Памяти протопресвитера Александра Киселева (комментарий в русле истории)

Возвращение на Родину

Как сказал в надгробном слове Святейший Патриарх Алексий, отец Александр Киселев «всегда оставался пастырем, всегда старался духовно окормлять тех, кто нуждались в его попечении».

Протопресвитер Александр Киселев родился 7 октября 1909 г. в Тверской губернии. В 1917 г. его отец, Николай Александрович Киселев, был назначен Временным правительством на административный пост в Сибирь. Но когда семья добралась до этой отдаленной области России, к власти пришли большевики. Николай Александрович был родом из г. Юрьева (Тарту), и у него была возможность вывезти семью в Эстонию, ставшую независимой республикой. Отец Александр позднее вспоминал, как его мать, Анастасия Владимировна, прикрывала детей своим телом от холода, когда они сплавлялись на плоту по Енисею, покидая Сибирь. Заболев, она умерла вскоре после переезда в Эстонию.
В республиках Прибалтики, на земле, еще вчера бывшей частью Российской Империи, оставались в неприкосновенности храмы и монастыри. Здесь было значительное по численности русское население, но не было советской власти. В Прибалтике расцвела деятельность одного из самых значительных явлений русской церковной жизни XX века — Русского Студенческого Христианского Движения (РСХД). Этому движению, у истоков которого стояли старшие друзья и наставники будущего отца Александра, протоиереи Сергий Четвериков, Василий Зеньковский и Александр Ельчанинов, удалось почти невероятное: воссоединить Православие и светскую культуру, воцерковить молодежь и воспитать своих членов деятельными христианами, убежденными патриотами России, открытыми современности и внешнему миру. РСХД организовывало летние лагеря, благотворительные столовые и воскресные школы, издавало газеты и занималось просвещением сельской молодежи. Но в центре всей жизни была Церковь и любовь к России.

	Один из первых съездов РСХД. 1920-е гг.

«Мы, движенцы», — говорил отец Александр, вспоминая о годах своего юношества. В 1933 г. Александр Киселев окончил Рижскую духовную семинарию, но считал себя еще не готовым к священству. Он послал документы в Свято-Сергиевский Богословский институт в Париже и был принят. В то лето в Ригу приехал игумен (впоследствии архиепископ) Иоанн (Шаховской). Отец Александр не раз рассказывал, как поразил его этот одухотворенный священник-монах: на Всенощной, во время шестопсалмия, отец Иоанн сосредоточенно молился в алтаре, распластавшись перед престолом. После службы Александр вызвался проводить отца Иоанна на квартиру, где ему был приготовлен ночлег, и по пути рассказал ему о своих сомнениях и желании получить высшее богословское образование. «Невозможное человеку возможно Богу», — приводил отец Александр слова отца Иоанна. «Эти слова перевернули во мне все. Я вернулся домой и написал два письма: одно в Париж — с благодарностью за то, что меня приняли, и сообщением, что я не приеду учиться, и другое одной девушке, с которой мы вместе работали в Движении, с предложением стать моей матушкой. У нас не было никакого «романа» в принятом понимании этого слова, но я знал, что мы верим и думаем одинаково». Этой девушкой была студентка медицинского факультета Тартуского университета Каллиста Кельдер.19 июля 1933 г. они обвенчались, а через месяц Александр Киселев был рукоположен во диакона, а вскоре состоялась и его священническая хиротония.
Началась жизнь приходского священника — сначала в Нарве, а потом в Свято-Николаевском соборе в Таллине, где дьяконом служил тоже «движенец», отец Михаил Ридигер. Его сын Алеша — будущий Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Алексий II — прислуживал в алтаре. В своих воспоминаниях Предстоятель Русской Церкви всегда обращается к тому неизгладимому впечатлению, которое оставили у него поездки на Валаам, бывший тогда в составе Финляндии и потому не подвергнутый еще разорению. В эти поездки возил приходскую молодежь и детей отец Александр Киселев.
В 1940 г., когда Советский Союз аннексировал Прибалтику, отец Александр впервые столкнулся с трагической дилеммой, встававшей перед большей, частью русской эмиграции: советская Россия — это свои или чужие? Сначала Киселевы никуда уезжать не хотели. Но однажды, как рассказывал отец Александр, он шел по улице — как обычно, в рясе. Мимо проезжал грузовик с «юными пионерами». И эти дети, еще вчера почтительно относившиеся к священнику и подходившие к нему под благословение, стали показывать на него пальцем, кричать «Вон поп идет!» и плеваться. Открыто заниматься просвещением молодежи и открыто противостоять коммунистической пропаганде было больше нельзя.
Киселевы уезжали последним пароходом в Германию, и у них были опасения, что при переходе границы в порту или при досмотре вещей их арестуют и не выпустят. Отец Александр первым поставил на стол чемодан, в котором прямо сверху, никак не спрятанными лежали епитрахиль, крест и Евангелие. Молодой красный офицер открыл чемодан, посмотрел на отца Александра и начал громко кричать: «Проходите, почему вы тут всю очередь задерживаете!». Отец Александр часто возвращался к этому эпизоду. «Я всегда потом думал, почему он это сделал? — говорил отец Александр. — Может быть, проснулось в его сердце воспоминания детства? Или это было просто чудо?» В самые тяжелые и беспросветные годы, когда эмигрантской средой резко отвергалось все «советское», а русский народ рассматривался как полностью порабощенный коммунизмом, отец Александр видел в этом жесте пограничника надежду на то, что где-то под краснозвездным мундиром может теплиться христианская вера.
В гитлеровской Германии отец Александр связал себя с судьбой десятков тысяч русских людей, оказавшихся в трагическом положении между двумя воюющими народами и двумя воюющими антинародными системами, — с власовской армией. Отец Александр никогда не отказывался от этой страницы своей жизни, искренне считал Русскую освободительную армию «третьей силой», стремившейся освободить Россию и от Сталина, и от Гитлера, и верил, что рано или поздно ярлык «предателей» с власовцев будет снят. «Власовское дело — это продолжение непрерывных народных восстаний, которые стихийно возникали на протяжении коммунистического господства России, — писал он в своей книге «Облик генерала А.А. Власова (записки военного священника)». — Это Антонов, Кронштадт, Сибирь, Волга и т.д. Пореволюционная Россия все время продолжала бурлить. Но проявления сопротивления удавалось подавлять, ибо не было опоры, могущей поддержать и развернуть разъединенные действия в одно целое. Началась война. Военные действия могли сыграть роль этой опоры». В то же время как священник, он, приветствуя учредительный съезд РОА в ноябре 1944 г., говорил о милосердии: «Нашей движущей силой должна быть любовь к измученному и обманутому соотечественнику, любовь в противовес всем тем, кто идет во имя зла и ненависти».
Пастырям Русской Церкви Господь предначертал в те годы разные служения. В разных местах и по разные стороны фронтов они служили опорой тем, кто нуждался в их молитвенной помощи. Будущий Патриарх Алексий I был со своим народом в блокадном Ленинграде; вышедший из рядов РСХД тайный монах Антоний (будущий митрополит Сурожский) был врачом во французском Сопротивлении. Тысячи пастырей томились сами, но служили людям в сталинских лагерях. А отцу Александру Киселеву было суждено быть одним из немногих, кто мог помочь брошенным всеми советским военнопленным и рабам-«остарбайтерам». «Моя священническая миссия заключалась в проникновении в «остовские» общежития и лагеря для военнопленных, — писал он. — Дело это сочетало в себе самое радостное и самое горькое. Горькое — от бессилия помочь, от скорби видеть, как вымирали, как мучились, сколько скорби переносили люди... радостное, как пасхальное ликование, от встречи с такой высотой духа, терпения, такой верой, о которой до того только читал в Евангелии. Во время этих путешествий я научился верить в русский народ. Не в существование в его среде только отдельных праведников, но в сам народ, в его массу, в которой, несмотря на множество грехов, ощущаешь неистребимость образа Божия... По сей день я не расстаюсь с той чашей и, совершая Литургию, употребляю именно ее, ту, с которой я объезжал тогда лагеря и из которой причащал тысячи тех, большинства которых уже давно нет на этой земле. Среди них были смертники, приговоренные к казни, и приговоренные к вымиранию от голода, были принимавшие мой путь— РОА и те, которые не шли ни на йоту «коллаборации». Как сейчас слышу стук их бесчисленных ног в деревянных колодках по немецким дорогам. Истощенных, еле идущих, но с песней: «Страна моя, Москва моя, ты самая любимая...»
В последние недели войны сотни тысяч русских бежали от наступающей Советской Армии в западные оккупационные зоны. Среди них был и отец Александр с семьей. В августе 1945 г. в Мюнхене ему удалось получить от американской администрации полуразрушенное бомбами здание, которое принадлежало «гитлерюгенду». В этом доме, который трудами отца Александра, матушки Каллисты и многих их соратников стал Домом «Милосердный самарянин», за два года были открыты полноценная гимназия, детский сад, амбулатория, школа сестер милосердая, группа по внешкольной работе с молодежью, благотворительная столовая, иконописная мастерская, издательство и отдел социальной помощи неимущим. Сотни обездоленных русских людей, знавших, что при возвращении на родину их ждут сталинские лагеря, нашли здесь помощь и работу.
В первый же день после получения этого четырехэтажного здания, когда юные сотрудницы отца Александра расчищали на первом этаже завалы от разрушенных бомбой верхних этажей, среди битого кирпича и мокрой от дождя бумаги они обнаружили... маленькую металлическую иконку преподобного Серафима.
«Как она могла там оказаться? — задавался вопросом отец Александр. — Наверное, можно предположить, что в этом доме работала уборщицей какая-нибудь русская женщина-«остовка» и ей принадлежала эта иконка. Но для нас обретение иконки преподобного Серафима в немецком партийном доме — это было, безусловно, чудо и знак Божьего благословения». Перед образом был сразу отслужен молебен, и отец Александр решил, что храм в этом доме будет во имя преподобного Серафима.
Именно предстательством преподобного Серафима объяснял отец Александр то, что невозможное оказалось возможным, и в самых отчаянных условиях был создан почти идеальный образец целостного христианского служения. «Дело нашего Дома есть прежде всего желание исповедовать нераздельность жизни и попытка создать нечто на этом утверждении, — писал отец Александр в 1947 году. — Наше дело — это движение против общего течения, где Церковь хотя и почтенный, но все же лишь придаток к земным реальностям жизни. Это — стремление подчинить примату Духа и Церкви, насытить этим началом всякое наше дело, стремление воцерковить каждый наш шаг».
В конце 1940-х гг. отец Александр с семьей оказался в Нью-Йорке. Он привез с собой образ преподобного Серафима и, когда в 1950 г. основал новую русскую организацию, она получила название Свято-Серафимовского Фонда (Общества), по имени храма, который удалось открыть сначала в епископальной церкви на 99-й улице, а с 1965 г. — в собственном четырехэтажном доме на 108-й улице. И снова помощь беженцам («Это сейчас, когда в Америке получают статус «беженца», люди имеют разные социальные льготы и пособия, а нам — Displaced Persons — тогда дали по пять долларов в зубы, и живи как знаешь!»): летние детские лагеря, в которых изучалась история России и пелись русские песни, молодежные съезды, русский театр, оркестр, концертный зал имени Рахманинова, в котором даже пел однажды знаменитый тенор Николай Гедда, издательство, помощь студентам и — в центре всей этой жизни — Церковь.
Но и в Нью-Йорке мысли и чувства отца Александра были обращены не только к своей непосредственной пастве, но и к России. В Советский Союз направлялась, всеми правдами и неправдами, духовная литература. Одно время богослужения из храма преподобного Серафима передавались по радио, и их можно было услышать в СССР. Отец Александр особенно ценил свою переписку со священником Димитрием Дудко. Во время поездок в Нью-Йорк митрополита Таллинского, а затем Ленинградского Алексия ему удалось возобновить отношения со своим бывшим алтарником и будущим Патриархом. В 1978 г. отец Александр создал подготовительный комитет по празднованию 1000-летия Крещения Руси и в рамках этого комитета начал издавать журнал «Русское Возрождение». «Мы исповедуем Православную Церковь не только как благодатный организм нашего спасения, но и как творческую силу нашей истории», — говорится в его манифесте. «Журнал посвящается достижению великого русского церковно-земского примирения и согласия в России, в русской жизни и мысли». Когда отец Александр начал готовиться к празднованию 1000-летия Крещения Руси, известный деятель русского зарубежья Никита Струве написал ему письмо, в котором говорилось: «Зачем готовиться к тому, что станет таким страшным юбилеем — юбилеем того, чего больше нет». «Он один тогда.прозрел, что 1988 год станет поворотным моментом в истории нашей Церкви», — признавал позднее Струве.
Этот момент стал поворотным и в жизни самого отца Александра Киселева. В 1990 г. — во время Собора, избравшего нового Патриарха, — отец Александр и матушка Каллиста впервые после долгого перерыва приехали на Родину. В 1991 г. они участвовали в перенесении мощей преподобного Серафима Саровского в Дивеево. А с 1992 г. поселились в Москве уже окончательно. В этом был последний и немалый подвиг отца Александра. К этому возвращению он шел всю свою жизнь. Он хотел его всем сердцем. Но осуществить мечту, вернуться на родину и принять ее такой, какая она есть (а совсем не такой, какой мечталась она издалека), оказалось по силам далеко не всем. Когда в 1995 г. на 50-летие Дома «Милосердный самарянин» собрались в Нью-Йорке выпускники его мюнхенской гимназии, отец Александр в своем видеообращении к ним из Москвы сказал: «Тем, кто еще не был в России, очень советую побывать — почувствовать, ощутить невидимое и не отвернуться от многого видимого».
Он вернулся не один. Отец Александр перенес в Москву начатое в 1978 г. в Нью-Йорке издание журнала «Русское Возрождение». Он привез сюда внутреннее убранство своего Нью-Йоркского храма, иконостас которого стоит сегодня в университетском храме мч. Татианы. Отец Александр жил в Донском монастыре, окруженный десятками людей. Они приходили на заседания кружка православной культуры, который он вел до последних недель своей жизни. Люди шли поисповедоваться, поговорить о литературе или новостях за чаем, просто взять благословение. Все, приходившие к нему, купались в горячей доброте отца Александра и прикасались к удивительной русской культуре, носителем которой он был — культуре, основанной на непрерванной традиции церковной жизни и абсолютно свободной от свойственного, увы, иным эмигрантам желания «учить» всех живущих в России быть русскими.

Вот такая жизнь. Такое возвращение на Родину длиною в 92 года. Впрочем, Патриарх Алексий, говоря свое слово над гробом отца Александра, определил все эти поворотные этапы русской истории лишь как «обстоятельства». «Обстоятельства вынудили его эмигрировать, и он прошел длинный и тяжелый путь эмиграции, который проходили многие и многие наши соотечественники», — сказал Предстоятель Русской Церкви. — Обстоятельства позволили отцу Александру вернуться на Родину». За этими словами — не только и не столько нежелание, стоя над гробом дорогого человека, вдаваться в исторические оценки. В этом есть и весомое обобщение: и войны, и становления, и падения режимов оказываются лишь «обстоятельствами» в жизни человека и пастыря, стоящего уже за порогом вечности.
И еще одно — немаловажное, но лишь «обстоятельство». Личность отца Александра плохо вписывалась в юрисдикционные разделения Русской Церкви, а повороты его жизненного пути пересекали во многом искусственные границы государств и юрисдикций. Он начинал свое служение в Эстонской Апостольской Православной Церкви, продолжал его в европейском Экзархате Митрополита Евлогия, а в Германии военного времени пользовался поддержкой Зарубежной Церкви. В Соединенных Штатах он служил в Русской Православной Митрополии, а когда она в 1971 г. получила автокефалию и стала Православной Церковью в Америке, отец Александр, желая по-прежнему служить Русскому Православию, перешел в Русскую Православную Церковь Зарубежом. В начале 1990-х гг. он открыто осудил политику Зарубежного Синода в России, где РПЦЗ начала создавать параллельную юрисдикцию. Его общение с Патриархом Алексием и другими священнослужителями Московского Патриархата оказалось неприемлемо для священноначалия РПЦЗ. Отец Александр вернулся в Американскую Церковь, но, живя в Москве и служа в московских храмах, воспринимался всеми как русский, а никак не американский священник. Отец Александр болезненно переживал церковные разделения и горячо молился о воссоединении Русской Церкви. «Я «верую во едину Святую, Соборную и Апостольскую Церковь», верую в святость Православия, а не в ту или другую юрисдикцию. Юрисдикционная борьба среди православных русских людей особенно преступна сейчас. Сейчас время подражать нашим предкам, жившим в Смутное время, когда весь народ от именитых до простых, со своими священниками и епископами, встал на спасение Отечества. Дело Церкви в такие ответственные дни — вдохновлять и объединять народ ради спасения родной страны, верой и правдой служа единству под духовным главенством Святейшего Патриарха Московского и всея Руси».
Удивительным образом жизнь и смерть отца Александра не только прошла через разделения, но и объединила Русскую Церковь. Когда отец Александр умирал, за него молились епископы и Русской Православной Церкви, и Американской Церкви, и Русской Зарубежной Церкви.

Андрей Золотов-Светозаров
«Московский церковный вестник», 2001, № 19 (225)
(публикуется с сокращениями)