«Белый крест» преподобного Трифона Печенгского (комментарий в аспекте культуры)

	Утраченная в послереволюционные годы церковь преп. Трифона в Печенгском монастыре

По следам лопарского апостола

У местечка Нейден под Киркенесом шоссе, идущее через всю Норвегию из Заполярья к Осло, выходит к берегу реки, делает поворот и плавной дугой обходит несколько строений, среди которых одно кажется удивительно родным и знакомым и в то же время каким-то здесь необычным и посторонним - маленькая часовня, какие можно увидеть на Русском Севере и в Карелии, только на редкость миниатюрная, похожая на сказочную избушку с православным крестом над входом. Дорога делает еще один поворот, выходит на мост, и, как волшебное видение, избушка-часовня теряется из виду...

Впервые проезжая через Нейден, я вспомнил, что несколькими днями раньше, листая путеводители по коммуне Сер-Варангер, что в провинции, или фюльке, Финнмарк, я уже видел фотографию этой часовни как одной из местных достопримечательностей. Ее русское происхождение не вызывало сомнений, и она меня, естественно, заинтересовала, как и всякий след отечественной культуры, который мы неожиданно находим за рубежом. Хотя в общем-то в существовании некогда определенного русского православного влияния в этом районе Норвегии и нет ничего необычного.

Дело в том, что здесь, в самой северной части Скандинавского полуострова, с давних времен переплелись судьбы различных народов и их культур - норвежской и русской, шведской и финской и, естественно, местной - саамской. Иллюстрацией этому может служить то, что небольшая пограничная река, вытекающая из озера Инари и впадающая в Баренцево море, может иметь три вполне официальных названия: "Паз" по-русски, "Пасвик" по-норвежски и "Патсойоки" по-фински. Более того, у реки есть еще и другие названия, хотя их и не пишут на карте - на различных диалектах саамского языка. Пожалуй, многовато для водного потока длиной в две сотни километров!

Но такова специфика восточных районов Финнмарка. Ведь до 1826 года это были "ничейные земли", точнее, район, на который в равной степени претендовали Россия и Норвегия. Еще в XIII веке на землях, населенных саамами, которых в России именовали лопарями, с востока появились русские, основавшие в 1264 году Колу, нынешний Мурманск, а с юго-запада все чаще стали наведываться шведы. В 1326 году новгородские послы, прибывшие к королю Швеции Магнусу, объявили, что "дело разграничения передают воле Божьей". "Божья воля" затем на протяжении ряда столетий была такова, что саамы превратились в подданных двух, а то и трех стран: Финляндия, то есть юг этих районов, была завоевана шведами, Норвегия входила в состав Королевства Датского, ну а на востоке была Россия. Русские сборщики подати доходили на западе до Тромсе, норвежские - до Умбы на востоке. Но постепенно этот, как его официально именовали датчане "Фэлледс дистрикт", или "Общий район", сокращался. В XVI веке Россия стала считать своей западной границей Бугенес, называемый русскими Верес-Наволок: в середине века у Печенги был основан православный монастырь и самый западный из его приходов стал здесь крайним форпостом российского влияния. В 1715 году специальным трактатом впервые была четко определена граница между Данией и Швецией в Лапландии, а с присоединением Финляндии к России он был взят за основу для проведения границы между Великим княжеством и Норвегией. В 1810 году на карте была определена граница общих для России и Дании владений, которые затем и были разделены конвенцией 1826 года между Россией и Норвегией.

Так на реке Паз и сошлись границы трех стран - России, Норвегии и Финляндии, а если учесть, что до 1940 года область Печенги на востоке от нее принадлежала независимой Финляндии, то станет ясно, насколько в этом сравнительно небольшом и мало заселенном районе сплелись судьбы разных государств, народов и культур. Не мудрено, что в Финнмарке население далеко не однородно по своему составу: здесь и сегодня живут и норвежцы, и саамы, и финны. Эти последние, которых здесь зовут квенами, в конце прошлого века составляли половину жителей главного города Финнмарка Вадсе, и сейчас там можно видеть памятник финским колонистам, внесшим важный вклад в освоение этих суровых мест...

Поэтому само по себе то, что я обнаружил русский "след" на севере Норвегии, меня не особенно и удивило. Но когда, рассматривая туристские брошюры, я случайно спросил о сохранившейся в коммуне Сер-Варангер православной церкви Виктора Белокопытова - нашего стажера, работавшего на радиостанции "Радио Пасвик" в Сванвике, что тоже в окрестностях Киркенеса, то услышал историю, которая меня крайне заинтриговала.

- Ее еще во времена Ивана Грозного соорудил русский по имени Трифон. Представляешь, он был разбойником, жену свою убил, а потом - церковь построил! - поделился своими познаниями Виктор.

История эта тогда показалась мне странной и неправдоподобной. Все в его словах смахивало то ли на легенду, то ли просто на какую-то путаницу. У нас-то такие древние церкви днем с огнем искать нужно: все либо сгорели, либо порушены. Да и привычно это уже в народной молве связывать события прошлого либо с Иваном Грозным, либо с Петром I. И еще: убийца - строитель церквей! Но совсем не доверять словам Виктора у меня тоже не было оснований - эту историю он явно услышал здесь, в Норвегии, а с историей тут привыкли обращаться серьезно. Поэтому рассказ Виктора остался у меня в памяти и, когда я собственными глазами увидел крошечную часовню, лишь подогревал мое любопытство. Так что, оказавшись в Нейдене вновь, я попытался узнать о церквушке все что мог, а затем, уже вернувшись в Москву, засел над книгами в библиотеках.

Трифон, как выяснилось, и впрямь фигура историческая - его жизнь описана и в житиях святых, и в научных трудах. Трифон, в миру Митрофан, сын священника, родился около Торжка в 1485 году и появился в 1524-м в Лапландии, где он скитался по саамским стойбищам. Религиозные вожди саамов - кебуны - с недоверием относились к русскому пришельцу, но после двадцати лет его трудов значительное их число уверовало в "истинного Бога", как писали старые книги. Не имея священного сана, Трифон отправился в Новгород и получил у архиепископа грамоту на возведение церкви. Нося бревна за три километра, он соорудил храм Святой Троицы, чем фактически положил начало Печенгскому монастырю. Основание этого монастыря в 1553 году Трифоном и иеродиаконом Соловецкого монастыря Феодорием явилось как бы заявлением прав России на земли, примыкающие к Варангер-фьорду. Поэтому в 1556 году Печенгскому монастырю была дарована царская грамота о защите и поддержке его деятельности. В память "царских щедрот" Трифон построил для монастыря еще один храм - во имя святых Бориса и Глеба на реке Паз. В этой реке он и крестил саамов: по-саамски она называется Бассай, что означает "святой" - в Лапландии она стала чем-то вроде Днепра для древних русичей. Эта церковь на реке Паз, кстати, позже тоже сыграла немаловажную роль. Как писал в 1895 году Евгений Львов в своей книге "По студеному морю", иллюстрациями к которой послужили зарисовки тогда еще начинающих художников В. Серова и К. Коровина, "если бы не храм Бориса и Глеба, построенный Трифоном, нам пришлось бы уступить эту территорию, так как не было основания проводить границу".

Дошел Трифон и до Нявдемской губы, или Нейден-фьорда, где на западном берегу есть утес Аккобафт. В верхней его части на красном граните отчетливо виден белый крест, который при ближайшем рассмотрении образован пересечением прорезающих породу кварцевых жил. Еще в начале нашего века у местных саамов было живо преданье о том, как пришел сюда Трифон проповедовать против кебунов. Будто услышал он, что на Аккобафте собралось много народа, и кебуны собираются приносить жертвоприношения из оленьего мяса. Приехал туда преподобный Трифон на лодке, поднял руку к утесу и сделал знак креста. Крест запечатлился на скале и виден до сих пор. Кебуны обратились в каменья, а жертвы их - в прах.

Там же, на реке Нявдеме, Трифон построил часовню, ставшую центром самого западного на севере православного Нявдемского прихода.

Попутно заметим, что часовня в Нейдене, вместе с Печенгским монастырем и церковью в Борисоглебске упоминается в монографии норвежского ученого Коре Сельнеса, посвященной русско-норвежским отношениям на протяжении последней тысячи лет, как одно из подтверждений русскими своих прав на эти земли.

Умер Трифон в 1583 году, а спустя шесть лет Печенгский монастырь разорили шведы, уничтожив всех его иноков. Но триста лет спустя монастырь было решено возродить, добавив к его названию имя Трифона.

Примерно так описывают жизнь и деяния "лопарского апостола" - преподобного Трифона - русские православные издания. В них упор делается на то, что он еще в годы юности отличался особым благочестием, однако каким образом он стал пустынником и почему отправился на берега Ледовитого океана, из них так и не ясно. Но вот профессор саамского языка из Королевского университета в Кристиании, знаток Лапландии Й. А. Фриис в 80-е годы прошлого века поведал несколько иную историю Трифона, показав его и с другой стороны, которую, если даже и знали в России, конечно же постарались бы обойти молчанием в житии преподобного.

Оказывается, не вся жизнь Трифона протекала в служении Богу. По преданию, он в молодости был отпетым разбойником и с шайкой своих товарищей опустошал пределы Финляндии и Карелии, убивал людей, жег селения и проливал много невинной крови. Жестокого атамана в его опустошительных набегах всегда сопровождала молодая красивая подруга - женой, любовницей ли она была - неизвестно. Одетая в мужское платье, она следовала за ним повсюду. Звали ее Елена, и была она из знатного рода. Трифон, согласно преданию, жил учителем в доме ее отца, и, как это бывает, молодая ученица влюбилась и решила покинуть дом со своим учителем. Кротостью и влиянием, которые она имела на Трифона, ей удавалось спасти немало невинных жертв. Но однажды ей случилось заступиться за одного из молодых слуг атамана, обвиненного товарищами в измене. Трифон хотел убить того ударом топора, но Елена заслонила его. Хмель и вспышка ревности совсем ослепили Трифона, и Елена упала с раскроенным черепом. Это и изменило последующую жизнь Трифона. Он оставил шайку, уединился, не употреблял пития, где был хмель, не ел мяса, только рыбу и коренья. Так, ведя жизнь отшельника, он добрался до Лапландии...

Эту версию Фриис услышал в 60-е годы прошлого века, путешествуя по Финнмарку и Кольским землям, где в районе Печенги и записал легенду у местных саамов. Заинтересовавшись ею, он изучил литературу и архивы, которые убедили его, что легенда небезосновательна.

Видимо, этот "норвежский" вариант жизнеописания Трифона и услышал в Сванвике Виктор Белокопытов. Какой бы из них ни был ближе к истине, и как бы оба они ни были окружены вымыслом и преданиями, но с именем Трифона и по сей день связывают появление и монастыря в Печенге, и церкви в Борисоглебске, и часовни в Нейдене.

Следы "лопарского апостола" на протяжении последующих веков хоть и не теряются, но оказываются очень смутными и запутанными. Однако его деяния (или, скорее, деяния вообще русских в тех краях, приписываемые преподобному Трифону) оказали свое влияние на дальнейшее развитие этих земель и постоянно напоминали о себе.

Нейденская часовня была как бы крайней западной точкой, своеобразным форпостом проникновения православия и вообще русского влияния на северном побережье Скандинавии. Долгие годы, ввиду размытости и неопределенности границ, русские свободно проникали западнее, а норвежцы - восточнее ныне пограничной реки Паз. Исследователям Лайле и Туру Турсенам удалось проследить историю нескольких норвежских семей на мурманском берегу вплоть до 1946 года. Русское присутствие к западу от реки Паз, к сожалению, проследить гораздо сложнее.

Если оставить в стороне все легенды, то доподлинно известно, что Нейден-фьорд (Нявдема, Невдема, Навдема и Неутам-йоки) был знаком русским давно, действительно уже во времена Трифона: в грамоте Ивана Грозного 1556 года "Навденская губа" упоминается среди тех мест, которые были отданы в вотчину Печенгскому монастырю.

По грамоте, данной царем Алексеем Михайловичем в 1675 году отстроенному заново уже в Коле монастырю, подтверждается владение "Невдемой". Там же говорится, что на реке Навдеме монахи Колопеченской обители ловили рыбу и имели монастырские строения - амбар и погреб. Однако ни в этой грамоте, ни в тексте "Большого чертежа" (книге XVI - XVII веков, служившей описанием маршрутной карты "для Великого Государя службы посылок") о существовании там погоста не упоминается. Поэтому в середине прошлого века на основе анализа российских документов, касающихся этого района, было сделано предположение, что нейденская часовня появилась не ранее XVIII века, а упомянутые монастырские строения находились на том месте, где впоследствии и расположился погост.

Но если учесть, что в изданиях уже начала XIX века "Невдемский погост" то исчезает, то появляется (причем то на левом, западном, то на правом, восточном, берегу Нейден-фьорда, а то и вообще на острове), все это просто, скорее всего, свидетельствует об ошибках и неточностях в сведениях в России о Нейдене и его часовне. В этом смысле норвежские исследователи всегда выражались более определенно и однозначно относили постройку нейденской часовни к XVI веку.

Что касается погоста Бориса и Глеба, или Пазрицкого погоста, то о времени построения его церкви говорится в грамоте Колопеченскому монастырю 1675 года: "На Паз-реке... на устье храм Стратотерпцев Христовых Бориса и Глеба, поставленье строителя (монастыря Печенгского) старца Трифона". Первый храм Печенгского монастыря освящен не ранее 1532 года. Значит, церковь на Паз-реке - тоже. Сооружение часовни в Нейдене, скорее всего, относится к тому же времени.

Все последующие века центром православия и русского влияния в Лапландии был Колопеченский монастырь, и русские миссионеры продолжали свою работу среди саамов. Под воздействием православного русского влияния сложилась целая группа саамов: живущие в районе Печенги, Пасвика и Нейдена и именовавшиеся у нас "русскими лопарями", а в Норвегии - "скольт-саами"; большинство из них и сегодня православные. Одежда "скольт-саамов", если не считать предметов из кожи и меха - обуви, рукавиц и шуб, - даже ныне напоминает скорее русские сельские наряды, нежели обычный саамский костюм. Норвежский профессор, побывавший в Нейдене в начале XIX века, обратил внимание, что "русские лопари" крайне скрупулезно соблюдают все ритуалы: как любой, приходящий в дом, первым делом крестится и кланяется иконе прежде чем поздороваться с хозяевами, как они совершают омовение перед утренней молитвой, как строго они воздерживаются от куренья и строго соблюдают пост.

В 1886 году Трифоно-Печенгский монастырь был восстановлен на прежнем месте, в Печенге. И в него, как и в нейденскую часовню, саамы приходили как на паломничество. Прежде чем войти в часовню или церковь, зажечь свечи и произнести молитву, они совершали омовение в реке. В Трифоно-Печенгский монастырь приезжало и немало норвежцев: для них он был в Лапландии представителем всего русского. Однако, похоже, что с восстановлением монастыря в Печенге про церковь на Паз-реке и часовню в Нейдене стали забывать.

В середине прошлого века о церкви в Пазрицком погосте порой уже писали как о несуществующей (в начале XIX века погост еще существовал). Хотя именно об этой церкви говорится в трактате 1826 года со Швецией о проведении границы: она стояла на левом берегу, и принадлежащая ей земля в одну версту в окружности как бы вдавалась в норвежскую территорию.

В 1871 году в Борисоглебске по желанию великого князя Алексея Александровича была построена новая, чрезвычайно изящная, деревянная церковь святых Бориса и Глеба. "Однако рядом с ней стоит старенькая, сооруженная по преданию Трифоном, - говорилось в одном издании самого конца прошлого века. - Церковь эта заключена в новую деревянную обшивку, но внутренность ее представляет собой драгоценный археологический музей древней церковной утвари и икон". При церкви действовала лопарская духовно-приходская школа и небольшая библиотека.

Последние упоминания о часовне в Нейдене и церкви в Борисоглебске встречаются в самом конце прошлого века. Потом о них у нас напрочь забыли. Норвежец Э. Воррен пишет, что церковь в Борисоглебске просуществовала до 1940 года. Тогда эта территория просто отошла к Советскому Союзу после Финляндской войны, и о борисоглебском храме вспомнили лишь двадцать лет спустя.

На крошечном борисоглебском КПП, в этом богом забытом и одновременно райском уголке, где я застрял, возвращаясь из Норвегии в ожидании автобуса, разговорился с нашим пограничником. По долгу службы офицер должен был знать, что происходит по обе стороны вверенной ему границы, но кроме чисто служебного долга был у офицера и обычный человеческий интерес к местам, где проходила его работа. На большой и подробной карте он отыскал нейденскую часовню и сказал, что построена она при Иване Грозном, показал мне на карте и борисоглебскую церковь, рассказал о ее истории и о Трифоне.

- А взглянуть на нее можно?

- Вы ее не увидите...

- ?

- Туда вас просто не пустят. Граница.

Да, именно благодаря ей, этой церкви, граница здесь прошла по левому берегу Паз-реки - Пасвика - Патсайоки, отдав эту землю, диаметром в версту, России. Теперь же крошечный российский анклав вокруг церкви на норвежском берегу реки для русских практически недоступен.

В послевоенные годы, после последней войны и последних разграничений между СССР, Норвегией и Финляндией, когда мы насовсем присоединили к себе область Петсамо - Печенгу, борисоглебский храм подлатали, немного восстановили, дабы в очередной раз подтвердить свои права на эти земли. Лет тридцать назад, сказал мне офицер-пограничник, открыли впервые Борисоглебск для гостей из Норвегии - единственное место в Союзе, куда они могли на пару дней приезжать без визы. Как некогда ездили они в Трифоно-Печенгский монастырь, служивший для наших северных соседей олицетворением всего русского, таким же в те годы воспринимался и крошечный Борисоглебск. Воплощением "русского" кроме деревянного храма там было еще и специально открытое для них питейное заведение, которое, похоже, если учесть норвежские цены на спиртное - самые высокие в мире, и привлекало гостей. Дело дошло до того, что в Норвегии обеспокоились этим на самом высшем уровне, и безвизовые двухдневные поездки в уголок "русской" Лапландии на Паз-реке прекратились. Граница, открывшаяся было хоть и в одну сторону, снова захлопнулась...

Лежащие к западу от Паз-реки места с начала XIX века все больше утрачивали связи с Россией, и не мудрено, что о них стали просто забывать.

Недалеко от Нявдемы находилось и Шапкино - небольшой залив у самого устья реки, где до 1811 года было самое дальнее становище поморских рыбаков. Еще в 1808 году устье реки защищала русская батарея, следы которой, по воспоминаниям очевидцев, сохранились и в 1826 году. После 1826 года Нявдемский, Ровденский и часть Пазрицкого приходов отошли к Норвегии, и уже в 30-е годы погост "русских лопарей" на Нявдеме был обитаем только летом, а зимой они уходили вверх по реке. Но еще в начале нашего века саамы, проживающие при Нявдемском погосте, как исповедующие православную веру, считались прихожанами русского Пазрицкого прихода. Правда в самом конце XIX века "Путеводитель по Северу России" сообщал, что вид нявдемской часовни "до нельзя жалкий". С тех пор об этой часовне у нас вообще нигде даже не упоминалось.

Сегодня трудно сказать, сколько православных осталось в районе Нейдена. Известно только, что последние "русские лопари", или, как их тут называют, "скольт-саами", уже давно переселились на финскую территорию. Последняя служба в часовне состоялась в 1916 году, а самое позднее захоронение на маленьком местном православном кладбище относится к 1927 году. В одной из книг по истории Финнмарка я нашел любопытную фотографию 1927 года, запечатлевшую старую женщину. "Скольт-саами", говорилось в подписи к ней, представленные здесь Катариной Летов, хотя и стали "норвежскими" в 1826 году, сохранили до сих пор свою культуру, сложившуюся под русским влиянием. Удалось мне установить, что, по крайней мере, еще в 1948 году в Нейдене оставалась одинокая старая саамка, которая с благоговением поддерживала порядок в часовне...

Трудно сказать наверняка, построил ли нейденскую часовню сам преподобный Трифон, "лопарский апостол", или кто-то из его сподвижников, - возможно, она была сооружена много позже, а просто народная молва связала ее появление с окруженной легендами личностью. Но как бы то ни было часовня, освященная когда-то во имя Георгия-Победоносца, сохранилась.

Площадь пола часовни всего один квадратный метр, и она такая низкая, что в ней едва можно стоять во весь рост. Одна из внутренних стен - алтарная - полностью покрыта грубоватыми и потемневшими от времени росписями. И эти картины, по словам норвежского ученого Эрнульва Воррена, "представляют собой почти парадоксальный контраст с маленьким простым сооружением". Повсюду по стенам развешаны маленькие иконки. При слабом свете, проникающем через единственное окно - небольшой проем в одной из стен, трудно теперь определить, что на них изображено. Но когда-то здесь, над многочисленными свечами, стоящими перед алтарем, размахивал кадилом священник, а прихожане опускались на колени на крошечном полу и на траве перед открытой дверью.

Транснорвежское шоссе Киркенес-Осло - часть трансевропейской трассы, пересекающей континент с севера на юг, бережно обходит крошечное деревянное строение, вид которого сегодня я бы не назвал "жалким". И наводит это на грустные мысли: в стране другой веры и другой культуры его пощадили и сохранили, и неизвестно еще, какая была бы у него судьба, окажись оно по восточную сторону границы. А нейденская часовня, даже если все истории, связанные с ней, всего лишь легенды - памятник уникальный, что, вероятно, больше всего и ценят норвежцы, некогда рьяные лютеране, а сегодня, похоже, безразличные к любому Богу. Часовня эта - самая маленькая церковь в Норвегии и, возможно, самая маленькая православная часовня в мире.

Ее сегодня отпирают несколько раз в году по важнейшим праздникам и датам, связанным с преподобным Трифоном. Местного священника здесь нет, и поэтому приезжают сюда священники из Финской православной церкви, ведь с 1917 года до второй мировой войны эти места принадлежали Суоми, а братия Трифоно-Печенгского монастыря после присоединения этих земель к Советскому Союзу перебралась в Hово-Валаамский монастырь в Финляндии. Так что преподобного Трифона финские православные весьма почитают до сих пор. Говорил мне наш пограничник в Борисоглебске, что и наши батюшки из Мурманска как-то наведывались в Hейден.

Эти редкие гости-священники совершают обряды и крестят детей. И сходятся на эти действа местные саамы, в костюмах, образе жизни которых и, говорят, даже в языке сохранилось какое-то русское влияние...

Никита Кривцов

(«Планета Диаспор», 15 июня 2000г.)