К 15-летию канонизации прп. Амвросия Оптинского (комментарий в аспекте культуры)

Д.П.Богданов

Оптина Пустынь и паломничество в нее русских писателей
(Благословенная Оптина. Издание Введенской Оптиной Пустыни, 1998., С. 101- 111)

В шестидесяти верстах от города Калуги, на живописном берегу реки Жиздры, в зелени дремучего девственного бора, засеки которого когда-то давно служили защитой от набегов татар и Литвы, поэтично раскинулась со своими церквами и многочисленными бойницами Оптинская Введенская Пустынь. Природа и человек сделали здесь все, чтобы создать чудный, уютный уголок, в мечтательной тишине которого невольно забывается жизнь с ее обычными нуждами и заботами. Седые монастырские стены, видевшие перед собою не раз многочисленные неприятельские полчища; гигантские сосны, в зелени которых, кутаясь, блещет полноводная река, массивные, старинной архитектуры, храмы; наконец, строго оберегаемые традиции первых суровых подвижников, — все это набрасывает на монастырскую жизнь полный прелести и привлекательности особый поэтический отпечаток. Время возникновения Оптиной Пустыни относится в XIV веку. По словам предания, она была основана предводителем разбойнической шайки Оптою, который, раскаявшись в своих грехах, постригся под именем Макария и основал целый ряд монастырей. До начала XIX века известность Оптинского монастыря была очень незначительна. Только со времени возникновения в этом монастыре института старчества и появления целого ряда замечательных иноков — старцев Макария, Амвросия и других, — слава Оптинского монастыря быстро растет, и тысячи паломников устремляются сюда, чтобы в беседах с монастырскими старцами найти разрешение сложных душевных вопросов. И не только простая сермяжная Русь, с котомками за плечами, в заплатах и лаптях, плетется под гостеприимный оптинский кров, но и люди глубоко интеллигентные, с широким философским развитием, находят в советах и указаниях оптинских иноков много ценного и нужного для разрешения высших проблем морали и религии. Такие корифеи русской литературной мысли, как Гоголь, Достоевский и братья Киреевские, не только интересовались глубокими по смыслу несмотря на их кажущуюся простоту, поучениями оптинских старцев, но и преклонялись перед их высоким нравственным авторитетом.

Особенно глубоко было влияние иноков Оптиной Пустыни на известных славянофилов братьев Киреевских. Всесторонне образованные, прекрасно изучившие господствующую в то время философию Гегеля и Шеллинга, Киреевские не были в состоянии удовлетвориться тем, что давала им наука, и за разрешением мучительных запросов души постоянно обращались к Оптинским старцам. Подвиг старчества в то время в Оптиной Пустыни нес инок Макарий; с ним-то постоянно и беседовали Киреевские, стараясь уяснить себе ту высшую Божию правду, которой не может дать наука, как бы высоко она ни стояла. Для Ивана Васильевича Киреевского старец Макарий был как бы духовным руководителем на пути к новому пониманию жизни. Это необыкновенно ясно проглядывает из его писем к Кошелеву: "Существеннее всяких книг и всякого мышления, — пишет он в одном из своих писем, — найти святого православного старца, который бы мог быть твоим руководителем, которому ты бы мог сообщать каждую мысль свою и услышать о ней не его мнение, более или менее умное, но суждение святых отцов". Найдя в иноке Макарий того старца, которому можно было бы открыть свою душу и поверить сомнения, Иван Васильевич постоянно в последние года своей жизни ездил из своего родового имения Долбина в Оптинский монастырь и, подолгу оставаясь в нем гостить, проводил время в собеседовании со старцем Макарием и другими монастырскими иноками, а также принимал участие в литературно-переводных трудах оптинской братии. Превосходно владея многими языками, Иван Васильевич Киреевский своими указаниями и советами был очень полезен тем немногим оптинским монахам, которые в тишине монастырского уединения трудились над переводами творений святых отцов Церкви. Просматривая и исправляя рукописи, Иван Васильевич Киреевский принимал также живейшее участие в их издании и распространении. Таким образом, та полоса литературной деятельности Оптинского монастыря, выразившаяся в переводах и изданиях целого ряда ценных богословских книг, всецело связано с именем Ивана Васильевича Киреевского, который среди своих многочисленных научно-литературных работ не забывал скромной духовно-просветительской деятельности иноков Оптинского монастыря.

Эту близкую и искреннюю привязанность к Оптиной обители Иван Васильевич не хотел порвать и после своей смерти, завещав похоронить себя в монастырской ограде. На его могиле, недалеко от соборной церкви, скромно высится обнесенный железной решеткой четырехугольный чугунный памятник, увенчанный наверху четырехконечным крестом. На одной из сторон памятника надпись: "Надворный советник Иван Васильевич Киреевский, родился 1806 года Марта 22 дня, скончался 1856 года июня 12 дня". На других сторонах — изречения из Священного Писания: "Премудрость возлюбих и поисках от юности моея. Познах же, яко не инако одержу, аще не Господь даст, приидох ко Господу" (Премудрости Соломона, 8.2, 21). "Узрят кончину праведника и не разумеют, что усоветова о нем Господь". "Господи, приими дух мой". Рядом с Иваном Васильевичем похоронен брат его, Петр Васильевич, тоже пожелавший, по примеру брата своего, найти себе вечный приют в горячо любимой им обители.

Нисколько не менее, если даже не более, было влияние старцев Оптиной Пустыни на Н.В.Гоголя. Знакомству Гоголя с этой обителью и привязанности с его стороны к ее братии очень много способствовало то обстоятельство, что в 1845 году калужским губернатором был назначен Н.М.Смирнов, с женой которого Александрой Осиповной, урожденной Россет, Гоголь находился в самых дружеских отношениях. Заезжая в Калугу к Смирновым, Гоголь почти всегда по дороге останавливался в Оптиной пустыни и в духовных беседах Оптинских старцев находил облегчение от той мучительной меланхолии, которая властвовала над его душой в последние годы его жизни. Известно, что после тяжкой болезни в Вене в 1845 году в психике Гоголя произошла резкая перемена. Вопросы о близкой смерти, об ожидающей его загробной жизни, об ошибках его прошлой литературной деятельности с особенной силой стали заполнять его воображение. Он стал необыкновенно нервен, постоянно хандрил, волновался от всяких пустяков и только восторженная молитва, чтение духовных книг, религиозно-нравственные беседы да дороги могли дать успокоение его мятущейся душе. Эта-то необыкновенная религиозная настроенность его души и была главной причиной его сближения с Оптинскими старцами.

По словам современников, Гоголь в Оптиной Пустыни был два раза, хотя весьма вероятно, что он был в ней гораздо больше. Впечатлительную душу Гоголя в жизни Оптиной Пустыни больше всего поразила та высота христианского совершенства, до которого могли подняться оптинские иноки. Гоголя удивляло в Оптинских старцах постоянное спокойствие духа, необыкновенная доброта по отношению ко всем людям, уменье быть всегда ласковыми и веселыми, уменье уничтожать в себе все мучительные сомнения и ясно и бодро смотреть на жизнь. Особенно сильно приковывали к себе внимание Гоголя старцы Моисей, Антоний и Макарий. По монастырским воспоминаниям, эти личности были таковы. Старец Моисей был игуменом монастыря. Проводя время в постоянных трудах по управлений обителью, он неукоснительно исполнял все правила и обязанности монастырской жизни. Главной и отличительной чертой его было изумительное нищелюбие. Всем, кто нуждался в его помощи, никогда не было с его стороны отказа. Он всегда был готов поделиться с бедняком последней копейкой и искренно радовался, когда ему удавалось оказать кому-либо помощь. Интересны были его отношения с монастырскими рабочими. Он никогда с ними не торговался и, когда его упрекали за это, он, оправдываясь, говорил: "Ведь это та же милостыня". За это пренебрежение его к деньгам монастырская братия прозвала его "гонителем денег".

Начальник скита, старец Антоний, был родным братом игумена Моисея. Необыкновенно трудолюбивый, смиренный, он служил для всей братии примером по исполнению церковных служб и монастырских работ, несмотря на тяжелую болезнь ног, которой он страдал более тридцати лет.

Третий старец, поразивший душу Гоголя, Макарий, был иноком высокой духовной жизни. Его советами и указаниями пользовалась вся монастырская братия, для которой он был неустанным наставником на пути к христианскому совершенствованию. Высокий подвижнический ум старца Макария более всего привлекал к себе душу великого писателя. И тот, кто в чудных художественных образах так правдиво и рельефно нарисовал современную ему действительность, кто так тонко и глубоко творчеством своего дивного гения анализировал русскую душу, на закате дней своих пришел в скромную келлию инока Макария учиться христианской любви, учиться той высшей правде, которой так страстно жаждала его великая, не знающая спокойствия душа. И здесь, в простых, бесхитростных духовных собеседованиях с иноком Макарием Гоголь, по собственному его признанию, отдыхал душой и забывал свою меланхолию. По воспоминаниям современников, отношения между Гоголем и старцем Макарием были самые искренние. Все запросы и сомнения своей души Гоголь нес на разрешение этого мудрого инока, который с дружеской готовностью выслушивал их и давал советы и указания.

В обители Оптинского монастыря сохранился в высшей степени интересный документ, свидетельствующий об этой духовной связи между великим писателем и старцем Макарием. При имеющейся в монастырской библиотеке книге Гоголя "Избранные места из переписки с друзьями" приложена копия с письма, в котором есть отзыв об этой, так много нашумевшей в свое время, книге. Копий отзыва писана рукою старца Макария, который, видимо, переписывая этот отзыв, вполне сочувствовал перевороту в образе мыслей великого писателя, вступившего на склоне дней своих на путь самоотречения и самоуничижения. Отзыв этот таков: "С благодарностью возвращаю вам книгу, которую вы мне доставили. Услышьте мое мнение о ней. Виден человек, обратившийся к Богу с горячностью сердца. Но для религии этого мало. Чтоб она была истинным светом для человека собственно и чтоб издавала из него неподдельный свет для ближних его, необходимо нужна в ней определительность. Определительность сия заключается в точном познании истины, в отделении ее от всего ложного, от всего лишь кажущегося истинным. Это сказал Сам Спаситель: Истина свободит вас (Ин. 8, 32). В другом месте Писания сказано: Слово Твое есть истина (Ин. 17, 17). Посему, желающий стяжать определительность глубоко вникает в Евангелие и, по учению Господа, выправляет свои мысли и чувства. Тогда он возможет отделить в себе правильные и добрые мысли и чувства от поддельных и мнимо добрых и неправильных. Тогда человек вступает в чистоту, как и Господь после Тайной вечери сказал ученикам Своим, яко образованным уже учением истины: Вы чисти есте за слово, еже рех вам (Ин. 15, 3). Но одной чистоты недостаточно для человека: ему нужно оживление, вдохновение. Так, чтоб светил фонарь, недостаточно одного чистого вымывания стекол, нужно, чтоб внутри его зажжена была свеча. Сие сделал Господь с учениками Своими. Очистив их истиною, Он оживил их Духом Святым и они соделались светом для человеков. До принятия Духа Святого они не были способны научить человечество, хотя уже и были чисты. Сей ход должен совершиться с каждым христианином, христианином на самом деле, а не по одному имени: сперва очищение истиною, а потом просвещение Духом. Правда, есть у человека врожденное вдохновение, более или менее развитое, происходящее от движения чувств сердечных. Истина отвергает сие вдохновение как смешанное, умерщвляет его, чтоб Дух, пришедши, воскресил его в обновленном состоянии. Если же человек будет руководствоваться, прежде очищения его истиною, своим вдохновением, то он будет издавать для себя и для других не чистый свет, но смешанный, обманчивый, потому что в сердце его лежит не простое добро, но добро, смешанное со злом более или менее. Всякий взгляни в себя и поверь сердечным опытом слова мои: увидишь, как они точны и справедливы, скопированы с самой натуры.

Применив сии основания к книге Гоголя, можно сказать, что она издает из себя и свет и тьму. Религиозные его понятия не определены, движутся по направлению сердечного вдохновения, неясного, безотчетного, душевного, а не духовного. Так как Гоголь писатель, а в писателе непременно от избытка сердца уста глаголят (Мф. 12, 34); или: сочинение есть непременная исповедь сочинителя, по большей части им не понимаемая, и понимаемая только таким христианином, который возведен Евангелием в отвлеченную страну помыслов и чувств, и в ней различил свет от тьмы, — то книга Гоголя не может быть принята целиком и за чистые глаголы истины. Тут смешение. Желательно, чтоб этот человек, в котором видно самоотвержение, причалил к пристанищу истины, где начало всех духовных благ. По сей причине советую всем друзьям моим по отношению к религии заниматься единственно чтением святых отцов, стяжавших очищение и просвещение, как и апостолы, и потом уже написавших свои книги, из коих светит чистая истина и которые сообщают читателям вдохновение Святого Духа. Вне сего пути, сначала узкого и прискорбного для ума и сердца, всюду мрак, всюду стремнины и пропасти. Аминь."

Привязавшись к Оптинскому монастырю, Гоголь до самой своей смерти сохранил с его братией самые близкие и дружеские отношения. Его восторженные впечатления о порядках и строе монастырской жизни Оптиной Пустыни ясно показывают, как велико было влияние иноков этого монастыря на его впечатлительную душу. В письме от 1850 года к графу Толстому Гоголь так описывает свои впечатления от посещения Оптиной Пустыни. "Я заезжал по дороге в Оптину Пустынь и навсегда унес о ней воспоминание. Я думаю, на самой Афонской горе не лучше. Благодать видимо там присутствует. Это слышится в самом наружном служении, хотя и не можем объяснить себе, почему. Никогда я не видал таких монахов. С каждым из них, мне казалось, беседует все небесное. Я не расспрашивал, кто из них как живет: их лица сказывали сами все. Самые служки меня поразили светлой ласковостью ангелов, лучезарной простотой обхождения; самые работники в монастыре, самые крестьяне и жители окрестностей. За несколько верст, подъезжая к обители, уже слышится благоухание; все становится приветливее, поклоны ниже и участье к человеку больше". Всматриваясь ближе в это восторженное преклонение Гоголя перед Оптинским монастырем, невольно приходишь к выводам, что, действительно, в строе и жизни этого монастыря существовало что-то такое, что способно было невидимыми духовными нитями привязать к себе ум и сердце великого художника. Гоголю, без сомнения, во время его постоянных путешествий по беспредельным равнинам Руси приходилось видеть много прославленных обителей, но ни одна из них не оставила такого глубокого следа на его .воображение, ни одна из них не произвела такого сильного впечатления на его душу, как Оптина Пустынь. Усталый от разрешения сложных духовных вопросов, от тяжелых нравственных пыток самобичевания, от того великого, по своему культурному значению, служения человечеству "проповедью любви суровым словом отрицания", Гоголь морально отдыхал в тихой монашеской обстановке Оптиной Пустыни, среди искренно уважаемых им старцев, светлые личности которых были для Гоголя как бы живыми воплощениями тех великих христианских идеалов смирения, самоотречения, любви к ближним и других, к которым так страстно и мучительно стремилась его религиозная душа.

Эти же самые светлые стороны Оптинских старцев привлекли в Оптину Пустынь в 1877 году Федора Михайловича Достоевского, который в поисках разрешения сложных метафизических вопросов, волновавших его ум, решил лично познакомиться с несшим тогда в Оптином монастыре подвиг старчества старцем Амвросием, имя которого, без сомнения, и теперь известно во многих самых отдаленных уголках нашей родины. Посещение Достоевским Оптиной Пустыни имело огромное последующее значение для создания такого великого художественного произведения, как "Братья Карамазовы" и, в частности, старца Зосимы, прототипом для которого послужил Оптинский старец Амвросий. Старец Амвросий по тому огромному, не поддающемуся никакому учету нравственному влиянию на всех соприкасающихся с ним людей, бесспорно, принадлежит к великим жизненным явлениям, над которым невольно приходится задумываться как историку, изучающему значение личности в развитии культуры данного народа, так и психологу, задавшемуся целью изучить народную психику в тех ее проявлениях, которые не укладываются в обычные шаблонные рамки нашей повседневщины. Интересную и глубоко поучительную картину представляла из себя Оптина Пустынь при жизни старца Амвросия. Богатые и бедные, образованные и необразованные, здоровые и больные непрестанной вереницей шли и ехали в Оптину Пустынь, чтоб получить совет и благословение уважаемого старца, который в этом не отказывал никому из приходящих к нему. Приходил ли интеллигентный светский человек, уже успевший разочароваться в жизни, старец своей простой, бесхитростной беседой умел всегда так настроить душу посетителя, что тот уходил уже в бодром, радостном настроении. Приходил ли какой простой крестьянин за каким-либо житейским указанием, старец всегда внимательно выслушивал и давал тот или другой совет. Все приходящие для него были равны. И все их вопросы, как бы мелочны они ни были, всегда находили в его душе отклик. Сохранилось одно в высшей степени характерное воспоминание о старце Амвросии. У одной женщины, служившей у помещицы птичницей, несмотря на усердный уход, все кол ел и индюшки, так что хозяйка хотела ее прогнать. В горе и отчаянии идет она к старцу. "Батюшка, — просит она, обращаясь к Амвросию, — помоги, сил моих нет, сама над ними не доедаю, пуще глаза берегу, а колеют". Присутствующие смеялись над бабой, а старец, участливо расспросив женщину обо всем, дал совет, как нужно кормить птиц. Смеявшимся же присутствующим сказал, что для этой женщины вся жизнь в индюшках.

Вот это-то участливое отношение к человеческому горю, к людским страданиям, искреннее желание всем помочь добрым словом, советом, указанием сделали старца Амвросия в глазах народа тем мудрым духовным наставником, за советами и благословениями к которому ежегодно стекалось в Оптину Пустынь со всех концов России множество паломников и паломниц. Интересно отметить, что многие из них, еще не бывая в Оптином монастыре, заранее, уже по одним рассказам, проникались к старцу Амвросию таким глубоким уважением, что считали своим нравственным долгом в трудных и важных случаях жизни испросить его совета и указания; конечно, наряду с людьми такого рода в Оптину Пустынь часто приезжали и такие, которых просто интересовало то обаяние, которое создалось вокруг имени старца Амвросия. Но и на этих людей, часто из-за одного только простого любопытства приезжавших к старцу Амвросию в Оптину Пустынь, его личность действовала так обаятельно, что, покидая Оптин монастырь, они уже понимали значение того великого подвига, который нес старец Амвросий, и делались его искренними друзьями.

По рассказам современников, лиц, посещавших старца Амвросия, больше всего поражало в нем уменье быстро ориентироваться в психике пришедших к нему за советом людей. Это был какой-то особенный чудный дар быстро узнавать по одному только выражению лица, чем страдает и болит душа пришедшего, и соответственно этому давать то или другое наставление. Это-то уменье проникнуть в недосягаемые для взора обыкновенных людей недра человеческой души, способность видеть насквозь всю душу посетителя, видимо, сильно поразили Достоевского, который объяснению этого явления посвятил целые страницы в "Братьях Карамазовых", появившихся в 1879 году. "Он так много принял в душу свою откровений, сокрушений, сознаний, — пишет Достоевский в "Братьях Карамазовых" про старца Зосиму, — что под конец приобрел прозорливость уже столь сильную, что с первого взгляда на лицо незнакомого, приходившего к нему, мог угадать, с чем тот пришел, что тому нужно и даже какого рода мучения терзают его совесть, и удивлял, смущал и почти пугал иногда пришедшего таким знанием тайны его, прежде чем тот молвил слово". Другая черта в личности старца Амвросия, сильно привлекшая внимание Достоевского, которую он тоже воплотил в образе инока Зосимы, — это уменье старца сродниться душой с пришедшим к нему за советом. Беседовал ли он с простыми безграмотными крестьянами, он всей душой проникался их нуждами, заботами, интересами, весь уходил в их быт и положение, и они с трогательной доверчивостью рассказывали ему свое горе и радости, и он всем давал советы, всем подавал духовную руку помощи, хотя бы нужда казалась, с первого взгляда, мелочною и ничтожной, вроде упомянутой выше нужды птичницы, у которой колели индюшки.

По монастырским воспоминаниям, Достоевский приехал в Оптину Пустынь и, познакомившись со старцем Амвросием, целые часы проводил с ним вместе в его келлии, беседуя о многих вопросах, волновавших его творческий ум. Здесь-то, по всей вероятности, во время их долгих бесед, когда нравственный облик старца Амвросия вырисовывался перед Достоевским во всей его духовной, внутренней красоте, и зарождался в душе великого русского писателя тот прекрасный, полный неземного величия тип старца Зосимы, отдавшего себя всего на служение человечеству со всеми его радостями и печалями. Вообще вся обаятельная личность инока Зосимы, нарисованная Достоевским с таким неподражаемым мастерством, с такой глубокой, художественной правдивостью, ясно показывает, что впечатление, полученное Достоевским от знакомства со старцем Амвросием, было так сильно и глубоко, что, преломившись в гранях его творческой души, оно вылилось в такой дивный, художественный, полный психологической правды образ, который, без сомнения, будет вечно принадлежать к лучшим созданиям человеческой мысли. И кто знает, может быть, в образе старца Амвросия, этого прототипа инока Зосимы, проникнувшегося искренней христианской любовью к страждущему человечеству, Достоевский нашел живой облик, в котором так сильно и рельефно отразилась любимая в его творчестве идея — служение людскому страданию и горю высшей и благородной стихией человеческой души — любовью.

Из других русских писателей и поэтов, посещавших Оптину Пустынь, следует упомянуть про Апухтина. Проводя годы детства в своем родовом имении Павлодар, Козельского уезда Калужской губерний, находящемся недалеко от Оптиной Пустыни, будущий поэт каждый год, по заведенному в семье обычаю, отправлялся вместе с матерью на говение в Оптин монастырь. Здесь, в монастыре, юную душу ребенка больше всего поразила личность старца Макария, воспоминание о высоком нравственном облике которого Апухтин, как прекрасный отзвук впечатлений от этих поездок в Оптину Пустынь, сохранил на всю жизнь и воплотил в образе старца Михаила в поэме "Год в монастыре", а также необыкновенное обилие цветов в скитском саду.

Меж кельями разбросанными — сад,
Где множество цветов и редкие растенья
(Цветами монастырь наш славится давно)

пишет Апухтин в своей поэме "Год в монастыре", очевидно, имея в виду Оптину Пустынь. Тот, кому приходилось бывать в Оптиной Пустыни в настоящее время, без сомнения, знает, что эта любовь к цветоводству до сих пор еще сохранилась у оптинских монахов, которые с необыкновенным усердием и старанием разводят в скитском саду различные сорта цветов, даря их на память об обители паломникам. Впечатления об этих поездках в Оптину пустынь, видимо, так глубоко врезались в детскую память Апухтина, так сильно поразили его воображение, что даже в конце своей жизни, по свидетельству знакомых, он с удовольствием любил рассказывать про этот волшебный сон наяву, который оставил самое светлое воспоминание в его поэтической душе. Как дивное видение дней юности, как чудный отзвук какой-то неземной песни, эти воспоминания жили в чуткой душе поэта, пока, наконец, в конце его жизни уже не вылились в красивые, звучные стихи упомянутой выше поэмы "Год в монастыре". Трудно, конечно, разбираться в тех побуждениях и причинах, которые привлекли в Оптину Пустынь таких великих людей, как Гоголь, Достоевский и братья Киреевские. Трудно, конечно, теперь в достаточной степени выяснить, кто из них зачем сюда ехал и что они ожидали от Оптиной обители. Одно только можно с уверенностью сказать, что впечатления, вынесенные ими из этих поездок в Оптин монастырь, были в высшей степени светлы и отрадны. Одни из них, как Гоголь, в этих впечатлениях находили целебную, духовную силу, которая успокаивающим образом действовала на их больные нервы и болезненную душу; другие, как Достоевский, находили в них превосходный психологический материал для своих сочинений; наконец, третьи, как Киреевские, — разрешение и объяснение многих интересных проблем славянофильства. И нужно заметить, что во всех этих воспоминаниях, посвященных Оптиной Пустыни, во всех этих впечатлениях, воплощенных отчасти в художественные образы, красной нитью проходят глубокие неподдельные симпатии к строю и порядкам этого замечательного монастыря, сделавшегося волею судеб в прошлом столетии местом паломничества многих великих русских людей. Этот образцовый порядок в монастырской жизни не перестает существовать и теперь. Всякого, кому приходилось посещать Оптину Пустынь, поражал прежде всего этот особенный образцовый порядок в жизни обители. Нам кажется, что объяснение этого явления кроется в том обстоятельстве, что среди братии Оптинского монастыря необыкновенно большой процент интеллигентных людей, которые, отрекшись от света и мира, уже вполне сознательно несут подвиг отшельничества. И бывая теперь в Оптиной Пустыни и посещая могилы уважаемых старцев Макария и Амвросия, невольно воображением переносишься к тому времени, когда к этим смиренным инокам, поставившим себе целью в жизни в простоте сердечной разрешать запросы человеческой души, приходили такие гиганты литературной мысли, имена которых будут вечно служить лучшим достоянием родного народа.