За други своя... К 125-летию победы русских войск под Плевной (комментарий в цифрах и фактах)

«Дневник пребывания императора Александра II в Дунайской армии 1877-1978 г.», СПб, 1885., С.464-495

	Император Александр II, картина художника Г.Желязкова. 1917 г. (музей "Плевенская эпопея")

28-го ноября — Его Величество был намерен посетит Богот, но еще накануне дал знать Великому Князю Главнокомандующему, что по случаю дурной погоды Он останется дома.

На рассвете Главнокомандующий телеграфировал Государю Императору, что Осман-Паша ударил на гренадер и намеревается пробиться.

В девятом часу утра Его Величество уехал со свитою под Плевну. Что случилось, и зачем Государь выехал с какою-то поспешностью, никто не знал в Главной Квартире. Оставшиеся в Парадиме недоумевали и как-то не верилось, что близок конец нашим ожиданиям и тревогам. Канонада еще с утра слышалась здесь, но к ней до того привыкли, что не придали ей никакого значения.

Дорогою Его Величество встретил генерального штаба полковника князя Кантакузена, который был послан Великим Князем Главнокомандующим к Государю Императору с донесением о действиях Османа-паши.

Вечером, 27-го ноября, ружейный огонь из турецких траншей, обыкновенно не замолкавший ни днем, ни ночью против позиции генерала Скобелева, вдруг прекратился. Тишина у неприятеля невольно наводила на разные сомнения, и потому генерал Скобелев решился командировать особый секрет, приказав ему высмотреть, что делается у противника. Заложив ружья за спину, секрет подполз к турецкой траншее. Прислушивается—мертвая тишина... не слышно ни голоса людского, ни шагов, ни вообще какого-либо из тех случайных звуков и шорохов, которые всегда служат признаком хотя бы самого осторожного, сдержанного присутствия людей. Ползет секрет далее на самый гребень траншеи, глянул за него по ту сторону—пусто! Соскочили солдаты во внутрь траншеи, прошли несколько шагов, заглянули в одну, другую, третью землянку — нигде ни души. Очевидно, вся траншея была уже покинута. Секрет возвратился к генералу Скобелеву и донес о всех своих наблюдениях. Генерал тотчас же известил об этом по телеграфу Великого Князя Главнокомандующего в Боготе и генерала Тотлебена в Тученице. Последний не замедлил сообщить тоже и генералу Ганецкому, командующему гренадерским корпусом, и всем завидским или „тыловым плевненским" отрядам.

Генерал Ганецкий, получив телеграмму из Тученицы, отдал распоряжение по всему тыловому отряду—быть наготове. Наши кавалерийские аванпосты окаймляли все передовое пространство завидской позиции, и часть из них стояла неподалеку от самого моста. Ночь была так темна и туманна, что следить глазом не представлялось ни малейшей возможности; тем ни менее, сторожевые посты исполнили свою обязанность вполне исправно: они следили за неприятелем на слух, и замечательно, что по всей линии наших аванпостов в эту ночь не было дано ни одного выстрела, хотя некоторые посты приблизились почти ВПЛОТНУЮ к неприятелю; они не хотели беспокоить его преждевременною тревогой и только заботились о том, чтобы слушать как можно чутче и внимательнее. Время от времени, они посылали донесения к генералу Ганецкому, и эти „донесения на слух" сводились к тому, что на неприятельском (правом) берегу Вида, около моста, слышен скрип громадных обозов; что часть повозок спускается с высот к берегу и в одном месте входит в самую реку, но на противный берег не переправляется, а остается в реке; что, вместе с тем, слышен глухой шум от скопляющихся больших масс людей и животных, хотя огней нигде незаметно.

Поздний зимний рассвет и туманная мгла долго не позволяли разглядеть, что делается за мостом; но вот легкий морозец, покрывший обильным инеем всю землю, уничтожил туман и вскоре слабо заалело небо на востоке. Тогда перед сторожевыми нашими постами открылась широкая низина, лежащая между Опонецкими и Тернинскими высотами и выходящая к Виду. Вся эта низина и все склоны предмостных возвышенностей покрыты были сплошными массами людей и обозов. Неподалеку от каменного моста оказался другой, устроенный из составленных попарно повозок, поверх которых наскоро накинута была досчатая и фашинная настилка. Теперь уже сделалось ясно, что тут собрана вся армия Османа, и действительно, в восемь часов утра, быстро спускаясь с высот, потянулись по обоим мостам на нашу сторону густые массы турецкой пехоты. Сторожевые наши посты медленно стали отходить на линии своих окопов, послав предварительно в Дольний-Дубняк к генералу Ганецкому известие о выступлении неприятеля. Как только генерал прочел донесение, тотчас же взвилась в небо сигнальная ракета, и по всему длинному и широкому пространству нашей тыловой позиции барабаны забили тревогу. Как на простых мирных маневрах, спешно, но без малейшей суеты становились гренадеры ружье и строились по-ротно в шеренги на линейках пред шалашами. Не прошло и десяти минут, как все уже стояло на своих местах, сплотившись в столь же стройные, сколько и грозные, колонны.

Но генерал Ганецкий не стал дожидаться, пока соберутся и построятся его батальоны: пяти минут не минуло еще с того момента, как зашипела ракета, и еще барабаны продолжали греметь по линии, перенимая один от другого энергически быстрый бой „тревоги", а он, вскочив на коня, уже мчался в карьер к передовым траншеям, расположенным в расстоянии около трех верст от моста и занятым в этот день, по очереди, Сибирским гренадерским полком, шефом которого, состоит Его Императорское Высочество Великий Князь Николай Николаевич Старший.

Турки бегом выстраивали свою боевую линию на обширной завидской равнине и стремительно бросились в наступление, не подумав даже о необходимости обстрелять предварительно артиллерийским огнем нашу укрепленную позицию. Надо отдать им полную справедливость: если наши гренадеры приготовлялись к бою, по тревоге, как на маневрах, то турки тоже как на маневрах вели на них без выстрела свою атаку. Нужды нет, что из наших траншей осыпали их ружейным огнем, что губительныя шрапнели целыми десятками рвались над их головами—они шли со склоненными штыками молча и только старались учащать быстрый темп своего шага.
Атаку вел сам Осман-паша, красовавшийся пред своими войсками на прекрасном рыжем жеребце, который был прислан ему в подарок от султана. Едва прошли какие-нибудь полчаса, как турки были уже перед нашими траншеями. С одушевленными криками „алла" кинулись они в штыки на окопы и в одно мгновение смешались в них с Сибирцами. Ни один из наших солдат не оставил передовой траншеи: все полегли там под турецкими штыками. Овладев траншеею, турки бросились на нашу земляную батарею, где стояли шесть полевых орудий 2-й батареи 3-й гренадерской артиллерийской бригады. Большая часть прислуги была переколота. Долее прочих оборонялся артиллерист Барабанов, который бил турок своим банником и, уложив им нисколько человек, вышел невредимо из неравной схватки.

В несколько минут неприятель достиг второго ряда наших траншей. Но здесь подоспел Малороссийский гренадерский графа Румянцева-Задунайского полк, который поддержал Сибирцев, и тогда началось горячее стрелковое, а вскоре потом и штыковое дело.

Великий Князь Главнокомандующий в восемь часов утра покинул Богот. Заехав в Турченицу к генералу Тотлебену, около десяти часов Его Высочество отправился вместе с ним и князем Имеретинским далее. По дороге стал ясно слышен гул большой канонады и частая ружейная пальба.

Великий Князь, еще не доезжая траншей Радишевской позиции, пересел нa верховую лошадь. Выбравшись, наконец, за линию наших укреплений, он направился к турецким окопам, по тому пространству поля в несколько сот шагов, где еще накануне ни нам, ни туркам невозможно было показываться безнаказанно. Здесь между нашими и турецкими траншеями местность идет пологою лощиной, легко спускаясь от нас и столь же легко подымаясь к противнику; середину лощины занимает кукурузное поле. Это, как раз, было то самое место, где, 30-го августа, генерал Шнитников, с 30-ю дивизиею, потерпел столь дорого стоившую нам неудачу во время своего двукратно отбитого штурма. И что за грустное, что за мрачное зрелище предстало здесь, когда Его Высочество переезжал лощину! На увядшем кукурузном поле и около него валялись русские трупы, закоченевшие в разных положениях, из которых многие носили явные признаки ужасных предсмертных страданий. Только убитые наповал сохраняли спокойные позы. Эти мертвецы уже совершенно высохли и представлялись скелетами, обтянутыми почерневшею кожей; иные были в мундирах, иные в рубахах, уже истлевших и расползшихся под влиянием продолжительной непогоды. Там и сям валялись шапки, подсумки, изломанные ружья, какое-то тряпье, клочки рваной одежды, крышки от манерок, патронные коробки — все это так и оставалось здесь с 30-го августа; турки своим ружейным огнем препятствовали нам убирать наших мертвых, да и трудно было бы разыскивать их в кукурузе. Жутко и тяжело становилось на сердце при виде этого места....

Но вот Его Высочество поднялся к турецкому редуту, по сторонам которого и вправо, и влево тянулись траншеи. На каждом шагу попадались осколки чугуна, черепки глиняной посуды и стекла, очевидно, переброшенные турками за бруствер; траншейные насыпи были изрыты снарядами.

Внутри редута и в траншеях оставались еще свежие следы жизни их защитников, попадались маленькие медные кофейники с черною гущей на дотлевающих костерках, в особо вырытых ямах; дубовые баклаги с водою, просыпанныя зерна кукурузы, опрокинутые котелки, папиросные окурки, тряпки какие-то и клочки писаной бумаги, обрывки турецких газет, солома примятая, испорченное и потому покинутое оружие, деревянные ящики и жестяные коробки с патронами, которых туркам за великим множеством, очевидно, девать было некуда, - все это валялось по внутреннюю сторону окопов и около кукурузных шалашей, построенных весьма прочно и даже не без некоторого удобства.

Когда минули линии турецких окопов и проехали с версту по полю, изборожденному гранатами, Великий Князь остановился на плоскогорье, с которого вдруг открылся красивый вид на целую Плевну. Лежащая в лощине, как и все почти турецкие города, Плевна вся переполнена садами, из-за которых выглядывают группы белых стен и черепичных кровель, а над ними возвышаются два-три дома европейской архитектуры, несколько тонких минаретов, белый круглый купол главной мечети, ряды пирамидальных тополей и, правеe, на северо-западном конце города,—окрашенный розоватою краскою, каменный православный собор с двумя башенками на переднем фасаде и с большим куполом из белой жести. В соборе турки поместили главный склад пороха и боевых снарядов, а потому на этот пункт неоднократно направлялись целые букеты наших орудийных залпов. На южной стороне, по ту сторону города, ловчинское шоссе поднималось в гору, на вершине которой обрисовывался темный профиль Кришинского редута. Ряды отдельных укреплений виднелись по южным и юго-западным высотам, окружающим город.

Около 12-ти часов Государь прибыл в Императорский редут, расположенный между д. Радишево и Тученицким оврагом. День был серый, туманный и позиции виднелись очень неясно. Наших войск уже не нашли на местах; одни осадные батареи глядели молча по-прежнему направлению. В траншеях, служивших приютом для солдат и офицеров, местами тлели еще небольшие костры, но в окопах было пусто; занимавшие их войска ушли вперед. Только нисколько очередных стрелков оставались еще на местах, при массивных крепостных ружьях, лежавших на бруствере. Было ясно, что Осман-паша пробивается, и нескончаемая ружейная дробь, перекаты батарейных залпов свидетельствовали, что бой в полном разгаре.

По приезде на позиции, Его Величество тотчас послал флигель-адъютантов за собиранием сведений. Затем сев на лошадь верхом, Государь направился вперед к стороне Плевны. Почти вся наша боевая линия покинула уже свои места. Странно было видеть, как вся обстановка быстро изменила свою физиономию. На пути Его Величеству встретились войска, получившие приказание следовать на Плевну; это были резервы, оставившие свои позиции. Куда давались ряды пушек, торчавшие бывало за валами, куда исчезли коновязи с лошадьми, которые глаз привык встречать, подъезжая к известным пунктам. Патронные и зарядные ящики повылезали из своих скрытных за земляными насыпями убежищ и ехали к своим частям, везде - вели лошадей, повозки бороздили грязь, все шевелилось, спешно вперед, как-то сиротливо выглядывали теперь опустелые батареи, кое-где из наших землянок валил дым; солдаты, уходя, нашли нужным зажечь их....

Государь, проехав несколько верст, вернулся обратно к Императорскому редуту, чтобы выждать там прибытие разосланных в разные стороны адъютантов. Вскоре один за другим стали возвращаться они с донесениями, что Осман-паша все еще напрягает все усилия, чтобы опрокинуть гренадер и Плевна уже занята нашими войсками. Первыми прискакали флигель-адъютант граф Милорадович и свиты генерал князь Витгенштейн.

В ужасном нервном и возбужденном состоянии был Государь эти несколько часов, пока приходили известия о длившемся бое на Завидских позициях. Никак нельзя было дождаться окончательного донесения о результате столь важного сражения. Его Величество постоянно двигался, ходил по брустверу редута, всматривался вдаль и советовался с Военным министром, который находился безотлучно при Императоре.

Тем временем бой разгорался с каждой минутой. С самого начала генерал Ганецкий заметил, что турки, видимо, хотят пробиться к Дунаю, потому что, под прикрытием своей атаки на наши ложементы, спешно направляют на Север головы своих обозов. Понятно, поэтому, что наибольшие усилия Османа были направлены на левый фланг Сибирцев, который, наконец, и стал подаваться назад, после упорного, но слишком неравного боя. Были некоторые роты, которые выводили из боя не более, как по пятнадцати человек, за потерею всех офицеров. На помощь левому флангу должна была подойти 2-я бригада 3-й гренадерской дивизии [1], но до ее прихода генерал Лашкарев, находившийся тут с 9-ю кавалерийской дивизией, выстроил свои полки в боевой порядок и приготовился встретить неприятеля в случай прорыва. Под Лашкаревым упала лошадь, пронзенная двумя пулями, и в тоже время до пятнадцати коней и всадников выбыли из строя. Турки, между тем, ломили на наш левый фланг, пока не наткнулись на 1-ю бригаду 5-й пахотной дивизии, расположенную в траншеях, идущих к Виду под тупым углом левого фланга Сибирцев. Полки этой бригады, Архангелогородский и Вологодский, под начальством генерал-майopa Рыкачева, приведенные сюда на смену румын дня за три до 28-го числа, неожиданно встретили противника из-за окопов таким огнем, что турки сразу оставили всякие дальние покушения против левого фланга, но за то все свои усилия сосредоточили против центра нашей позиции. Генерал Ганецкий все время разъезжал по войскам первой линии и ободрял их.

— Кукурузники, не отступать и не смей думать об этом!— с веселым видом, грозя кулаком, кричал он нескольким Сибирским ротам, пред которыми в одном месте расстилалось кукурузное поле.

— Ваше превосходительство, патронов нет! Расстреляли уже все патроны,—отвечали ему из ложементов солдаты, показывая пустые подсумки.

— Ну, и наплевать, коли, нет! Такие молодцы и без патронов, одним штыком турнут неприятеля, да и батарею свою назад отберут!

— Рады стараться, ваше превосходительство! Прикажите вперед идти!

— Не торопись, братцы, будет время,—прикажу! Не бойсь, назади не останетесь! А патроны вот уже подвозят!

В то время турки успели переправить за Вид семь орудий, которые приблизились к нам настолько, что гранаты их летели через обе линии окопов и лопались около резервов. Все это, в соединении с отчаянными усилиями неприятеля против центра, побудило Ганецкого послать находившегося в его распоряжении свиты генерал - майора Струкова к начальнику 2-й гренадерской дивизии, генерал-лейтенанту Свечину, который уже шел от Дальнего-Дубняка к месту боя. Ганецкий приказал Струкову вести эту дивизии в направлении того пункта, где турки сосредоточивали наибольшие свои усилия, и указать ей место, назначенное для нея в боевой линии.

Между тем, раненые у нас все прибывали и прибывали: на носилках, пешком и ползком тащились они кое-как к перевязочному пункту, но не раздавалось в среде их ни громкого стона, ни ропота. Все они, от старших офицеров до последнего солдата, сознавали, что на этом поле идет теперь решительное дело чуть ли не об участи целой войны, а тут уже не до личных страданий того или другого....

Ганецкий все еще продолжал разъезжать по боевым линиям и ободрять солдат. Его сопровождали начальник отрядного штаба, полковник Маныкин-Неуструев, генерального штаба полковник Фрезе, адъютанты и ординарцы. Начальники общих гренадерских дивизий, генерал-лейтенанты Свечин и Данилов, съехались на несколько минут с генералом Ганецким и, среди боя, держали с ним непродолжительное совещание относительно дальнейшего образа действий.

Спешным шагом и в образцовой стройности проходил мимо корпусного командира Астраханский гренадерский Наследника Цесаревича полк.

— Помните, Астраханцы, чье имя вы носите! — крикнул им Ганецкий, после обычного приветствия.

Рядом с Астраханцами, но несколько правее их, двигались в том же направлении Самогитские гренадеры. Оба эти полка, вспомнив боевую сноровку своих доблестных суворовских дедов, дружным ударом в штыки „на ура" насели на противника, поддержав изнемогавших в продолжительном и неравном бою Сибирцев. Вышвырнув, из траншеи турок, они отбили у них захваченные русские пушки. Но, мало того: здесь же были взяты с бою и семь турецких орудий, вместе с ящиками, между которыми нашлись и наши, русские (5-й артиллерийской бригады), захваченные под Плевною в несчастливом для нас деле 8-го июля, а рядовой Астраханского полка, Егор Жданов, с бою взял турецкое знамя. Лейб-казак 4-го эскадрона Арсений Нефедьев, наряженный в качестве вестового к генералу Каталею, был послан этим последним с Терникской позиции на поле сражения узнать, что там делается. Нефедьев, верхом, примкнул к охотникам, штурмовавшим отбитую у нас траншею, и когда турки, не выдержав удара, дали тыл и спешили увозить свои пушки, Нефедьев погнался за крайним орудием, свалил ударами своей берданки двух ездовых и, взяв под уздцы одну из уносных лошадей, повернул орудие назад и привез его к ложементам, уже занятым гренадерами.

С отбитием траншеи успех сражения склонился на нашу сторону. Это было в половине одиннадцатого часа утра. Турки заколыхались и, поддерживая перестрелку, отбежали на расстояние ближнего ружейного выстрела, откуда открыли частый огонь по нашим ложементам. Тут завязался ожесточенный стрелковый бой, которому вторила артиллерийская канонада. Наши орудия стреляли из-за окопов, а турецкие—с высоты мостовых укреплений и с опонецких редутов. Гранаты противника рвались среди наших войск, и, таким образом, ружейная и орудийная пальба без умолку гремела по всей линии войск наших и турецких. В это время под Османом-пашею была убита его рыжая лошадь, и сам он ранен пулею в левую икру, на вылет. Преувеличенная молвою весть о ране и (благодаря падению коня) даже о смерти Османа быстро пронеслась по рядам его армии. Те же самые батальоны, которые полчаса назад с такою отчаянною решимостью лезли на наши окопы и после отбитого штурма все еще осыпали нас огнем с совершенно открытого поля, — теперь, чуть лишь разнеслась между ними роковая весть, шарахнулись назад, к Виду, в самом крайнем беспорядке. Наши гренадеры, с барабанным боем, тотчас же по всей линии перешли в общее наступление. Турки с каждой минутой расстраивались все более и более, так что в полдень вся плевненская армия бежала уже вразброд отовсюду, сплошь заполнив собою все раздольное пространство открытого и широкого поля. Люди, казавшиеся издали серыми и синими точками, именно как муравьи двигались по равнине и сплошными темными массами толпились у обоих мостов на Виде, а в это время наши гранаты то и дело разрывались посреди их в разных направлениях. Здесь полегло множество турок... Но хуже всего было им у Вида. В крайнем беспорядке кидались эти массы на мосты и прямо в реку, сталкивая одни других целыми кучами; несчастные раненые, военные обозы, орудия, зарядные ящики, обывательские арбы с имуществом и хозяевами стремглав летели в воду, после того, как перила на каменном мосту обломились. Наконец, большая часть всего этого успела кое-как перебраться на тот берег, столпилась на шоссе в полугоре и поползла в разных направлениях на глинистые вершины. Но множество турок оставалось еще около мостов и по нашу сторону Вида. Артиллерийская бригада флигель-адъютанта полковника Щеголева, памятного всей России еще с прошлой восточной войны, вынеслась далеко вперед под гранатным огнем турецких редутов и сыпала картечью в смятенные толпы неприятеля. Генерал Ганецкий счел уместным даже приостановить несколько лихое наступление этой бригады, из опасения, что если неравно турки вздумают вдруг воспользоваться ея чересчур изолированным расположением и бросятся с отчаяния на нее в атаку, то орудия наши, пожалуй, и не успеют уйти, благодаря вязкой, разбухшей от дождей почве.

Великий Князь Главнокомандующий сидел на бугорке и следил за действиями в бинокль. Плевна была перед ним. Вправо спускались с высот и шли в боевом порядке по долине войска 9-го корпуса. Барон Криденер прислал донесение, что впереди идет Воронежский полк, а за ним—Козловский и Галичский. Части 9-го корпуса с утра еще заняли редут № 1-й. а потом №№ 4 и 5; что же касается Кришинских укреплений, то они еще на рассвете без боя заняты были войсками Скобелева 2-го. 1-я бригада 31-й пехотной дивизии вступила в укрепленный турецкий лагерь, после чего несколько приостановилась, чтобы дать время вытянуться 2-й бригаде. Генерал Каталей доносил, что гвардейская бригада Философова, получив приказание Ганецкого, наступает по Софийскому шоссе и теснит неприятеля с его левого фланга. Впереди раздавался неумолчный грохот боя, которого картина была, однако, заслонена ближайшими по ту сторону Плевны вершинами. Вскоре и от генерала Струкова получилась депеша, с извещением, что наши траншеи были отняты турками у Сибирцев, но снова заняты гренадерами, что бой идет горячий и клонится более к стороне софийского шоссе; обозы же турецкие направляются из города к стороне Дуная. От барона Криденера пришло еще известие, что явившиеся к нему перебежчики заявили, будто в городе идет грабеж производимый в турецких домах болгарами, а потому, для водворения порядка, он отправил в Плевну жандармскую команду. Получив донесение об окончательном занятии города и редутов нашими войсками, Великий Князь здесь же, на бугорке, закусывая просто куском хлеба с сыром, подозвал к себе генерала Левицкого и продиктовал ему краткую программу нового распределения и дальнейших стратегических движений наших боевых сил, освобождаемых теперь от необходимости блокировать Плевну. В это время на плоскогорье появились шесть болгар, пришедших из города. На них надеты были красные фески, так что сначала некоторые приняли их за партикулярных турок. Костюмы европейского покроя обличали в них горожан довольно зажиточных.

— Добре дошел! Добре дошел, братушко!—радостно обращались они к каждому с обычным их приветствием, протягивая и пожимая руки.—Турцы-ты вече (уже) утекли от Плевеня! Турцы-ты вече нема на Плевень! Ура, добри-те челяци (добрые люди)! Ура, братушки!

На вопрос: зачем пришли?—болгары отвечали, что пришли приветствовать нас и посмотреть на Великого Князя.

Наконец, сквозь пороховой дым, заметили в свите генерала Ганецкого, что на мосту среди всей этой толчеи и сумятицы широко машет кто-то белым флагом. Вскоре после этого из нашей передовой цепи привезли к генералу турецкого офицера с завязанными глазами. Но Ганецкий, зная неоднократно, уже испытанное нами вероломство в этом отношении турок, отказался принять парламентера и приказал трубачу проводить его обратно к мосту. Перестрелка, между тем, продолжалась. Но не прошло и четверти часа, как приехал новый парламентер не говорящий, впрочем, ни на каком языке, кроме турецкого. Этот последний точно также не был допущен к переговорам нашим генералом, который, подозвав к себе Струкова, просил его написать на французском языке записку к самому Осману. „Ваше превосходительство,—писал карандашом на клочке генерал Струков, — командующий отрядом генерал Ганецкий поручил передать вам, что он примет для переговоров только лицо, заменяющее вашу особу, так как генералу известно, что сами вы ранены".

Вручив эту записку турецкому посланцу, Ганецкий приказал Струкову ехать вместе с ним к мосту и там ожидать ответа.

В недоумении, многие тысячи турок толпились на правом берегу Вида, томясь еще неизвестностию о своей участи, тогда как на нашей стороне уже гремело могучими раскатами от батальона к батальону победное „ура", во славу Русского Государя!

Подъехав к мосту, генерал Струков увидел, что на встречу ему, в сопровождении двух кавалеристов, скачет какой-то белокурый офицер, с розовым лицом и небольшими рыжеватыми усами. Несмотря на красную феску, в типе этого лица сказывалось гораздо более европейского, чем турецкого, начала.

— Тевфик-паша, лива (бригадный генерал), исполняющий должность начальника штаба армии Османа-паши,—рекомендовался он на французском языке, изящно приложив руку к феске. Струков отрекомендовался взаимно и спросил, имеет ли он какие-либо полномочия от Османа? Тевфик-паша отвечал отрицательно.

— В таком случае, генерал, чего же вы желаете, приближаясь к нашей цепи?

— Армия сдается, Осман-паша — тоже.

— Это мы знаем, но мы не видим пока лица, вполне уполномоченного для переговоров. Нам нужно лицо, которое вполне бы заменяло особу вашего главнокомандующего; об этом уже писано вам.

Тевфик-паша заявил, что, так как раненый Осман положительно лишен всякой возможности выехать сам к генералу Ганецкому, и так как ему не хотелось бы, помимо самого себя, вручать кому бы то ни было слишком важную и ответственную обязанность переговоров о сдачи целой армии, то он покорнейше просит, не будет ли генерал Ганецкий столь любезен — пожаловать в шоссейную караулку, где притаился пока турецкий главнокомандующий.

Генерал Струков послал ординарца передать это приглашение по принадлежности, а Тевфик-паша рысью воротился назад, к Осману.

Не задолго пред этим, у нас был подан сигнал отбоя стрельбы. Турки не стреляли тоже. Но тут среди томительного ожидания обеих сторон, наступила нравственно очень трудная минута: обе стороны были нервно напряжены до последней крайности, и каждый человек чувствовал, что если вдруг сорвется откуда-нибудь случайный выстрел, — один только ружейный, совершенно нечаянный выстрел, — кровопролитный бой, как порох, снова вспыхнет в тоже мгновение, еще с большею силою и ожесточением.

Генерал Ганецкий, казалось, испытывал тоже самое опасение, а потому, подъехав к мосту и, указав рукой на караульный домик, он отрывисто сказал Струкову одно только „ступайте!"

Струков дал шпоры и поскакал в гору по шоссе, около которого валялись мертвые и раненые турки. Массы пока еще вооруженных турецких солдат, в немом и неприязненном молчании стояли на мосту, на дороге, на брустверах батареи на горных склонах, в которых в это время, пройдя кришинские укрепления, приближалась 16-я дивизия, с генералом Скобелевым во главе, а левее ее подходила гвардейская бригада 3-й гв. дивизии генерала Философова, расположенная до сего на правом фланге завидской позиции.
Пробравшись сквозь тесные толпы турецких солдат и объехав несколько групп убитых и раненых, генерал Струков приблизился к шоссейной караулке, около которой скучилась масса неприятельских фронтовых офицеров и несколько пашей, беев, докторов с повязкою «красного полумесяца» и личных адъютантов Османа. Домик этот представлял из себя обыкновенную белую мазанку под черепичною кровлей, прислоненную задом к горному склону и укрытую спереди бруствером мостового укрепления, которое изнутри было изрыто, словно ямами, беспорядочно-расположенными землянками. Бросив поводья вистовому казаку, Струков вошел в сени караулки. Направо — дверь, на лево — дверь, прямо впереди — тоже дверь, ведущая в коровник, наполненный ранеными. Правая комнатка битком набита была турецкими офицерами и наполнена облаками табачного дыма; на полу валялось несколько медных, измятых под ногами, музыкальных труб, рассыпанные патроны, разорванные патронташи, исковерканное оружие. Толпа эта глухо и серьезно разговаривала между собою.

— Где здесь Осман-паша?—спросил по-французски Струков.
Один из ближайших к выходу офицеров, окинув его апатически равнодушным взглядом, молча кивнул головою на левую дверь. Струков отворил ее и переступил порог.
В убогой, тесной горенке, давно уже прокоптелой от дыма большого очага, помещавшегося направо от входа и едва освещаемой двумя маленькими оконцами, откинувшись несколько назад к стене, сидел Осман на вбитой в землю деревянной скамейке. Нравственное и физическое утомление сказывалось во всей фигуре и отчасти в лице турецкого главнокомандующего. Впрочем, лицо его было хотя и бледно, но спокойно. Раненая левая нога Османа, освобожденная от сапога, лежала на пустой жестянкой коробке из-под патронов. Личный врач Османа, Хабис-бей, пожилой, высокий и широкоплечий мужчина, склонившись на одно колено, заботливо осматривал его рану, окруженный бинтами, медикаментами, инструментальным прибором, металлическим тазом и восточным кувшином с водою. Наружность паши, с первого же взгляда, производила довольно приятное впечатление. На вид ему лет за сорок, и если вообразить себе вместе с этим сильную физически натуру, при среднем росте и некоторой дородности стана, характерный погиб бровей, небольшие карие глаза, с очень умным, но тихим выражением, широкое, здоровое лицо, с несколько выдающимися верхними скулами, обрамленное небольшою темною бородою,—это, приблизительно, будет портрет Османа. Одет он был в черный сюртук тонкого сукна, с расшитыми галуном рукавами; ни на шее, ни в петлице,—ни одного ордена; с одной стороны спускалось пальто, небрежно накинутое на плечи, сбоку висела кривая сабля, та самая, что была ему прислана в подарок от султана. Вдоль стен этой горенки безмолвно стоял целый ряд старших пашей, с почтительно и грустно потупленными головами. Здесь, между прочим, присутствовали: ферик (дивизионный генерал) Адиль-паша, участвовавший еще в прошлой Восточной войне,—большая, красивая, спокойная и почтенная фигура; Тевфик-паша, получивши образование в Париже; Атиф-паша, Гуссейн-паша, Садык-паша, Эдхем-паша и многие другие. При входе Струкова, Осман не без усилия поднялся со скамейки, сделал по-восточному обычный приветственный знак и первый протянул вошедшему руку.

— Вы ранены, прошу вас сесть, генерал! — предупредительно поспешил сказать Струков, помогая ему опуститься на скамейку, и затем отрекомендовался.

Осман пригласил его знаком садиться; но генерал Струков, в силу военного этикета, продолжал объяснение стоя, отдавая этим должную дань почтения паше, как главнокомандующему. Вслед за генералом Струковым вошло сюда несколько румынских старших офицеров, которые, только что покончив боевое дело с турками на Опонецких высотах, прошли со своими батальонами чрез неприятельские батареи и спустились к шоссе, на долину.

Объяснение между нашим парламентером и Османом происходило на французском языке, который хотя и знаком отчасти турецкому полководцу, однако, не настолько, чтобы можно было обойтись без переводчика.

— Я сюда явился,—сказал Струков,—по приказанию генерала Ганецкого, приветствовать ваше высокопревосходительство с блестящею атакой и, вместе с тем передать вам, что генерал Ганецкий, не имея пока никаких приказаний от Его Высочества Главнокомандующего, может предложить вам только полную, безусловную сдачу, как вас самих, так и всей вашей армии.

Осман выслушал внимательно эти слова и глубоко задумался...

Чрез минуту он тихо поднял голову и, обращаясь к своему врачу, с каким-то покорно-фаталистическим выражением в грустном лице, проговорил медлительным и ровным тоном:—«Дни не равны; день за днем следует, но нет двух сходных: один — счастливый, другой — несчастливый»... А затем, подняв спокойный взор на Струкова, прибавил с подавленным вздохом, и слегка склоняя голову: «Я вполне покоряюсь желаниям Главнокомандующего вашей армии».

Эти тихо произнесенные слова, очевидно стоившие Осману не малой внутренней борьбы, сопровождались нервным подергиванием его лица, внушавшего невольное сочувствие к злополучному полководцу.

— Паша, на все воля Всевышнего,—столь же тихо проговорил ему Струков.

По всему было заметно, что, испытав столько удач в течение четырех месяцев, Осман-паша и на этот раз надеялся на свое уменье, энергию и счастье. Первые два качества сопровождали его до последней минуты боя, но последнее изменило... Не демонстрацию, ради оправдания своего военного имени, предпринимал сегодня турецкий главнокомандующий; нет, он действительно веровал в свою счастливую звезду, действительно был убежден в удаче прорыва, иначе незачем бы ему было отдавать приказание офицерам забирать весь их багаж, все военные запасы, и тащить с собою громадные частные обозы плевненских обитателей турок. И, притом, ему ровно ничего не было еще известно об успехах генерала Гурко в Балканах, о взятии Врацы и Этрополя, о занятии Орханиэ и Врачеша; он считал путь на Софию, равно как и путь на Виддин, совершенно свободными в тылу нашей линии обложения.

Получив от Османа изъявление полной покорности воли Его Высочества, Струков тотчас же послал за генералом Ганецким. Хасиб-бей, между тем, принялся доканчивать перевязку. Осман, в глубоком раздумье, сидел молча и понуро; молча и серьезно продолжал стоять вдоль стен и ряд почтительных пашей, ловя исподлобья внимательным взглядом малейшее выражение мысли или оттенок чувства на спокойно отуманенном лице главнокомандующего.

Через полчаса приехал начальник нашего завидскаго отряда. Переступя порог, почтенный генерал, только что вышедший победителем из рокового, решительного боя, снял с своей седой головы лейб-финляндскую фуражку и, с присущею ему простотою старого солдата, открыто и радушно протянул руку вставшему с места Осману, и оба они крепко, как друзья, пожали руки друг другу.—«Поздравляю вас!— сказал Ганецкий, как всегда, отрывисто и громко, смотря в глаза Осману ясным и приветственным взглядом.—Поздравляю! Вы чудно вели атаку!.. Прикажите класть оружие».

И, проговорив это, он сел на широкую скамью рядом с Османом. Прошло с минуту в полном молчании, в течение которого оба недавние противника, время от времени, только искоса вскидывались друг на друга пытливыми взглядами, как бы изучая один другого. Напряженное молчание становилось, наконец, тягостным. Турецкие паши хотя и слышали последнее приглашение генерала Ганецкого, но никто из них не тронулся отдать войскам приказание о сдачи оружия: видимо никто не решался произнести последнее роковое слово.

— «Ваше превосходительство, — взглянув на карманные часы, обратился Струков к генералу Ганецкому:—уже пятый час, будет поздно... Не благоволите ли подтвердить ваше приказание?»

Тогда генерал Ганецкий поручил ему повторить через драгомана свое требование.

Осман тяжело поднял руку и, обратясь взглядом к Адиль-паше, повелительно махнул ему в направлении двери. Адиль-паше почтительно и скорбно поклонился, сложив на груди ладони, и, в сопровождении генерала Струкова, вышел из караулки для отдачи тягостного приказания.

Затем Осман, как-то встрепенувшись внутренне, быстрым движением снял с себя саблю, задумчиво поглядел на нее, как бы прощаясь, тихо вздохнул и молча подал заветное оружие генералу Ганецкому.

Между тем, Адиль-паша, взобравшись на пригорок, будто мулла с высоты минарета, закричал что-то войскам и замахал руками, показывая жестом, чтобы люди снимали с себя и клали на землю свое оружие. Тут наступила крайне критическая минута немого протеста и сопротивления. Толпы неприятельских солдат стояли, словно бы на них столбняк вдруг нашел. Они ясно слышали крики настойчивого приказания cедобородого, почтенного Адиля, но никто из них и не подумал слагать оружие. Потребовалось энергическое вмешательство офицеров, из которых ближайшие к караулке первыми побросали в общую кучу свои сабли и револьверы и затем направились к своим таборам понукать к тому же аскеров. С явною неохотой и медлительными, ленивыми шагами стали, наконец, отовсюду сходиться к шоссе солдаты и сваливать в беспорядочные кучи свои прекрасные скорострелки, и в этом резком звуке, с которым стукались о камни падающие ружья, явно сказывалась глубокая досада, с какою эти оборванные, истощенные долгими трудами и голодом, люди расставались со своим вооружением. Не только скорострелки, но и кожаные подсумки, и суконные патронташи, срывая с себя, швыряли и разметывали они по всему полю, и рассыпали целые массы металлических патронов, втаптывая их ногами в размокшую почву. Множество ружей кидали не разряженными, отчего, при падении их, нередко раздавались, то там, то сям, случайные выстрелы. Наши войска в это время все ближе и ближе подходили со всех сторон и покрывали своими стройными рядами все окружающее пространство речного берега, долину и возвышенности. Турки были оцеплены полным кольцом, и ни одному из них не было уже никакого выхода из этого рокового круга.

Великий Князь Главнокомандующий, пробыв с полчаса на плоскогорье, приказал подать себе коня и направился в город. Старухи крестились и приветствовали Его Высочество и свиту поклонами; из уст их нередко раздавалось радостное «добре дошел!»

Весь город имел совершенно мертвый вид: ворота и калитки наглухо заколочены, стекла в окнах большей частью выбиты, лавки все заперты или разорены; в домах по большей части пусто, и такая же мертвая пустота царила в узеньких, глубоко-грязных, косых и кривых улицах.

Великий Князь проехал по городу в направлении к Тернинским высотам. Когда конвой Его Высочества выбрался на вершину ближайшей возвышенности,—вся Плевна очутилась под ногами и была видна как с птичьего полета. По некоторым улицам тянулась пехота; по другим рысили казачьи разъезды; тяжелая батарея громыхала колесами, перебираясь в брод по каменистому руслу Тученицкого ручья. Великий Князь ехал по направлению к Виду. Верстах в двух вправо, внизу по долине чернели линии войск, в боевом порядке выходивших мимо Плевны в тыл туркам. Вот на встречу Великому Князю скачет ординарец и, приложив руку к козырьку, докладывает что-то. Мигом проносится по свите радостная весть— «Осман отброшен за Вид, к Плевне, Осман сдается», и восторженное «ура» несется по всей свите, по всему конвою. Великий Князь тотчас отправил своего ординарца, поручика Дерфельдена, с радостной вестью к Государю, на Императорский редут.

Вскоре открылись высоты, занятые нашими войсками, и сверкнула как бы стальная полоса Вида: на одном берегу его тесно стояли наши батальонные колонны, на другом, против них, синели турецкие таборы, в беспорядке перемешавшиеся между собою. Они еще не были обезоружены, но канонада уже прекратилась. Турки целыми роями покрывали и дол, и вершины, а против них со всех сторон на соседних вершинах тихо и стройно стояли наши, опустив ружья «к ноге».

Великий Князь подъехал к Виду, который излучисто протекал внизу, омывая страшную крутизну, на вершине которой в этот момент присутствовал Его Высочество. С этого пункта все поле сражения было как на ладони. Многие взялись за бинокли, с помощью которых можно было видеть раскиданные по обширной равнине печальные следы только что оконченного боя: тела, подбитые ящики, опрокинутые фургоны...

С надвидской крутизны можно было спуститься только пешком, да и то с трудом немалым. Все спешились, и вслед за Его Высочеством, ведя в поводу лошадей гуськом, по одиночке стали сходить вниз по обрыву, который на деле оказался еще круче, чем на глаз, так что идти можно было только на каблуках, а не всею ступнею; лошади же, скользя вытянутыми передними ногами, просто съезжали на крупах. Этот спуск отнял около часу времени. Его Высочество, спустившийся во главе сопровождавших его лиц и конвоя, опять сел на лошадь, дважды пересек в брод излучину реки и, выбравшись, наконец, на открытую плоскость, помчался к войскам гренадерского корпуса. За Великим Князем развивалось его белое знамя, по которому могли направляться замедлившие на спуске. Вскоре все поле покрылось толпою отдельных всадников свиты, мчавшихся в полный карьер к каменному мосту, который виднелся верстах в двух впереди, легко перекинутый через Вид на нескольких высоких устоях.

Там уже шумело в воздухе несмолкаемое «ура» гренадерских полков, завидевших приближение Его Высочества, и в это же время полковые оркестры стройно играли народный гимн. Его Высочество осадил коня пред фронтом Своих Сибирцев, поздравил войска с блестящею победой, поблагодарил их за все труды, за их геройское мужество и, наконец, высоко подняв над головою фуражку, провозгласил «ура» во славу Государя Императора. Затем, Великий Князь объехал все части войск отдельно и каждую подарил особо задушевным, милостивым словом.

Гренадерские полки, Казанские драгуны, Бугские уланы, Киевские гусары, артиллерия конная и пешая и орудия, взятые у турок,—все это тесно стояло на том самом месте, где разыгрался последний эпизод, последний момент блистательного боя. Там и сям валялось несколько турецких тел и около десятка лошадиных, воловьих и буйволовых трупов с развороченными внутренностями; раненые турки, в окровавленной одежде, лежали во рву и ютились около арб или на подбитых повозках в ожидании перевязки. Внизу у самой реки умирал раненый аскер, которому трое наших солдатиков заботливо смачивали приподнятую голову и подносили ко рту манерку с водою. Умирающий жадно прилип к воде губами, напился и тотчас же отдал Богу душу. На самом мосту алело несколько луж еще свежей крови; из под прозрачной воды виднелись опрокинувшиеся с моста, вместе с частью перил, животные и люди, обломки арб и оружие... Все это лежало на каменистом дне неглубокой реки. За мостом, уже на турецкой стороне, наши и румынские санитары и медики накладывали перевязки раненым туркам и здесь же составлено было в ряды у подошвы обрывистой горы, упирающейся в самое шоссе, первое оружие, сданное сегодня неприятелем. При съезде с моста стояли уже наши часовые: по одну сторону дороги—Сибирский гренадер, по другую—Румын-доробанец в бараньей шапке с перьями.

Государь Император в неведении произошедшего события, мучимый и на этот раз долее других, в нервной лихорадке, ожидал известия о результате боя в редуте.

Около четырех часов вдруг заметили скачущего всадника по направлению к Императорскому редуту, и как будто он издали машет шапкою и кричит что-то войскам. Так как выстрелы все еще продолжали доноситься, хотя несколько поредевшие, то с каким-то недоумением и недоверием смотрели на радостные жесты посланца. Но вот он подскакивает к редуту...

«Ваше Императорское Величество, Осман-паша сдается» крикнул полковник Моравский, еле выговаривая слова и с трудом держась на седле.
«Иди сюда!» ответил Император и Сам скорыми шагами пошел навстречу Моравскому.

Последний едва мог отрывистыми словами объяснить суть дела.

«Спасибо, молодец!» произнес Император, подавая ему руку и тут же поздравил Моравского с флигель-адъютантским мундиром.

Все присутствующее, объятые неожиданностью, наконец, пришли в себя и в криках «ура!» излили всю свою душу.

Государь снял фуражку и со слезами на глазах сотворил крестное знамение.

Затем, обратившись ко всем присутствующим, Его Величество сказал:
— «Господа! Сегодняшним днем и тем, что мы здесь, мы обязаны Дмитрию Алексеевичу Милютину! Поздравляю Вас, Дмитрий Алексеевич, с Георгиевским крестом 2-й степени!»

Государь этим указал на значение совета, данного Военным министром после третьей Плевны.

Военный министр Д. А. Милютин, растроганный этими высоко милостивыми словами Императора, бросился благодарить Государя и Его Величество принял его в Свои объятия.

Через пять минуть заметили опять скачущего всадника. Это был ординарец Главнокомандующего,—Дерфельден, посланный Его Высочеством к Государю с донесением о взятии Османа-паши со всею армиею в плен. Оказалось, что полковник Моравский прискакал к Императорской гори с донесением к Главнокомандующему и по приказанию генерала Скобелева, к которому Моравский был послан Великим Князем с предупреждением, что Он будет находиться при Государе. Между тем, Его Высочество, узнав еще раньше о сдаче Османа-паши, направился в Плевну.

Государь, чувствуя крайнюю усталость, стал сбираться к отъезду с позиции. Обдумывая какие награды дать начальствующим лицам за их труды и испытания, Его Величество невольно вспомнил также и о том, сколько страданий выпало на Его долю...

Когда же Император шел, чтобы сесть уже в экипаж, то обратился к Д. А. Милютину говоря:
— «Дмитрий Алексеевич! Испрашиваю у Вас, как у старшего из присутствующих георгиевских кавалеров, — разрешение надеть георгиевский темляк на саблю. Кажется... Я это заслужил»...

Военный Министр низко поклонился Государю, а свита сквозь слезы, крикнула «ура» на сколько только хватало сил у каждого.

После этого, сев в коляску Император поехал в Парадим.

Вернемся теперь в караулку, в которой помещался Осман-паша.

Вскоре подъехали к ней генералы Скобелевы — отец и сын,—командированные сюда Великим Князем, чтобы принять в свое распоряжение город и сдавшуюся армию. Скобелев 2-й назначен был военным губернатором Плевны и всего района ее укреплений, а отцу его поручено ближайшее наблюдение за порядком сдачи войск, прием оружия, обозов и снаряжения турецкой армии, и вообще главное начальствование над всем пространством поля последней битвы. Оба они вошли в караулку и познакомились с Османом, которому наш «белый генерал» хорошо уже был известен, если и не лично, то на деле. Они разговорились и М. Д. Скобелев, между прочим, высказал Осману через переводчика:
— Скажите паше, что каждый человек, по натуре, более или менее завистлив, и я, как военный, завидую Осману в том, что он имел случай оказать своему отечеству важную услугу, задержав нас четыре месяца под Плевной.

Осман поблагодарил его величаво-красивым турецким жестом и ответил с скромною улыбкой:
— Генерал еще так молод годами и, между тем, успел уже так много и хорошо заявить себя на военном поприще, что я не сомневаюсь,—если и не я, то, может быть, мои дети отдадут ему почтение, как фельдмаршалу русской армии.

Пробыв около получаса в караулки, генералы Скобелевы и Ганецкий простились с Османом и, в ожидании прибытия Главнокомандующего, направились за Вид, к войскам Гренадерского корпуса, а генерал Струков предложил Осману отправиться в Плевну, предполагая, что Великий Князь поедет из города к Виду по шоссе, и, таким образом, турецкий Главнокомандующий встретится Его Высочеству на дороге. К караулке подкатила собственная коляска Османа, запряженная парою прекрасных бледно-буланых лошадей в английских шорах, с чалмоносным, красиво одетым кучером-арнаутом на козлах; любопытные толпы русских и турок, перемешиваясь между собою, плотно окружили домик и коляску. Турецкие офицеры на руках вынесли из караулки своего раненого предводителя и заботливо усадили его в экипаж. Врач Хасиб-бей почтительно поместился против паши, на переднем сидении. Осман отдал прощальный поклон окружавшей его толпе соратников, арнаут щелкнул бичом, и ретивые кони красиво тронулись с места, Впереди шел конвойный взвод румынских каларашей, а позади—взвод наших Бугских улан, под командою корнета Бакунина. Генерал Струков ехал верхом рядом с экипажем; турецкая свита Османа, в составе всего его штаба, следовала тоже верхом вокруг коляски; здесь в особенности, выдавался красивым костюмом один из пашей гарцевавший несколько впереди прочих на кровном сером арабском жеребце, убор которого разукрашен был золотыми бляхами, бирюзой и алыми шелковыми кистями. Позади многочисленной группы турецкого штаба потянулись на славных, крепких лошаках офицерские вьючные багажи, негры, феллахи, арнауты, аскеры и всякая прислуга. Всем этим пестрым поездом командовал румынский полковник Полизо. Увидя впереди себя конных каларашей, Осман несколько поморщился и скромно заявил Струкову, что, так как он сдался русским, то ему было бы гораздо приятнее, если бы его конвоировали только русские.

— Это распоряжение не от меня зависело,—отвечал генерал Струков:—впрочем, позади в конвое следуют русские уланы.

По-видимому, сообщение о русских уланах помирило несколько знаменитого пленника с необходимостью следовать под неприятным ему румынским конвоем.

Поезд прошел по шоссе уже порядочное расстояние, как вдруг над Видом орлиным кличем прокатилось от края до края гор и долины громоносное, победно-радостное «ура» русской армии. То Августейший Главнокомандующий примчался верхом из-за Вида к русским колоннам и поздравлял войска с победой.

Коляску Османа со всем его штабом повернули назад и направили на встречу Великому Князю. Подъехав к шоссейной караулке и узнав, что Османа уже там нет, Его Высочество отправился далее по дороге к Плевне. Массы всякого оружия, наваленные кое-как, то порознь, то целыми грудами на самой дороге, крайне затрудняли проезд.

На половине пути от моста к Плевне Его Высочество повстречал Османа. Коляска остановилась, пленный паша, поддерживаемый Хасиб-беем, привстал в ней на одной ноге, опираясь на кузов. Великий Князь благосклонно протянул Осману руку и в лестных выражениях отдал ему дань похвалы за славную защиту Плевны. Паша молча кланялся и благодарил обычным на Востоке знаком. В это время подъехал князь Карл румынский и, вместе с Его Высочеством, отправился далее по дороге в город. Османа повезли туда же и поместили в одном из удобных болгарских домов, где он провел ночь вместе со своим врачом и прислугою.

В Императорской Главной Квартире ничего еще не было известно о сдаче Османа-паши. Офицеры Почетного конвоя, в ожидании сведений из Плевны, откуда слышалась с утра сильнейшая канонада, прогуливались по дороге и вглядывались вдаль, не едет ли кто по направлению к Парадиму. Около четырех часов пополудни, действительно, они заметили какую-то вздымающуюся пыль. Рассуждая, кто бы это мог быть, они решили, что, вероятно, Государь Император возвращается с позиции, но вскоре обозначилась на горизонте фура, которая обыкновенно возит закуску за Царской свитой. Ямщик немилосердно гнал лошадей, еле сидел на козлах, и видимо было, что он сильно пьян. Офицеры остановились, чтобы его пропустить.

«Ура! Ваше Сиятельство, Осман-паша сдался!» крикнул он, подъезжая к офицерам.

Его остановили и допросили. Быстро разнеслась эта радостная весть в Главной Квартире, и все выбежали из своих нор. Почетный конвой собрался на дорогу, для встречи Государя.

Уже темнело, а Государя все еще не было. Наконец в 7-м часу вечера солдаты заметили вдали Царскую тройку. Дорога немедленно наполнилась солдатами и чинами Главной Квартиры. Наступило таинственное молчание в ожидании слов Императора.

Еще не доезжая конвоя, Государь крикнул из коляски:
«Осман-паша со всею армиею сдался в плен!»

Трудно описать всеобщую радость, и какой праздник настал в Главной Квартире с этого момента.

Войдя к Себе в хижину, Государь заперся, и долго молился, стоя на коленях.

Обед прошел необыкновенно весело.

Его Величество послал к Государыне Императрице следующую телеграмму:
«Ура! Полная победа! Осман-паша сделал сегодня утром попытку прорваться сквозь наши линии по направлению к Виду, но был отброшен к занятой уже нами Плеве и вынужден сдаться без всяких условий со всею своею армией. Тебе понятны Моя радость и наполняющая Мое сердце благодарность к Богу. Я только лишь в 6 часов вернулся с наших батарей. Желал бы, чтобы в большой церкви был отслужен благодарственный молебен.
«АЛЕКСАНДР».

29-го ноября, встав рано утром, Его Величество очень долго творил Свою утреннюю молитву и потом принял с докладом Военного министра, который поднес к Высочайшей подписи следующую грамоту, предназначенную для Великого Князя Главнокомандующего.

«Преодолев огромные препятствия, предводимые Вами доблестные войска Наши, после неимоверных трудов, овладели 28-го ноября сего года, твердынями Плевны и заставили армию Османа-паши, в течении пяти месяцев противодействовавшую всем усилиям нашим, сложить оружие. Блестящим подвигом этим Вы вполне заслужили Нашу сердечную признательность, в ознаменование коей Всемилостивейше жалуем Вас кавалером Императорского ордена Нашего, святого великомученика и Победоносца Георгия первой степени, знаки коего, при сем препровождая, повелеваем Вам возложить на себя и носить по установление. Пребываем к Вам Императорской милостью Нашей навсегда благосклонны».
В сел. Парадиме. 29-го ноября 1877 года.

В одиннадцать часов утра Государь выехал со всею свитою в Плевну. К этому времени Великий Князь Главнокомандующий прибыл к укрепленному лагерю, где собрались все высшие лица армии. Войска подходили сюда с музыкою и строились вокруг лагерной площадки.

Молебствие должно было совершиться на том самом месте, где находилась ставка Османа-паши.

В половине первого в средину этой площадки въехала коляска, в которой сидел Государь Император с Великим Князем Сергеем Александровичем. Главнокомандующий во главе окружавшей его толпы, пошел навстречу. Быстро сойдя на землю и подняв над головою фуражку, Государь с сияющей улыбкой на лице, скорыми шагами приближался к своему Августейшему Брату. При громких кликах войск и толпы, сопровождавшей Главнокомандующего с непокрытыми головами, Они сошлись и бросились в объятия друг другу. Каждый из присутствовавших глубоко разделял то чувство радости, которое наполняло душу Главнокомандующего при первой встрече с Государем после вчерашнего события. Горячо расцеловав Великого Князя, Его Величество вынул из кармана Георгиевскую ленту и собственноручно надел ее на Августейшего Главнокомандующего.

Великий Князь был глубоко растроган и приник устами к руке Императора. Восторженные клики войск и свиты приветствовали нового кавалера высшей степени военного русского ордена. Затем, Его Величество удостоил из собственных рук раздать награды: генерал-адъютантам Тотлебену и Непокойчицкому—Георгия 2-й степени; генерал-адъютанту князю Масальскому и генерал-лейтенантам: князю Имеретинскому и Ганецкому—тот же орден 3-й степени и, наконец, свиты Его Величества генерал-мaйopy Левицкому — 4-й степени, а ординарца Главнокомандующего, лейб-гвардии уланского полка поручика Дерфельдена, посланного вчера с известием о сдаче Османа, пожаловал званием флигель-адъютанта. После раздачи орденов, Государь Император сел на коня и, в сопровождении Великого Князя Главнокомандующего и дежурства, объехал собранные войска, поздравляя их с победой. Отличившиеся части были при этом удостоены особым вниманием Его Величества. По окончании объезда, началось молебствие с коленопреклонением и возглашением «вечной памяти» павшим на поле в день последней брани. Во время многолетия окрестности Плевны опять огласились громом орудий, но на этот раз уже без шипения гранат: в честь победы был сделан салют сто одним выстрелом.

Приехав в Плевну уже с георгиевским темляком, Государь Император подошел, после молебствия, к Великому Князю Николаю Николаевичу и сказал:
«Я надеюсь, что Главнокомандующий не будет сердиться на Меня за то, что Я надел Себе на шпагу георгиевский темляк, на память о пережитом времени».

Великий Князь со слезами на глазах обнял Государя.

Затем, Государь Император, во главе громадной свиты, верхом поехал в Плевну, вместе с Великим Князем Главнокомандующим и князем Карлом Румынским. На пути повстречалось несколько батальонов, не успевших еще подойти к месту молебствия, по причине отдаленности своих бивуаков. Его Величество останавливал каждого из них и удостоивал милостивыми словами.

При самом въезде в город находилось обширное кладбище, усеянное торчащими из земли обломками плитняка, вместо намогильных памятников.

Тут же, рядом с кладбищем, начиналось и городское предместье, где почти все домишки до основания разнесены гранатами. Повсюду встречались развалины и мусор, обломки разной домашней утвари, расщепленные, перебитые деревья, гниющие трупы животных и целые остовы лошадей и буйволов; повсюду валялись облитые свинцом осколки губительного чугуна; на каждом шагу виднелись следы пороховых обжогов на белых стенах, либо широкие пробоины в каменных заборах, да копоть пожаров, — и над всем этим нередко стоял тяжелый смрад разлагающихся трупов. Печальная картина смерти и разрушения!

На нынешний раз город казался уже значительно оживленнее. На балконах виднелись цветные драпировки, а перекрестки улиц были покрыты толпами городских жителей-болгар, которые кидали на пути Государя миртовые ветви. У ворот церкви ожидал целый ряд местного духовенства, в бедном облачении, с крестами, свечами и хоругвями. Вся церковная утварь, находившаяся в руках духовных лиц, была украшена миртами. Государь приложился ко кресту и был окроплен святою водою, приняв поздравительное приветствие от старшего протоиерея. На церковной вышке раздавалась частая дробь деревянной колотушки, заменяющей здесь колокольный звон. Тут же на улицах, вдоль домовых стен, стояли длинные ряды пленных, вышедших взглянуть на въезд Русского Монарха и встречавших Его Величество восточными поклонами.

В одном из лучших болгарских домов был приготовлен завтрак. Государь, с Особами Царской Фамилии, князем Карлом и высшими лицами Двора и армии, имел стол во внутреннем помещении, а для остальных лиц Императорской, Великокняжеской и румынской свит были раскинуты большие столы на дворе под открытым небом. Радостен и говорлив был этот изобильный завтрак, которым угощал Государь Император. Толпа болгар, со священником во главе, подошла к крыльцу, и, попросив к себе бывшего нашего посла при Оттоманской Порте, генерал-адъютанта Игнатьева, горячо вы-ражала ему свою признательность за постоянную и твердую поддержку христиан в Турции. Болгарские девушки, в праздничных уборах, приветливо раздавали офицерам и солдатам зеленые веточки миртов. Вдруг весь двор огласился приветственными восклицаниями: «Браво, Осман-паша! браво!»—и громадная толпа почтительно расступилась на две стороны, приложив к козырькам руки, для отдания чести.

Опираясь слева на плечо Хасиб-бея, а справа на корнета лейб-гвардии казачьего Его Величества полка, князя Дедашке-лиани, раненый Осман шел через двор для представления Его Императорскому Величеству. Тут же шел и драгоман Главнокомандующего, действительный статский советник Макеев, который во время блокады дважды был посылаем в Плевну парламентером. Пленного полководца ввели в комнату, где присутствовал Государь Император.

Его Величество, подойдя к Осману, обратился к нему со следующими словами, (разговор происходил при посредстве Н. Д. Макеева):
«Что вас побудило прорываться?»

«Как солдат, дорожащий своим честным именем, я, во всяком случае, считал своим долгом сделать эту попытку; я не мог, не имел права поступить иначе... Попытка не удалась, но мое несчастие смягчается для меня лично тем, что неудача эта доставила мне счастье быть представленным Вашему Величеству».

«Отдаю полную дань уважения вашей доблестной храбрости, хотя она и была направлена против Моей армии».

«Ваше Императорское Величество»,—почтительно склоняясь, отвечал Осман, —«я исполнил лишь мой воинский долг и надеялся, что тем самым заслужу не только признательность моего отечества, но и милостивое внимание Вашего Величества и уважение Вашей армии».

«Знали ли вы что-нибудь о взятии Врацы, Правца, Этрополя, о занятии нами Орханиэ?»

«Государь, я не знал ничего. Начиная с несчастного для нас дела при Горном-Дубняке, в течение сорока пяти дней никакая весть извне не проникала в Плевну».

«Много ли у вас оставалось продовольствия?»

«Только на пять дней, и накануне моей попытки оно было роздано на руки людям».

«В знак уважения к вашей храбрости, Я возвращаю вам вашу саблю, которую вы можете носить и у нас в России, где, надеюсь, вы не будете иметь причин к какому бы то ни было недовольству».

Осман, с видимым чувством признательности, глубоко поклонился Государю и вышел, поддерживаемый теми же лицами.

На дворе ему подали стул, на котором раненый пленник отдохнул несколько времени. Толпа офицеров почтительно окружила его, и многие из высших лиц выражали при этом свое уважение храброму защитнику Плевны. Комендант Главной Квартиры Великого Князя, генерал-майор Штейн, вручил Осману-паше его оружие, а командир пешего конвоя Главнокомандующего, полковник Ключарев, подал ему полученную от болгар миртовую ветку, в знак того, что сдавшаяся армия и ее доблестный предводитель отныне находятся не между врагами.

Государь Император был в восторженном настроении и даже, казалось, помолодел.
После завтра, Его Величество заехал на обратном пути в православный собор.

Примечания:
1. Полки: 11-й гренадерский Фанагорский генералиссимуса князя Суворова (полковн. Кюстер) и 12-й гренадерский Астраханский Наследника Цесаревича (полковн. Радзишевский), под начальством генерал-майора Квитницкого.