Проблема этничности в религии (комментарий в свете веры)

Журавский А.В., зав. редакцией религиоведения Большой российской энциклопедии, к. и. н.

Проблема этничности в религии – не столь проста, как представляется. Мы часто весьма вольно, не задумываясь, употребляем термин этноконфессиональные отношения, этноконфессиональная политика, подсознательно признавая какое-то родство этнического и религиозного.
Почему термин этнические православные, этнические мусульмане имеет право на существование, причем именно в политико-социологическом контексте?
Многие религиеведы и социологи правы, различая, во-первых, этническую и религиозную традиции, и, во-вторых, причастность к религиозной традиции и личную религиозность. Но часто имеет место и упрощение ситуации. Замечу, что результаты социологического исследования, выявляющие религиозную самоидентификацию человека, во многом зависят от постановки вопроса.
На прямой вопрос в лоб: Вы – верующий? - большая часть респондентов еще недавно отвечали: нет. Но те же самые, кто только что признался в своем неверии, на вопрос: к какой конфессии Вы себя относите? – отвечали: я – православный, т.е. относили себя к конкретной религиозной традиции. Где кроется подвох? В сознании человека, в его самоидентификации.
Что такое в представлении рядового гражданина и обывателя быть верующим? Это, прежде всего – осознавать себя верующим и быть им. Требуется идентификация и действие. Причем под действием понимается не просто посещение храма, соблюдение поста и исполнение обрядов, а сознательный выбор мировоззрения, тотально определяющего каждое наше действие и поступок. Вот этой убежденности в однозначном выборе конкретной картины мира у многих людей и нет. Быть верующим – это внутреннее состояние, а не внешняя групповая принадлежность ( хотя и последнее тоже). Это онтологический статус, которым, по ощущению респондентов, они не обладают. Проще определиться с конфессией, поскольку это – традиция, которую можно не знать, а ощущать, помнить, что к этой традиции принадлежали твои предки и чувствовать свою причастность к ней. Т.е. исторически использование термина этническая религиозность – обосновано.
Возможно, для некоторых социологов этого мало. Но ведь соотнесение себя с традицией – первый шаг для последующей идентификации этой традиции, как основополагающей и жизненно важной.
Термин корректен и в исторической ретроспективе: Православие для русских, украинцев, белорусов, чувашей, кряшен и др. является традицией отцов и дедов, которая принесла с собой грамоту, книжную культуру, взрастила национальную интеллигенцию.
К сожалению, это обстоятельство зачастую не учитывают социологи, предлагающие в качестве главного показателя, определяющего количество верующих в стране, численность практикующих верующих, т.е. в случае с Православием, — ходящих в храмы или даже причащающихся. С помощью этого показателя не возможно даже описать картину религиозности населения в дореволюционной России. Тогда все на Пасху и Рождество подходили к исповеди и Причастию — можно проверить по исповедным ведомостям, которые исправно вели священнослужители. Могут ли эти данные свидетельствовать о том, что большинство населения России были православными? Нет, иначе не объяснить последующие безбожный большевистский террор, цареубийство, кощунство и т.д. Т.е. формальные подходы не работают.
Вместе с тем, количество относящих себя к православной или иной религиозной традиции – это «религиозный» ресурс России (в том числе – и в прикладном электоральном смысле).
Сегодня многие говорят о православном ресурсе. Для практической политики ресурсом является то, что:
а) может быть использовано,
б) принимает решения, исходя из неких ценностных стандартов.
Так, например, в Британии сегодня невозможно победить на выборах, если не быть комплиментарным по отношению к мусульманам. В большинстве регионов России претендент, занимающий антиправославную позицию, не наберет большинства голосов, но это не означает, что на выборах победит именно православный кандидат! Почувствуйте разницу!
Сегодня политологи и политтехнологи оперируют не процентами практикующих христиан или мусульман, а традицией, способной влиять на электоральные настроения. Иными словами, определяющими (по количеству голосов) являются не участники богослужений, а те, кто отождествляют себя с определенной культурно-религиозной традицией, даже не обладая при этом личной религиозностью.
Таким образом, и с точки зрения политической науки, термин этнический верующий – легитимный и работающий термин, позволяющий, в частности, оценить электоральный потенциал той или иной религиозной традиции. Пока этого потенциала достаточно, чтобы «провалить» на выборах антиправославного или антиисламски настроенного кандидата, но, несомненно, наступит и следующий этап, когда окрепшие в религиозной традиции выборщики будут принимать решения не просто учитывая, но и исходя из религиозной идентичности претендента и своей собственной.
Религиозное и этническое, действительно, органически связаны между собой. Когда после распада СССР наступила эпоха этнической мобилизации, национальные элиты стали искать легитимные формы своей консолидации, и одной из этих форм стала религиозная традиция. Поскольку национальные традиции были сильно подточены советским интернационализмом, поиск велся по пути наименьшего сопротивления: поиск врага и формы защиты от него. В качестве таких форм защиты от внешнего («большой русский брат») и внутреннего («манкурты») врага в большинстве суверенных республик возникла следующая триада: язык, кадровая политика, религия. В Мари Эл, где традиционной религией уже стало Православие, в среде национальной интеллигенции возникло движение за возрождение марийского язычества как формы защиты от русско-православной культурно-этнической ассимиляции. Т.е. опять же религиозность выступает в тесной связи с этничностью, определяется историческим и культурным родством.
Но здесь, после всех наших выводов об общественной легитимации «этнической религиозности», мы подходим к парадоксальному утверждению. Почему в глубинном онтологическом, если хотите, контексте, нельзя признать корректность терминов «этнические мусульмане» или «этнические православные»? Потому, что нельзя служить двум господам. Нельзя обладать двумя паритетными идентичностями. В противном случае мы получаем клиническую ситуацию раздвоения личности, сознания. Ведь идентичность – это и есть самоопределение личности. Личность самоопределяется: кто она есть? Понятно, что каждый из нас может определить себя одновременно как русского, верующего, сотрудника конкретной организации, сына своих родителей, любителя шахмат и тенниса. Но в этом списке есть предельное основание, которое после выбора личностью формирует вашу личность, меняет ваше мировоззрение, определяет ваши поступки.
В длинном списке ответов на вопрос «кто я?» всегда выбирается один ответ, более главный, который определяет ваш жизненный путь и ситуативный выбор. Поэтому в предельном, онтологическом смысле не может быть синергии этнического и религиозного. Одно всегда будет подчинено другому. Какая-то идентичность станет основной, базисной, предельной. Это то, ради чего вы сможете умереть. Так, за Родину умирали во время войны. Умирали потому, что побеждала гражданская идентичность, т.е. идентичность гражданина страны Советов, гражданина своего Отечества. Так с именем Христа на устах умирали первохристиане и новомученики российские. Вспомним библейский сюжет: Авраам приносит в жертву своего единственного сына. Почему? Потому, что религиозное сознание, религиозный жар веры или, как теперь принято говорить, идентичности, испепелял все остальное, включая отцовство.
И подобных примеров сегодня мы обнаружим множество. Эти две идентичности – религиозная и этническая – очень часто (на уровне групп, сообществ или отдельной личности) вступают в противоречие и противостояние. Если брать ислам, то лучше всего это можно продемонстрировать на примере политических элит Татарстана, конфликт идентичностей которых приобрел формы креативной завершенности. Большая часть татарских интеллектуалов не желает иметь дело с политически активным исламом. Ислам необходим лишь как маркирование национальной культурной традиции. Стремление подчеркнуть уникальность татарского пути порождает модель ислама, подчиненного идее национального возрождения татар. Эта модель реформированного ислама была выработана еще на рубеже XIX-XX вв. поколением татарских просветителей и интеллектуалов – Гаспринским, Акчурой и др. Я имею в виду - джадидизм, евроислам, т.е. реформированный ислам.
Идея этнически ориентированного ислама – джадидзма – копирует турецкую модель этнорелигиозных отношений. Напомним, что идеологией, питающей и удерживающей Турецкую республику, является не исламский фундаментализм и исламский халифат, а светский ислам и модель Великого Турана – тюркского государства, простирающего свое влияние на ареал проживания тюрков (кстати,. и на Астраханский край, Татарстан, Башкортостан, Чувашию – в том числе).
Понятно, что джадидизм и евроислам входят в прямое противоречие с универсалистским, вненациональным характером ислама как такового, ислама как мировой религии. Отторгаемый даже исламским истеблишментом Татарстана, не говоря уже о молодых имамах, получивших образование в Саудовской Аравии или Египте, джадидизм и евроислам до сих пор остаются идеями-фикс татарских интеллектуалов и политических элит, стремящихся ограничить самостоятельность религиозного фактора в республике. Ислам нужен как спекулятивный фактор, но не как самостоятельная и неуправляемая политическая сила.
Кстати, подобная ситуация наблюдается и в христианстве. Очень часто и для многих христианство – это лишь форма сохранения родной этнической самобытности (русской, чувашской, грузинской, армянской и т.д.). И когда встает вопрос о том, что во Христе «нет ни иудея, ни эллина», оказывается, что для многих все-таки есть. Этническое берет верх над религиозным. Это лучший тест на предельную идентичность (т.е. какая она: религиозная, этническая, гражданская…).
Именно поэтому сегодня нет сильных религиозных (в т.ч. православных) партий. Все интеллектуальные спекуляции на тему, что религиозный ресурс не может быть политическим – не приговор, а ситуативный диагноз. Просто еще нет, во-первых, достаточного количества харизматических религиозных вождей (лидеров) и, во-вторых, критической массы людей, чья предельная идентичность была бы именно религиозной, а не национальной, идеологической, меркантильной, наконец. Но, придет время, и религиозных партий (не по названию, а по содержанию их политической и деятельностной активности) в России появится множество. В этом сомневаться не приходится.