этой проблемы. Что касается слепоглухих, то как будто намечается общее решение проблемы в усилиях инициаторов совместной педагогики.

Суть дела очень проста. Мы не хотим, чтобы наши дети шли в дома инвалидов и прочие специальные инвалидные заведения. Мы хотим, чтобы они смогли жить среди нормально видящих и слышащих людей, смогли бы самостоятельно организовать себе необходимую помощь и сами в чем-то помочь, как это всегда происходит в нормальном человеческом общежитии (под "общежитием" имеется в виду не своего рода гостиница для лиц, не имеющих жилья, а сфера человеческих отношений вообще, умение людей жить с людьми). Именно к этому надо готовить с как можно более раннего возраста. Стратегия подготовки совместная педагогика, то есть целенаправленная организация содержательного и доброго общения между слепоглухими и зрячеслышащими детьми. Содержательное это значит: совместные игры, совместный труд, совместные походы с кострами и ночевками в палатках, совместное творчество (конструирование, ролевые игры, инсценировки, рукописные издания), ну и так далее чем разнообразнее, тем лучше. А доброе значит терпеливое, на взаимопомощи основанное. Поводов же помочь друг другу сколько угодно, если есть содержание, есть "о чем общаться". Хочешь не хочешь, а в таком общении потянешься к людям. Хочешь не хочешь, а научишься словесному языку. Хочешь не хочешь, а станешь не инвалидом среди других инвалидов, но человеком среди других людей.

Надо лишить слепоглухих, да и всех вообще людей, права на личностную инвалидность, оправдываемую инвалидностью физической. Полноценными людьми с полноценным, в творчестве возникающим и на творчество нацеленным, запасом знаний, обязаны стать все. Быть полноценным человеком не право, а обязанность. Если не можешь поможем. Не умеешь научим. А не хочешь заставим, вынудим организацией образа жизни, вовсе не понуканиями, не разговорами. Во всяком случае, в покое не оставим. Не имеем права. Совесть не позволяет. Ведь оставить инвалида в покое значит бросить человека в беде.

А как же культурное уединение, о котором я говорил выше, на котором настаивал? Уединяясь, человек остается человеком, то есть представителем человечества, личностью. Культурное уединение одна из вершин и целей развития. Чтобы стать способным на культурное уединение, надо раньше стать способным на культурное содержательное и доброе общение. Прежде чем уединиться для самообразования и творчества, надо научиться самообразованию и творчеству у других людей. Культурное уединение результат культурного общения, которое и должна организовать совместная педагогика. А уж твой запас знаний твоя забота. Ты его сам себе создашь, учась культурному общению, а затем, по мере необходимости, в культурном уединении будешь этот запас пополнять. Чтобы. пополнив, стать способным на еще более содержательное и доброе, то есть культурное, общение, чем до сих пор.

* * *

Пункт восьмой "Экономика".

Какова она у "слепоглухого населения"? Р. Макдональд пишет: "Так как при отсутствии слуха и зрения зарабатывать деньги очень трудно, то культура слепоглухих это культура минимальной материальной обеспеченности. Обычно общественные мероприятия для них возможны только при финансовой и организационной поддержке со стороны общественных организаций, так как слепоглухие не в состоянии платить за развлечения и другие культурные мероприятия, особенно если им еще надо платить за услуги переводчика".

Кстати, в США считается нормальным, если на одного слепоглухого приходится два переводчика они переводят по очереди и по очереди отдыхают. Это ведь очень большая и крайне утомительная работа. У нас, к сожалению, на одного слепоглухого обычно один переводчик, если вообще вспоминают о его необходимости, при вечных наших привычных нехватках перевод первое, на чем экономят. Заметив это, американцы не раз спрашивали у человека, в основном мне переводившего, как он выдерживает такую адскую нагрузку. Он ответил, что за счет отключения от смысла произносимых речей, лишь бы этот смысл дошел до меня. Но жертва не оправдывалась, так как стремление перевести побольше приводило к почти полной неразборчивости дактильной речи переводчика, страдающего, к тому же, полиартритом, и, пытаясь хоть что-то понять, я выматывался не меньше его.

Поэтому, если невозможно обеспечить сменный перевод, лучше освободить слепоглухого от участия в беседе, а содержание ее попозже пересказать, например, по сделанным для памяти заметкам. Но пересказ ни в коем случае нельзя откладывать в долгий ящик, "на потом"! Откладывание пересказа очень частая и очень обижающая слепоглухих бестактность. С организаторами конференций и тому подобных встреч надо договариваться о том, чтобы на пересказ обязательно отводилось особое время.

В США я очень скоро стал отключаться от общих бесед, в которых все равно не мог полноценно участвовать. Так же я вел себя и на потсдамской конференции слепоглухих в 1993 году: слушать доклады чрезмерно утомительно и непродуктивно, переводчик с английского в основном обслуживает, естественно, руководителя делегации, так что и напрямую не пообщаешься. При таких условиях мое пребывание за границей было для меня крайне тягостно, я чувствовал себя лишним багажным местом, и были серьезные сомнения в целесообразности моего присутствия.

Я никогда не рвался за границу только для того, чтобы очутиться за границей и потом хвалиться, что был там-то и там-то. Если уж ехать, то общаться с людьми, а какое же общение, когда не владеешь иностранным языком, и переводом как дактильным, так и на русский, тебя обеспечивают по "остаточному принципу", если останется время, если останутся силы, а известно, что и то, и другое, за границей-то, крайний дефицит. Ради того, чтобы что-то купить да вкусно поесть, ездить стыдно. Это мимоходом, по ассоциации с проблемой оплаты перевода.

А по существу должен сказать, что материальные затруднения слепоглухих, как и других инвалидов меньше всего проблема самих слепоглухих, с их слепоглухотой связанная. Это аспект политической проблемы социальной защищенности всех вообще членов данного общества, чья трудоспособность ограничена то ли возрастом, то ли инвалидностью. Бедность не порок, но, конечно, и не добродетель, а гуманность общества, позволяющего прозябать в бедности своим самым беспомощным членам, не может, конечно, не вызывать серьезнейших сомнений. Упрек этот я адресую прежде всего своему российскому обществу.

В американском обществе по сравнению с нашим уровень социальной защищенности очень высок. Достаточно сказать, что минимальная пенсия по инвалидности там составляла у слепоглухих тысячу долларов в месяц (это как раз соответствовало прожиточному минимуму в момент нашего пребывания в США). За фантастически дорогую и крайне необходимую инвалидам технику платит государство или общественность в лице всевозможных фондов. В общем, есть, кому платить за самое необходимое вместо инвалида. Проблему заработка, хотя бы невысокого сравнительно со средним уровнем, тоже удается в общем и целом решать. В национальном центре имени Элен Келлер есть люди, специально отвечающие за трудоустройство слепоглухих после выхода из центра, где они обучаются посильной самостоятельной жизни в условиях своей инвалидности. Учитывается не только, какую, самую примитивную хотя бы, работу сможет выполнять инвалид, не только собственно заработок, но и с кем он сможет общаться на работе. Прежде чем инвалид начнет работать, несколько человек на его будущей работе специально обучаются средствам общения с ним, чтобы проблем с новым рабочим было как можно меньше, и чтобы главное! сам рабочий не слишком страдал от одиночества. Но это речь идет о любой посильной работе, по принципу: "Не до жиру быть бы живу!" А по большому счету инвалид, как и любой человек, должен иметь такую работу, которая давала бы не только заработок, не только кормила бы, но и развивала бы личностно, стимулируя творчество и творческое общение с товарищами по работе.

Творчество доступно всем, а не только избранному богом или природой талантливому меньшинству. Инвалидов, и в частности слепоглухих, можно и нужно трудоустраивать творчески даже при самом низком уровне их развития. Доступный им вид творчества какой-нибудь народный промысел, например, изготовление глиняных, деревянных и мало ли каких еще игрушек, всякого рода плетение и прочее, как говорят в России, "рукомесло", требующее хотя бы самой примитивной, да выдумки, а значит и творчества. Фабрично-заводской, конвейерный, машинообразный, по сути дела превращающий живого человека в робота, труд убивает личность. Зрячеслышащий рабочий как-то спасается от этого, занимаясь всевозможными хобби в свободное от работы время. Слепые тоже имеют такую возможность, особенно, сколько можно судить по русской периодике для слепых, на тех немногих пока предприятиях Всероссийского Общества Слепых, которые в нынешнем переходном хаосе умудрились удержаться на плаву, сохранить хозяйственную стабильность (например, нижегородские предприятия). Там и всякие "рукомесла" в почете, рассматриваются как еще один резерв экономической стабильности. Идеи, так сказать, "ручного творчества" инвалидов носятся в воздухе настолько, что на них, как на всех вообще популярных идеях, пытаются иные дельцы даже спекулировать, морочат голову во всех мыслимых инстанциях заманчивыми проектами, получают на их реализацию хоть какие-то деньги, реализуют же тяп-ляп, для виду, в конце концов еще больше ухудшая и без того безысходное положение доверившихся им инвалидов. Эти инвалиды попадают поистине из огня да в полымя: мечтали заниматься творчеством, вырваться из социальной изоляции, а оказываются в изоляции еще более безнадежной, и им еще говорят, что они сами виноваты, что за них их проблемы никто не решит, никто не обязан их обслуживать...

Я сам пережил подобное, тяжелейшее, разочарование, и мне рассказывали, что иной раз бывает еще циничнее: инвалида трудоустраивают фиктивно, забирают трудовую книжку, а потом ни денег, ни работы, ни возможности заработать где-то в другом месте, и документы трудовые еще надо требовать обратно по суду. Делец же, набрав инвалидных "мертвых душ", норовит под это дело ускользнуть от налогов. А проведенный на мякине инвалид может хоть с голоду подыхать. Всякого рода пособия (пенсии) по инвалидности всегда будут скромными. По крайней мере, в обозримом будущем. Даже в США. Там на рубеже 80-х 90-х годов пенсия по инвалидности была 12000 долларов в год, а средняя зарплата рабочего, как я вычитал в одной статье О.Т. Богомолова 25000 долларов в год. Творческий труд оплачивается значительно выше машинообразного, простейшего, монотонного, не говоря уже о духовно-личностных преимуществах творческого труда. Во всяком случае, проблема заработка напрямую связана с проблемой трудоустройства и организации труда инвалидов. И обе проблемы надо решать вместе, комплексно.

Но массовая безработица вполне здоровых людей едва ли не самая наглядная иллюстрация того, что ничего специфического, кроме особой безысходности, и тут у инвалидов нет. Здоровый хоть бегать может в поисках работы, перебиваться случайно подвернувшимися заработками. А инвалиду или пожилому человеку, чью пенсию по старости инфляция превратила в пыль, даже надеяться особо не на что и не на кого. Между тем любая посильная работа это самоуважение, а не только заработок. Человек уже не чувствует себя таким беспомощным, таким лишним, что-то зависит и от него, кому-то нужен и он. Здесь не столько проблема суммы благ, которые можно купить, сколько проблема отношения к жизни вообще. И не случайно, как я слышал, пенсионеры старики и инвалиды, не имеющие возможности ни прожить на пенсию, ни где-то что-то заработать, ответили на невозможность как-то прожить шквалом самоубийств. Особенно в тех бывших советских республиках, где запрещено иметь одновременно пенсию и зарплату, что-нибудь одно, а ведь ни на то, ни на другое по отдельности не прожить. Это приговор нашей безграничной, беспардонной безответственности, с которой мы рушим худо-бедно налаженный быт, даже смутно не представляя себе, как и чем разрушенное заменить. Поистине: что имеем не храним, потерявши плачем.

Нет, я не за восстановление советской власти. Какова бы она ни была, больше нет ее. Идеальной, без малейших пороков, власти не бывает, как не бывает рыцарей без страха и упрека, это все сказки. Все власти, любые власти, одна другой хуже, и пусть уж будет, какая есть, если совсем без власти нельзя... Лишь бы налаженные экономические отношения сохранились, и налаживались бы новые. Пусть экономика, а с ней и человеческий быт эволюционирует по своим внутренним законам. Чего стоит в этой области волюнтаризм, россияне знают, пожалуй, как никто в мире. С 1917 года по настоящее время вся российская история это история экономического волюнтаризма. Едва что-то как-то наладится, и очередной обвал. Все устремляемся то за одним, то за другим журавлем в небе, все кого-то догоняем-перегоняем, а под ноги не смотрим, валимся в первый же овраг, упуская синичку из рук и яростно почесывая все ушибленные места, и это еще слава Богу, в конце концов, можно и кровью истечь. Вечно у нас одно вместо другого, а почему бы не одно наряду с другим?.. То колхозы вместо частных крестьянских хозяйств, то фермеры вместо колхозов, а почему бы не иметь обе формы, кому как удобнее, лишь бы обе нас кормили?.. Мы никак не избавимся от революционной логики передела: поделить, потом переделить по-новому, ради справедливости, а в конце концов оказывается нечего делить...

Вот и во Всероссийском Обществе Слепых нашлись мудрецы, призывающие к "дележу" собственности общества. Хорошо, что эти мудрецы получили достойный отпор. Возьми они верх, и подавляющему большинству слепых ничего бы не осталось, как вооружиться посохом и отправиться по российским дорогам песни петь, и хорошо, если традиционный мальчик-поводырь найдется. Кто хочет, тому и без всякого дележа собственности никто не мешает пополнять свои финансы хотя бы и таким древним способом. Но пора бы понять, что при любом дележе кто-нибудь да окажется обделенным, и, как показывает наш горький российский опыт, обделенных обычно во много раз больше. Да только ли российский...

* * *

Наконец, пункт девятый - язык... Этой теме Р. Макдональд заслуженно уделяет больше всего внимания. Выписываю, ничего не пропуская, все, что он говорит в своей работе на эту тему ввиду исключительной важности по сравнению с любой другой.

"Теоретические проблемы языка и слепоглухоты представляют большой интерес. Так как слепоглухие инвалиды, как правило, не имеют возможности взаимодействовать как группа на постоянной основе (в противоположность слепым, которые взаимодействуют как группы уже несколько веков), они не создали отдельный тактильный язык. Вместо этого национальные кинетические языки и мануальные алфавиты" (возникшие как средства общения глухих) "адаптируются для нужд слепоглухих. Существуют интересные параллели. Например, в течение длительного времени слепые пытались читать рельефные печатные буквы, иными словами, они пытались адаптировать то, что используют зрячие. Кстати сказать, специалисты были против создания специальной системы для слепых". (То есть против создания системы Луи Брайля, ныне давно международной.)

"В результате в течение веков глухие были вынуждены "читать" по губам и учиться разговаривать, таким образом "подстраивая" свое общение скорее к нуждам слышащих людей, нежели к нуждам глухих. Сегодня многие глухие используют кинетическую речь." (Кстати, в Вашингтонском университете глухих имени Галлаудета знаковый язык широко используется как язык преподавания и основное средство общения, полностью приравненный в правах к английскому и любому другому национальному словесному языку.) "Этот способ общения подходит человеку, который пользуется глазами для рецептивного общения. Я считаю, что слепоглухие постепенно подгоняют кинетическую речь и чтение с помощью пальцев для своих уникальных нужд в области общения. Начинают появляться некоторые новые элементы. Например, слепоглухой, который пользуется азбукой глухонемых, и который вместе с тем свободно владеет брайлевским алфавитом, часто вводит брайлевские формы в язык глухонемых в тех случаях, когда он общается с человеком, тоже знакомым с брайлевским алфавитом." (В России тоже идет этот процесс. Наиболее развитые слепоглухие предпочитают, например, цифры обозначать на основе дактильного алфавита и цифровой системы Брайля, а не на основе громоздкого пальцевого и двуручного счета глухих. Владеющие системой Брайля знают, что цифры в ней отличаются от некоторых букв только специальным цифровым знаком. Если этот знак отбросить, получатся буквы: 1 а, 2 б, 3 ц, 4 д, 5 е, 6 ф, 7 г, 8 х, 9 и, 0 ж (или, чтобы гласных букв получилось больше, так легче запоминать). В дактильной речи все эти цифры можно обозначать сочетаниями соответствующих дактильных букв, и даже особого цифрового знака в общем-то не надо, потому что из контекста общения обычно легко отличить слово от числа.)

"К тому же многие глухие люди, которые пользовались исключительно кинетической речью, в тех случаях, когда они теряют на некоторое время зрение, все больше прибегают к чтению брайлевских текстов. По нашему мнению, если бы у слепоглухих было больше возможностей контактировать друг с другом на продолжающейся основе, они постепенно создали бы свой тактильный мануальный язык, который отвечал бы их нуждам лучше всего. И хотя этот тактильный язык будет основан на разговорной речи и кинетических языках, в нем постепенно будут разрабатываться универсальная грамматика и синтаксис, типичные для самостоятельного языка".

Словом, как говорят русские: "Спасение утопающих дело рук самих утопающих". Достигнув с помощью здоровых определенного уровня развития, инвалиды рано или поздно неизбежно пытаются взять свою судьбу в свои руки. Речь не о том, чтобы в конце концов совсем обойтись без здоровых, полностью от них обособившись. Это было бы верхом глупости, это было бы тем, что один мой друг метко назвал "инвалидным шовинизмом". Речь о том, что никто никогда не сможет лучше самих инвалидов, разумеется полноценно развитых, понять и учесть инвалидную специфику постановки, а значит и решения, общечеловеческих проблем. Но, подчеркиваю и готов подчеркивать миллионы раз: любые аргументы "изнутри" инвалидности могут иметь непреложную силу только в том случае, если опираются, на теоретическую, эстетическую и нравственную словом, духовную культуру, которая для всех людей, независимо от состояния здоровья, одна.

Это значит, что без помощи здоровых, без духовной культуры здоровых инвалидам себя никогда не понять, хотя точнее всего понять себя могут, разумеется, только они. Не опираясь на выстраданную человечеством мировую духовную культуру, инвалиды да и кто угодно способны лишь на безграмотный, беспомощный, бессвязный лепет. Или на "инвалидно-шовинистический", фашистский по сути дела, бред. Мне пришлось за всю свою жизнь довольно близко познакомиться с этим бредом, даже наблюдать его зарождение. Основная "идея" дуализм двух миров: мира зрячеслышащих и мира слепоглухих. Оба "мира" непримиримо враждебны друг другу. Высокоразвитые слепоглухие "элита предателей", перешедших на сторону зрячеслышащих. Я горжусь тем, что признан русскими слепоглухими шовинистами самым главным таким "аристократом-предателем". Честь эта, правда, совершенно не соответствует моим скромным заслугам, но постараюсь ее оправдать в течение всей остающейся мне жизни. И никогда не примирюсь со зрячеслышащими проходимцами, лезущими в мессии вожди и спасители примитивной массы слепоглухих.

Бредовая идея двух враждебных друг другу миров только таким проходимцам и выгодна. Всем же нормальным людям, и здоровым, и инвалидам, нужны не "фюреры", а просто друзья. Как можно больше надежных друзей. Я принципиальный противник идеи дуализма миров вообще. В каких бы отношениях ни находились эти "миры" в дружеских или непримиримо враждебных, сама по себе идея такого дуализма, само по себе признание такого дуализма обособляет инвалидов от здоровых, противопоставляет их друг другу. А целью-то должно быть как раз обратное объединение инвалидов и здоровых на основе равноценности и полноправности участия в жизни единого человеческого общества. Такой цели может соответствовать только монистическая идея одного на всех людей одного мира, с одной культурой на всех, при каком угодно разнообразии форм и проявлений этой единой общечеловеческой культуры.

Вот почему я в принципе против идеи об особой инвалидной культуре. Если эту антигуманную в сущности, ибо обособляющую вместо объединения, идею разделяет гуманист, все равно, слепоглухой или зрячеслышащий, для меня это верный признак того, что гуманист плохо понял, осознал сам себя, свои гуманистические цели. Что ж, наше счастье, что громадному большинству людей присуща естественная человечность, повседневно реализуемая, хоть и не осознаваемая как гуманизм, как мировоззренческая теоретическая система. А для такого осознания одних добрых чувств маловато. Нужен-то "брак" человечности с духовной культурой человечества, который я имел в виду выше, говоря о проблеме точного и ясного понимания инвалидами самих себя.

С позиций сознательного научного гуманизма проблема языка имеет громадное, прямо-таки ключевое значение. Ясно, что пока слепоглухие не овладеют вообще никаким языком, даже "кинетическим", то есть языком движений, до тех пор ни о какой полноценности и полноправности со зрячеслышащими в каком бы то ни было отношении речи быть не может. Такие, лишенные всяких средств общения, слепоглухие могут быть лишь объектом обслуживания родственниками, благотворителями и государственной системой социальной защиты. Никому из них ничего не нужно. Их жалко, негуманно уничтожать; вот их и содержат, поддерживают их бессмысленное существование. Ничего больше. Пока слепоглухой лишен речи, хотя бы кинетической, он лишен какого бы то ни было, даже самого примитивного, сознания. Он не может быть членом человеческого общества, он чужд какой бы то ни было культуры, а потому, строго говоря, он и не человек. Он просто существо, которое вынуждены содержать из элементарной человечности, просто потому, что оно, к сожалению, существует. Именно к сожалению, ибо никакой радости от его существования ни ему, ни окружающим быть не может. Слепоглухих в таком состоянии уже давным-давно назвали "полуживотными-полурастениями".

Проблема особого языка слепоглухих, равно как и глухих, могла вообще возникнуть только потому, что большинству этих инвалидов (то эмпирический факт) не удается полноценно овладеть сложнейшим национальным языком, в котором закреплена и продолжает закрепляться, развиваясь, вся мировая духовная культура. При том примитивном, убогом образе жизни, что большинство инвалидов вынуждено вести, им с такой культурой, пожалуй, и делать нечего.

Как, впрочем, и здоровым. Много ли среди здоровых найдется людей, способных наслаждаться произведениями великих мыслителей, писателей и других гигантов духа? А каков уровень духовной жизни (если такой жизнью вообще живут), таков и уровень сознания, таков и повседневно используемый язык.

У любого народа есть язык художественной и философской классики, а есть языковый ширпотреб, которым пробавляются в быту, которым во многих случаях, к сожалению, вообще обходятся, никаким другим языком не владея. Когда пытаются обосновать идею о возможности и правомерности особой инвалидной культуры (и даже целого "класса" инвалидных "малых культур"), ссылка на систему Брайля убедительной кажется лишь на первый взгляд. Очевидна полная внешняя непохожесть письменности для слепых, созданной Луи Брайлем, на письменность для зрячих любого народа. Что говорить, линейный шрифт, хотя бы и рельефный, очень сильно отличается от точечного.

Но в одном принципиальном отношении письменность для зрячих и письменность для слепых, разработанная Луи Брайлем, совершенно тождественны. Они обе адекватны мировой духовной культуре. Величайшее значение изобретения Брайля в том и состоит, что благодаря ему слепые преодолели вековой барьер, отделявший их от мировой духовной культуры. Главное в функциональной адекватности системы Брайля системам зрячих. А то, что система Брайля так сильно отличается от систем зрячих дело вынужденное. Просто оказалось невозможно добиться главного – функциональной равноценности и в то же время сохранить внешнее сходство.

Само собой разумеется, что сохранению внешнего сходства помешало именно различие в способах восприятия у зрячих и слепых. Это факт, который мне и в голову не придет отрицать. Просто этот факт я не считаю таким уж принципиальным по сравнению с главной задачей, которую решил Луи Брайль своей системой, сделать мировую духовную культуру доступной слепым. Сделать мировую духовную культуру доступной любому человеку, безразлично, инвалид он или нет, это и есть главная, да, пожалуй, и единственная, задача любого подлинного гуманиста. Вряд ли кто решится оспаривать этот тезис.

Теперь взглянем с этой точки зрения на проблему особого кинетического языка слепоглухих. Во всем мире кинетические языки, насколько мне известно бесписьменные. На них не переведено ни одного классического произведения художественной и какой-либо иной литературы. Поэтому кинетический язык может быть равноценен лишь языковому ширпотребу, но никак не любому развитому словесному языку, главная функция, смысл существования которого служить инструментом сохранения и развития мировой духовной культуры. Значит ли это, что кинетический язык не нужен, даже вреден, ибо отгораживает своего носителя от развитого словесного языка и, следовательно, от мировой духовной культуры? До поездки в США я бы ответил на этот вопрос утвердительно, ни секунды не колеблясь. Поездка в США заставила меня несколько уточнить свои взгляды на этот счет.

Есть в русском языке пословица, что синица в руках лучше журавля в небе. (В английском языке ей соответствует пословица: "Лучше яйцо сегодня, чем курица завтра".) Кинетическая речь вполне может служить такой синицей в руках ("яйцом сегодня"), точно также, как и обычный словесный языковый ширпотреб. Лучше хоть как-то общаться, чем вообще никак. Нельзя же, мечтая о приобщении к вершинам духовной культуры, лишать возможности хотя бы самого элементарного общения! Это было бы просто преступно. И ни один подлинный гуманист не совершит такого преступления сознательно. А неосознанно мы его, пожалуй, совершали, когда запрещали жестовое общение глухих и слепоглухих детей. Это все равно, что запрещать пользоваться устной речью на том основании, что вся мировая духовная культура закреплена письменно.

Нельзя ли на жестовом языке ускоренно одолеть весь этот культурный ширпотреб, который все равно не минуешь на пути к вершинам духа? В США, насколько я мог понять, идут именно этим путем. Но как потом перевести ребенка на словесные рельсы, научить его писать и читать на языке, которым он до сих пор никогда не пользовался? Как преодолеть неизбежное поначалу неприятие нового, непривычного, и к тому же очень громоздкого способа общения? А если сразу заменить кинетическую речь алфавитной, по существу уже письменной, то рискуем задержать и, судя по всему, задерживаем, овладение бытовой культурой и основами общежития. Ведь письменная речь малышу просто еще не по силам... Вся мировая педагогическая практика восстает против обучения письменной речи раньше устной.

Куда ни кинь, везде клин. Дашь волю языку жестов – рискуешь остановкой духовного развития на уровне культурного ширпотреба. Попробуешь обойтись без языка движений рискуешь не дать вообще никаких средств общения, поскольку устная речь из-за глухоты недоступна, а перепрыгнуть через нее сразу к письменной нельзя без громадных, ничем не оправданных и невосполнимых потерь для развития личности. Но может ли кинетическая речь заменить устную? Это же все-таки совсем другой язык, совсем не тот, на котором придется читать и писать!

А весь фокус нормального речевого развития как раз в том, что читать и писать ребенок учится на том самом языке, на котором до этого несколько лет говорил. Вот он камень преткновения. Ранооглохшие ребята, из-за ранней глухоты не успевшие заговорить на языке, который был должен стать родным, так и не могут им овладеть по той же самой причине, по которой зрячеслышащие школьники не могут овладеть иностранным языком. Это чужой язык, совершенно им не нужный в повседневном общении. Они на нем не говорили, не говорят, говорить не собираются, а тем более не думают на нем читать и писать. Мы лезем к ребенку с совершенно ненужной ему вещью, ненужной в том смысле, что он сам в ней проку не видит. То, что мы, взрослые, считаем эту вещь необходимой, наше дело. Ребенок этой необходимости не чувствует, и пока не прочувствует никаких усилий к овладению не приложит. Причем этого юного воробья не проведешь на мякине искусственного заинтересовывания, заманивания; на мякине каких бы то ни было высосанных из пальца методических ухищрений. Он лучше нас умеет пальцы сосать. И ему подавай настоящую, железную необходимость, от которой, как ни вертись, не отвертишься. Есть она, есть, настоящая необходимость. Мы, взрослые, видим ее. Но как дать увидеть, почувствовать, восчувствовать ребенку?..

Во всяком случае, ограничиваться кинетическим языком, не пытаясь научить словесному такое же преступление, как не учить вообще никакому средству общения, никакому языку. Нельзя оставлять человека неграмотным. И тут два пути. Первый все же разработать эффективную методику перевода ребенка с кинетического языка на словесный, тот, который, не случись беды ранней глухоты стал бы родным. А второй путь искать, изобретать, придумывать какой-то полноценный заменитель устной речи, который позволил бы заговорить на том же языке, на котором скоро придется читать и писать. Какой путь лучше? Оба хороши. Надо идти по обоим одновременно.

Я полностью согласен с Р. Макдональдом, что в области разработки средств общения, наиболее подходящих именно слепоглухим, еще практически ничего не сделано. Если Родерик прочтет когда-нибудь эти мои строки, он, должно быть, здорово будет удивлен: где это он позволил себе такое смелое высказывание? Да там, где говорит, что слепоглухие вынуждены обходиться средствами общения, как бы взятыми напрокат у слепых и глухих.

Отсюда как раз и следует, что собственно для слепоглухих ничего еще не изобретено. Но искать, изобретать стоит только такое средство общения, которое сделает мировую культуру хоть немного более доступной. Об обособлении, отделении от "мирового духа" слепоглухота и так позаботилась больше некуда! В этом деле союзники слепоглухоте не нужны сама справляется. А вот серьезных противников, способных помешать слепоглухоте в деле обособления от культуры, да так, как сумел помешать слепоте Луи Брайль, таких противников пока еще не видно. Идти надо путем Луи Брайля, а не того русского царского министра просвещения (верней, мракобесия), который в печально знаменитом циркуляре запрещал учиться "кухаркиным детям". Не все ли равно, кто были родители? Всем детям надо помочь стать образованными, культурными людьми, не так ли?

* * *

Живу трудно, зато насыщенно, полноценно, несмотря на слепоглухоту. Это и есть счастье. Именно такого трудного счастья желаю всем и слепоглухим, и зрячеслышащим. Легкого счастья не бывает. Мечта о легком счастье самый страшный самообман. Не надо забывать, что слепоглухота ужасное горе, великое несчастье. Это беда, а не диковинная особенность диковинного народа со своей диковинной "культурой". Этнографические параллели тут неуместны. Как ни старайся, реальной трагедии не замажешь ими. Трагедия не перестанет быть трагедией от того, что ее объявили национальной особенностью. Не надо обманывать ни себя, ни людей, будто нет беды, а есть некая странность, к которой просто надо привыкнуть, приспособиться. Идея особой инвалидной культуры это малодушная попытка уйти от реальных проблем, спастись от них в уважительном интересе этнографа к чуждым обычаям и нравам. Это капитуляция перед обособлением от здоровых людей, к которому приводит всякая инвалидность, которому (обособлению) как раз и надо бы объявить беспощадную войну. Нельзя победить врага, боясь и отказываясь прямо взглянуть ему в лицо. Надо иметь мужество называть вещи своими именами, а не маскировать утешительными аналогиями.

Слепоглухота это враг слепоглухих и их зрячеслышащих друзей. Врага надо знать, внимательно изучать, исследовать. Не для того, чтобы вдруг сдаться на "милость" врага, объявив слепоглухих особым "народом" с особой "культурой", а для того, чтобы хотя бы духовно слепоглухие стали зрячеслышащими, если невозможно физически. Но и к задаче объединения со здоровыми в один мир, к задаче жить со здоровыми одной жизнью, возможны два противоположных подхода.

Думаю, стоит поближе критически присмотреться к ходячему идеалу "настоящего человека", особенно отчетливо отраженному в нашей литературе Н. Островским и Б. Полевым. Кто он "настоящий человек", настоящий вопреки инвалидности? Не тот ли несчастный, который все свои проблемы, с инвалидностью связанные, старательно прячет от окружающих, а может быть, и от самого себя, изо всех сил, через силу пытаясь вести образ жизни здоровых?.. Весь пафос настоящего человека, то, чем он начинает и кончает в страстном призыве: "Снова в строй!" (Э. Асадов).

Мне лично тут спорить не с чем. Это ведь и мой пафос. Спор начинается из-за форм реализации этого призыва, из-за способов возвращения "в строй". Я серьезно подозреваю, что больше всего распространен, как я его определил еще в студенческие свои годы, "ложногероический" способ. Это когда любой ценой, во что бы то ни стало, стараться походить на "всех" внешне, подменяя существо дела формой.

Когда мы, нынешние слепоглухие психологи, были студентами факультета психологии МГУ, мы много спорили из-за того, ходить или нет на лекции и общие семинары. Для некоторых из нас главным было вести такой же образ жизни, как "все" студенты, сколь бы катастрофически это ни сказывалось на учебе. Я настаивал на решительном отказе от традиционных, слепоглухому совершенно непосильных, форм вузовской учебы. Чтобы получить сколько-нибудь полноценное высшеее образование, нам нельзя было учиться так, как учатся зрячеслышащие студенты. Это я отчетливо понимал уже тогда, настаивая, например, на отдельных семинарах с использованием специальной аппаратуры общения. Но я не мог еще и предположить, что весь сыр-бор фактически загорелся из-за вопроса об общей стратегии личностного преодоления инвалидности, из-за вопроса о путях личностной самореабилитации. Гнаться ли за максимальным внешним сходством со здоровыми в чем бы то ни было, или не смущаться никаким, даже самым резким, внешним, по форме, несходством, лишь бы сравняться в главном, а именно: в высоте и глубине культуры? Конкретнее: игнорировать ли инвалидность, делая вид, будто ее нет, или внимательно изучать ее, выискивая лазейки для достижения подлинной, а не внешней, полноценности, не смущаясь никакими внешними различиями?

Я еще в студенческие годы стихийно встал на второй путь, тогда же приступив к художественному исследованию "недозволенных", с точки зрения "ложного героизма", своих настроений. Насколько радикальной оказывается вынужденная таким подходом ревизия традиционной внешности жизни здоровых, можно судить хотя бы по тому, что прежде всего мне пришлось очень и очень критически отнестись к "зрячеслышащей" морали, к "зрячеслышащим представлениям о том, например, что "прилично", а что "неприлично". Недаром это одна из центральных проблем моей ранней лирики.

Слепоглухота вынуждает, при серьезном, не "ложногероическом", отношении к делу, преодолеть традиционный разрыв между моралью и нравственностью. Видимость (мораль) приходится приводить в строжайшее соответствие с сутью, с законом существования по-человечески (нравственностью). Вот какой революцией оборачивается отказ от "полноценности" по видимости в пользу полноценности по существу. Р. Макдональд, сколько могу судить по его работе, стихийно ищет полноценности именно по существу. Он отчетливо понимает или чувствует, что слепоглухие не могут и не обязаны вести такой же, по форме, образ жизни, как и зрячеслышащие. Мы не видим, не слышим, а потому не можем и не обязаны соблюдать все, обязательные для зрячеслышащих, правила поведения. Это факт. Именно этот факт старается довести до сознания своих читателей Р. Макдональд. Именно над этим фактом хочет заставить он их призадуматься. Именно с этим фактом призывает считаться, его, этот факт, убеждает постоянно учитывать в общении со слепоглухими. В этом пункте мне остается лишь присоединиться к Р. Макдональду. Ведь от непонимания того, что я не всегда могу вести себя подобно зрячеслышащим, я сам очень и очень страдал.

Сейчас-то меня уже никто не пытается учить "приличному" поведению. А если кто наберется нахальства, я знаю, как поставить его на место. Научился. Пришлось научиться. Но, настойчиво обращая внимание на этот неопровержимый факт, Р. Макдональд ударился в другую крайность воюя с игнорированием специфики, он в свою очередь явно игнорирует всеобщность проблем, если вообще осознает ее. И приходит к идее о якобы возникающей особой, "малой культуре слепоглухих". К идее, по моему глубокому убеждению, совершенно ложной, закрепляющей, а не ослабляющей, изоляцию слепоглухих от общечеловеческой культуры.

Я благодарен Р. Макдональду за честную и смелую констатацию трудностей слепоглухих, но с теоретической интерпретацией этих трудностей, воспринятой им, очевидно, из господствующей в его обществе философии позитивизма, согласиться не могу. Я не только за стихийное, но и за сознательное, осознанное стремление к полноценности по существу, а не по форме. Нам не до жиру, не до формы, не до формального подражания зрячеслышащим! Быть бы живу, уцелеть бы личностно! Но это значит, что в ситуации слепоглухоты, как, видимо, ни в какой другой, приходится строго отличать подлинную человеческую культуру от мнимой, ложной. И если бы хотя бы некоторые, хотя бы единицы из нас, эту задачу решили, они оказали бы неоценимую услугу духовному развитию человечества. Они бы тем самым выплатили весь неоплатный долг зрячеслышащим, чьими самоотверженными усилиями они получили возможность нормального человеческого, личностного развития. А пока этот наш нравственный долг во всем мире растет.

1989 - 1995

(Приводится по публикации сайта автора)