VII. Больница монашеcко-странноприимная и кладбища

Кладбище явилось в лавре, разумеется, с первым в ней покойником, а больница в собственном смысле слова (после больницы в несобственном смысле слова – для «старичков», о которой см. выше, с. 217) заведена в ней только в весьма недавнее сравнительно время. Но не имея никакой связи по времени, или хронологической, они имеют тесную связь между собою по существу: лежащий в больнице должен помышлять о кладбище, и большая часть лежащих в больнице действительно и отправляется на кладбище.
До Петра Великого у нас совсем не было врачей (за исключением врачей иностранных, которые выписывались из-за границы для самих государей), а поэтому вовсе не могло быть у нас и больниц в собственном смысле слова. Со времени Петра Великого, заведшего обучение медицине при трех учрежденных им главных военных госпиталях – Московском, Петербургском и Кронштадтском, – у нас явились свои врачи. Но в продолжение всего ХVIII столетия, несмотря на основание в 1755 году Московского университета с медицинским факультетом, размножение числа врачей шло весьма небыстро, вместе с чем весьма небыстро могли размножаться в России и больницы. Первый врач явился в лавре не столько для самих монахов, сколько для учеников заведенной в ней семинарии. Этот семинарский врач упоминается под 1747 годом (в ведомости расходов лавры на сей год, причем о большой еще редкости врачей у нас в то время дает знать огромное получавшееся им жалованье – 400 рублей в год против 230 рублей, которые получали ректор и префект)[1]. Но после приобретения врача далеко не вдруг явились больницы, и именно спустя очень значительное время после сего явилась больница семинарская, и спустя довольно значительное время после семинарской больницы явилась больница монастырская: первая заведена была в 1797 году, а вторая – после первой (с 1814 г. ставшей больницею академическою), в 1828 году. Монастырская больница помещена была в Донском, или Варваринском, корпусе.
При самом преподобном Сергии и долгое время после него, до 1556 года, братские келлии стояли в монастыре довольно тесным четвероугольником вокруг Троицкого собора. Должно со всею вероятностию думать, что братия монастыря и сторонние лица, желавшие погребаться в монастыре, были погребаемы не по-за кельями, или, так сказать, на задворках монастыря, а внутри четвероугольника келей, вокруг церкви, и что вышли из этого четвероугольника келей лишь тогда, когда уже совсем не стало в нем места (известны некоторые примеры погребенных в монастыре до 1556 г. в таких местах, которые должны были приходиться вне четвероугольника)[2]. Когда в 1556 году братские келлии были отодвинуты к стенам монастыря и когда между тем число мирян, желавших погребаться в монастыре, очень увеличилось, то, можно сказать, весь монастырь, за исключением северной его стороны, превратился в одно сплошное кладбище. В XVI–ХVII столетиях весь монастырь, за исключением северной стороны, на которой были монастырские житницы, дворец государев, Оружейная палата и кузница, покрыт был рядами могил, между которыми оставались только дороги для прохода (представляла из себя сплошное кладбище и вся та обширная площадь, которую заняла построенная в конце ХVII столетия нынешняя трапеза, ибо она была поставлена не на месте прежнего корпуса келей – линию последнего указывает остающийся от него Варваринский корпус, – а впереди, на незастроенной и сплошь занятой могилами площади перед корпусом).
Оставался монастырь сплошным кладбищем и до не особенно давнего времени. И однако вовсе почти совсем нет в нем теперь надгробных памятников не только древних, но и старых. Простое объяснение сего есть то, что он очищаем был от памятников. В 1722 году (12 апреля) Петром Великим был выдан указ, чтобы у приходских церквей и в монастырях надгробные каменья сравнять с землей, и во исполнение сего указа должно было последовать очищение монастыря от памятников. После Петра, когда указ его пришел в забвение, монастырь снова сделался было сплошным кладбищем. Но новое очищение его от памятников, по предписанию ли высшего начальства или сам собою и только по дозволению митрополита, произвел наместник Антоний в начале своего наместничества, когда он вообще очищал монастырь от грязи, доставшейся ему от его предшественника.
В настоящее время в монастыре четыре кладбища – у Смоленской церкви, у Успенского собора, с восточной стороны Духовской церкви, и по южной стороне трапезы против Михеевской церкви. Три последних кладбища суть старые кладбища (середнее из них, у Духовской церкви, остается без особой ограды), а первое кладбище есть новое, устроенное в начале сороковых годов ХIХ века. Несколько старых надгробных памятников сохранилось на Успенском кладбище (против западной половины южной стены)[3].
В прежнее время именитые и богатые люди имели великое усердие к тому, чтобы быть погребенными в Троицком монастыре, у преподобного Сергия. Вследствие сего в Троицком монастыре было погребено по тому или другому количеству лиц из множества знатных родов. Но людей известных исторически погребено у Троицы очень немного. Из старого времени можем назвать четверых. Это, во-первых, князь Дмитрий Тимофеевич Трубецкой, сначала слуга Тушинского царька, а потом товарищ князя Пожарского по освобождению Москвы от Поляков, скончавшийся 24 июня 1625 года и погребенный под западной папертью Троицкого собора (в третьей от входа с юга палатке)[4]. Во-вторых, Прокопий Петрович Ляпунов, убитый казаками под Москвой 22 июля 1611 года, сначала погребенный в Москве при Благовещенской церкви, на Воронцовом поле, а к Троице перевезенный сыном (а может быть, и по распоряжению царя Михаила Федоровича, ибо вместе с ним перевезен и погибший вместе с ним его защитник от казаков Иван Степанович Ржевский) в 1613 году; могила его находилась у паперти Успенского собора, которая была у сего последнего с западной стороны и именно во втором ряду на правой руке от лестницы на паперть, бывшей с южной стороны (в одном XVII века списке надгробных надписей читается: «идучи из паперти церкви пречистыя Богородицы, т. е. Успенскаго собора, у лестницы, на левой стороне род Булатниковых; в другом ряду от мосту, т. е. от той же лестницы, Дмитрий Федорович Скуратов, представися 136 (1627) году ноября в 26 день, Прокофей Ляпунов да Иван Ржевской, убиты 119 (1611) года, июля в 22 день»). В-третьих, боярин Михаил Борисович Шеин, мужественно защищавший Смоленск от Сигизмунда в 1609–1611 годах, но в 1634 году (28 апреля) за неудачное ведение войны против сына Сигизмундова Владислава казненный (по мнению некоторых – несправедливо) как изменник; его могила находилась подле алтарной стены Духовской церкви[5]. В-четвертых, правнук предшествующего, боярин и полководец Петра Великого Алексей Семенович Шеин, скончавшийся 12 февраля 1700 года; его могила находилась близ могилы прадеда. Из новых известных людей можем назвать одного – Ивана Сергеевича Аксакова, скончавшегося 24 января 1886 года; могила его на Успенском кладбище. Из людей известных не вообще, а в сфере духовной может быть назван протоиерей Петр Спиридонович Делицын, бывший профессором академии в продолжение 45 лет и скончавшийся 30 ноября 1863 года; могила его также на Успенском кладбище (о других академических см. в главе X, академическое кладбище)[6].

Примечания

1. При враче (лекаре) бывали для обучения лекарскому искусству из семинаристов три человека, которым по их окладам полагалось – не видно, всем вместе или каждому порознь, – 44 рубля. В реестре состоящим за лаврою дворовым местам, садам и пр. от 27 октября 1768 года упоминается "лекарский двор с огородом", который по плану лавры 1779 года находился на Переяславской улице, на левой руке идя от монастыря, первым выше Белого пруда (где теперь недавно купленный монастырский дом).
2. Преподобный Михей, скончавшийся ранее самого преподобного Сергия, нет сомнения, погребен был Сергием вблизи Троицкого собора. Если же после палатка его оказалась в некотором отдалении от собора, то со всею вероятностию должно понимать это так, что когда преп. Никон приступил к строению каменного собора, то перенес кости Михея на новое место.
3. У одной старой сохранившейся надгробной каменной плиты отпилен верх, вершка 4 ширины, и лежит у плиты отпиленный, будучи к ней приставлен. Об этом памятнике с отпиленным верхом ходит легенда. Говорят, под ним похоронен человек, которого Петр Великий хотел за что-то ошельмовать мертвого, и что для этого его ошельмования и приказал отпилить верх у его памятника. К возникновению легенды для объяснения странного обстоятельства, что отпилен верх у плиты, нужно думать, подало повод то, что под плитой погребен Лопухин. Но погребенный под плитой Лопухин не отец царицы Евдокии Федор Абрамович и не брат Абрам Федорович (первый и второй с детьми погребены в Московском Андрониковом монастыре), а дед Абрам Никитич, в схимном иночестве Александр, скончавшийся 2 августа 1685 года, то есть за четыре года до женитьбы Петра на Евдокии, и шельмовать его последнему было совершенно не за что. Надпись, находящуюся на плите, см. в Вивлиофике (т. XVI, с. 322) и в надписях Троицкой Сергиевой лавры, изданных архим. Леонидом (№ 146). Относительно странного обстоятельства, что отпилен верх у плиты, вероятно думать, что почему-нибудь и для чего-нибудь был надпилен верх у нее, что в щель попала вода и что зимой и разорвало морозом надпиленное место. Покойный И. М. Снегирев, не знавший о надписи на плите, передает в своих Путевых записках о Троицкой лавре вариант легенды о ней: "на южной стороне Успенскаго собора у одного надгробнаго камня над схимником из стрельцев отпилен и приставлен приголовок онаго в царствование Петра I" (с. 34 нач.).
4. А. Н. Муравьев в первом издании своего "Путешествия по святым местам русским", напечатанном в 1836 году, говорит, что для высоких дум и великих воспоминаний наместник Антоний послал его под своды Трапезной церкви, на гробы подвижников земли русской – великого и несчастного защитника Смоленска боярина Михаила Шеина и славного освобождением Москвы князя Дмитрия Трубецкого (с. 59). Что касается Шеина, то нужно понимать дело так, что наместник, сняв его памятник с его могилы, положил его (памятник) под галлереей Трапезной церкви; но памятник Трубецкого, погребенного под трапезой Троицкого собора, наместник не имел никакой причины выносить из-под трапезы собора, где он и теперь находится, и должно думать, что А. Н-ч присоединяет Трубецкого к Шеину просто для того, чтобы представлять себя размышляющим не над памятником одного знаменитого человека, а над памятниками двоих (если только не было так, что памятник выносим был из-под трапезы Троицкого собора временно, по случаю починки или переделки находящихся под ней палаток).
5. О нем см. в "Истории" С. М. Соловьева (т. IX, с. 236) и в "Русской старине" (1898, декабрь) статью Д. И. Иловайского.
6. О погребенных в лавре см. "Список надгробий Троицкого Сергиева монастыря, составленный в ХVII веке", напечатанный Ундольским во 2-м номере Чтений Общ. Истор. и Древн. Росс. за 1846 г. и перепечатанный архим. Леонидом в числе приложений (№ VIII) к "Историческому описанию Свято-Троицкия Сергиевы лавры" А. В. Горского, и "Список погребенных в Троицкой Сергиевой лавре от основания оной до 1880 года" (Москва, 1880). Михаил Глинский, дядя Елены Васильевны, жены великого князя Василия Ивановича, похоронен у Троицы (Карамзин, т. VIII, с. 10 нач.).

Форумы