Памяти протопресвитера Александра Киселева (комментарий в цифрах и фактах)

О призвании на пастырское служение

Выступление протопресвитера Александра Киселева на первом заседании Пастырского семинара. Москва, 27 февраля 1995 г.

Опыт мой, хотя и длительный, в рамки семинарских программ никак, по-моему, уложить нельзя. Менялась жизнь, обстоятельства, менялись страны и люди, все менялось. Я не могу быть уверен, что в моем священническом опыте есть что-нибудь заслуживающее внимания, о чем можно говорить как о каком-то примере.
Бог уже вскоре, наверное, скажет мне, каков я был священник, а до того я сам в этом разобраться не могу: был я хороший священник, был я никудышный священник... Все те проблемы, о которых мы говорим, всегда и при всех условиях являются теми проблемами, с которыми священник сталкивается и на которые должен находить ответ.
Моя семья смогла выбраться в начале революции из России благодаря тому, что мой отец родился в г. Юрьеве (Тарту) и поэтому получил право оптации. И мы эмигрировали, когда я был мальчишкой 8-9 лет. Моя семья жила все время в Ревеле (Таллин). Я решил поступить в семинарию, когда вырос и задумался о своем жизненном пути. Я хотел узнать и почувствовать, правильно ли я думаю о христианской жизни, о Православии. Я всегда был верующим, всегда прислушивался к Церкви, но это не удовлетворяло мои потребности и не да-вало исчерпывающих ответов.
Исходя из этого своего пожелания, я направился в Ригу, где была семинария. Те месяцы, когда шли семинарские занятия, я жил там, а на каникулы возвращался в Эстонию к семье. Однажды, за полгода до моего окончания семинарии, на Рождество 1932 г., в Ревель приехал молодой иеромонах, о котором я слышал, но которого никогда не встречал. Наверное, о нем слышали и многие другие жители Ревеля, потому что, когда он проповедовал в Ревельском кафедральном соборе, собор был полон. Это был отец Иоанн Шаховской. Я упомяну только один момент. Проповедуя в храме, он сделал перерыв и на это время ушел в алтарь. Я тоже вошел в алтарь и увидел его коленопреклоненным перед престолом, перед которым он и пролежал ниц эти десять минут перерыва. В жизни я редко встречал, чтобы священнослужитель так трепетно относился к тому, что он будет говорить, к каждому своему слову. Вот пример, достойный подражания, который мне тогда довелось видеть. В большинстве же случаев, когда один из нас проповедует, то другие общаются и всласть беседуют.
После той беседы в соборе отец Иоанн был приглашен поужинать в одну очень мне близкую семью моего учителя по гимназии. Я был в числе десяти-двенадцати приглашенных. И разговоры за столом, и в каком духе они велись, и как этот молодой священник в них участвовал, и какой доминирующий дух он мог вносить в беседу - это все меня поражало. Я попросил разрешения проводить его в тот дом, где он должен был ночевать. Путешествие было недолгим, какие-нибудь 15-20 минут. По дороге я ему рассказал, что я хотел бы быть священником, но через полгода кончаю семинарию, а из нее выхожу почти таким же, как пришел туда, что, если положить руку на сердце, я совсем не чувствую себя готовым к священству. Ощущая свою духовную безграмотность, я подал прошение в Парижский Богословский Институт, который тогда был богат профессурой, и был туда принят и получил стипендию. Весной я собирался получить свой диплом и осенью ехать туда. На это о. Иоанн мне сказал: "Вам туда ехать не надо". "Как это, - говорю, - не надо? Я действительно не имею нужного багажа для того, чтобы стать священником". И тут он сказал Евангельскую фразу: "Невозможное человекам, возможно Богу". Кто этой фразы не знает? Разве я ее тогда впервые услышал от него? Конечно, нет. Но он сказал эту фразу с такой внутренней силой, что она меня и все во мне перевернула. Проводив его и вернувшись домой, я написал два письма. Одно в Париж - в Институт, о том, что я их благодарю, но не приеду. Второе письмо - одной девушке, которую я любил и хорошо знал, так как мы оба в студенческие годы были очень тесно связаны с Русским студенческим христианским движением. Она была студенткой в Юрьеве на медицинском факультете, мы не были еще женихом и невестой, мы просто были близкими, единодушными в своем представлении о деле нашей жизни. Я написал ей, что теперь, этим летом, мы должны пожениться, и я смогу стать священником. Так все и получилось.
Для священника во всех случаях, в каком бы приходе он ни находился, в какой бы стране он ни жил, какой бы ангелоподобный староста у него бы ни был (или не ангелоподобный староста!), какие бы ни были прихожане, кто бы ни был кругом, священнику нужно, необходимо пропитаться словами Спасителя. И если верно, что для тебя Господь Иисус Христос стал не прописной моралью по учебникам, а стал необходимой частью твоей жизни, то ты сумеешь найти себя и в Японии, и в Китае, и в Португалии, где бы тебе ни пришлось жить. Если ты Богу посвятил свою жизнь как священник и если это есть основное звучание твоей жизни, то ты везде не пропадешь. А если будешь пропадать, то благодари Бога, потому, что то положение, в котором ты пропадаешь, оно тебе полезно, все мы это знаем, на этом пути мы учимся.
Подобно тому, как священник носит в себе горение духа, он и находит свое положение и добре священствует. То, что я тогда вдохнул от отца Иоанна, мне помогало всю мою жизнь. И я думаю, что все вопросы о том, как священнику прожить в Германии и как во Франции или в Прибалтике, с какими он там обстоятельствами встретится, - это до некоторой степени теория. А практика сводится к тому, что ты в себе носишь.
К этому я и хочу свести мои краткие слова с моим длинным вступлением.